lexass.spb.ru

Очень длинная неделя

Телеграмма пришла рано утром. Секретарь директора цирка расписалась в
книге реестров и, возвращая книгу почтальонше, удивленно спросила:
- А где же остальная почта, Анна Марковна?
- Остальная будет позже, - сказала Анна Марковна. - Это срочная...
Проставьте время, Зиночка!
Анна Марковна ушла, мягко ступая лыжными ботинками, а Зиночка распе-
чатала телеграмму.
Она бросилась было в кабинет директора, но вспомнила, что директора
еще нет, и побежала вниз по лестнице. Выскочив в холодное круглое фойе и
не найдя там никого, Зиночка отдернула занавес центрального прохода в
зрительный зал.
На манеже женщина в бигуди, свитере и комбинезоне с лямками учила ма-
ленькую испуганную собачку делать сальто-мортале.
- Валентина Петровна! - крикнула Зиночка, и купол тревожно повторил
ее крик. - Карцев не приходил?..
- Что вы, Зиночка! - певуче ответила женщина, и собачонка присела от
страха. - Они с одиннадцати...
Зиночка опять побежала к себе наверх. На последних ступеньках лестни-
цы она увидела спину директора.
- Николай Константинович! - задыхаясь, сказала Зиночка. - Николай
Константинович...
Директор обернулся.
- Здравствуйте, Зинаида Ивановна, - сказал он. - Почта была?
- Была почта! - отчаянно выкрикнула Зиночка. - Такая почта!..
- Какая такая?.. - спросил директор и увидел в Зиночкиных руках дро-
жащий листок.
- Дайте сюда. - Директор осторожно взял телеграмму.
Он пробежал глазами по строчкам:
- Господи... черт возьми... Что же теперь делать?.. Как же ему ска-
зать?..
Директор растерянно посмотрел вокруг себя:
- Он не приходил?
- Нет. У него репетиция с одиннадцати...
- Зиночка, - сказал директор и застегнул пиджак на все пуговицы. -
Немедленно позвоните к нему в гостиницу, ничего не говорите, скажите,
что я вызываю его срочно к себе.
- В каком он номере?
- Узнайте у Гефта... Он их расселял. Если Гефта нет, просто позвоните
администратору гостиницы...
Гефта не было. Зиночка позвонила в гостиницу и спросила у администра-
тора, в каком номере живет Карцев Александр Николаевич.
- Александром Николаевичем столько девиц интересуется, - раздраженно
сказал администратор, - что мы уже устали отвечать на их вопросы.
- Я вам не девица! - крикнула Зиночка в трубку. - Я секретарь дирек-
тора цирка!..
- Простите, - сказал администратор. - Я не знал. Карцев проживает в
четыреста тридцатом.
Зиночка опять набрала коммутатор гостиницы и попросила четыреста
тридцатый.
- Алло, - раздался хриплый голос Карцева.
- Шура... - сказала Зиночка.
- Ларка! Это свинство! - вдруг сказал Карцев. - Ты же знаешь, что у
меня в одиннадцать репетиция, а я только что лег. Какого черта?
Зиночка захлебнулась от злости и жалости к самой себе.
- С вами говорит секретарь директора цирка, Зинаида Ивановна!
- Зи-ноч-ка! - удивленно пропел Карцев и закашлялся. - Ради бога, из-
вините...
- Шурик, - быстро сказала Зиночка, и ей опять захотелось плакать. -
Немедленно явитесь к Николаю Константиновичу!
- Зинуля, позвоните лучше Славину, - сказал Карцев, и было слышно,
как он зевнул. - Весь вчерашний скандал с этим кретином по технике безо-
пасности выеденного яйца не стоит...
- Шура! - закричала Зиночка. - Немедленно приходите в цирк. Никакая
здесь не техника безопасности!..
Карцев пришел минут через пятнадцать.
- Что стряслось? - тихонько спросил он и сунул Зиночке шоколадку.
Зиночка ничего не ответила и указала на кабинет директора. Карцев по-
жал плечами и постучал в дверь.
- Ты лети, - сказал директор цирка. - Тебе сейчас важно быть там... Я
позвонил в Ленинград Соловьеву... Что нужно будет, заминка какая-нибудь
- сразу к нему. У него знаешь какие связи...
Директор нажал кнопку, и в кабинет вбежала Зиночка, пугливо глядя на
Карцева.
- Закажите мне Ленинград. Срочный, - сказал директор.
Всю дорогу от города до аэродрома в ушах Карцева стоял голос цирково-
го экспедитора Гефта, который доставал Карцеву билет в Ленинград.
- Ну и что, что факт смерти на заверен! - кричал Гефт и потрясал те-
леграммой. - Ну и что? Смотрите на нее! Факт смерти ей не заверен!.. Не
дай вам бог получить такой незаверенный факт!.. Чтоб вы всю жизнь не
имели таких телеграмм!.. Мы снимаем лучший номер с программы, и мы не
спрашиваем, заверен факт или не заверен!.. Что вам нужно заверять, что,
я вас спрашиваю?!..
...Карцев не любил Веру. Он разошелся с ней года три тому назад и с
удовольствием рассказывал о прекрасных отношениях со своей бывшей женой.
Это заметно выделяло его из общего числа разведенных, которые кляли сво-
их жен и выставляли напоказ свое холостячеетво, возвращенное, наверное,
дорогой ценой.
А отношения были действительно хорошие. И Карцев и Вера словно осво-
бодились из длительного безрадостного заключения и теперь были по-хоро-
шему благодарны друг другу. Они наперебой заботились о Мишке, который то
несколько месяцев ездил по циркам с Карцевым, то отдыхал с Верой где-то
на юге. Мишку это чрезвычайно устраивало. И только одного Мишка никак не
мог уразуметь: когда же они опять станут жить все вместе - папа, мама и
он, Мишка? Мишке было шесть лет.
Боже мой, что же теперь делать?.. Как же это все произошло? Что же
там такое случилось?.. А может быть, ошибка?.. Может быть, все это ошиб-
ка?.. И Карцев вдруг с холодным отвращением понял, что он никакой ошибки
не хочет. Фу черт! Какая дрянь в голову лезете.. Надо же!..
- Полет состоит из взлета и посадки, - сказала бортпроводница. - И
продлится всего пятьдесят минут. Поэтому просим вас воздержаться от ку-
рения до прибытия в аэропорт назначения.
Курения - назначения... Аэропорт - аэроторт... Нет, напрасно их наз-
вали бортпроводницами. "Стюардессы" лучше. "Бортпроводница" - это что-то
наглухо застегнутое. Хорошие у нее ноги, у этой бывшей стюардессы, ныне
бортпроводницы... У Веры очень хорошие ноги. Длинные, красивые ноги у
Веры...
- Конфетку не хотите?
- Нет. Спасибо.
На шее у бортпроводницы висела тоненькая золотая цепочка. Крестик
там, что ли?
- Это чей экипаж? - спросил Карцев. - Аэропорта отправления или аэро-
порта назначения?
- Назначения, - улыбнулась бортпроводница. - Возьмите конфетку.
- Спасибо. Не хочу.
Не хочу ни о чем думать! Ничего не хочу...
Десять лет тому назад Карцев стоял на балконе бассейна и тоскливо
смотрел в дрожащий зеленоватый кафель дна. Над кафелем то и дело проплы-
вали разноцветные шапочки, оставляя за собой трехсекундный белый бурун
вспененной воды. Это мешало Карцеву созерцать тихую дрожь зеленого кафе-
ля, и Карцев лениво злился. Он уже давно ждал Юрку Самохина, тренера по
прыжкам в воду. Карцев еще тогда в цирке не работал. Он уже был мастером
спорта по акробатике и учился на последнем курсе института физкультуры.
И когда наконец подошел Юрка, Карцев обернулся к нему и сказал:
- Ну ты даешь, кореш... Сколько можно? Час, два, но не три ведь...
Всему есть предел.
Юрка стал оправдываться, говоря, что старший тренер, такая собака,
требует отчетность, документацию, списки разрядников и сам не знает, че-
го хочет... Например, только сейчас говорил сорок минут про то, как ме-
тодически правильно строить секционные занятия, будто, кроме него, никто
ничего не знает, будто все лопухи, ушами не шевелят и мышей не ловят...
Будто он один на всем свете знает, как нужно учить в воду прыгать...
Карцев тоскливо разглядывал высокую длинноногую пловчиху без шапочки.
Все были в шапочках, в она без шапочки. Только поэтому он и обратил на
нее внимание.
- Это кто? - спросил Карцев.
Юрка, обрадованный тем, что его задержка автоматически прощается, су-
етливо зашептал в ухо Карцеву:
- Углядел, да? Будь здоров!.. Верочка Сергиевская, из Москвы... Не-
давно к нам перевелась. Представляешь? С третьего курса инфизкульта на
первый курс медицинского!..
- Перворазрядница?
- Что ты! Мастер!.. В первой пятерке Союза!..
- Чего это ее из столицы к нам, в колыбель революции, потянуло? - ле-
ниво спросил Карцев.
- По личным мотивам, - значительно ответил Юрка. - Ну, идем?
- Идем.
В этот вечер они были приглашены в дом одной парикмахерши, родители
которой уехали на дачу. Парикмахерша обещала привести подругу...
Ведь все было так хорошо! Так вроде бы все наладилось... Даже размен
квартиры, ради которого Карцев в прошлом году прилетел из Иркутска, и
тот прошел тихо, спокойно, даже с некоторым налетом пижонства. Карцев и
Вера весело ездили по коммунальным квартирам, осматривали комнаты, под-
шучивали друг над другом, были предупредительны, любезны и так несерьез-
но и мило сообщали о причинах размена, что недоверчиво-любопытные квар-
тирные старушенции становились еще более недоверчивыми и даже предста-
вить себе не хотели, что два таких хороших человека не могли ужиться в
отдельной квартире с ванной и телефоном. Вера была обаятельна и уступчи-
ва, Карцев остроумен и широк, и им обоим нравилось производить такое
впечатление на посторонних. А за всем этим у Карцева и, пожалуй, у Веры
стояла густая тоска и безумное желание скорее, скорее разъехаться и на-
конец начать все сначала...
- Пристегнитесь ремнями, - сказала бортпроводница Карцеву. - Скоро
посадка. Конфетки не желаете?
- Не желаю, - ответил Карцев и послушно пристегнулся ремнями. - Я и
посадку не желаю...
- Так в авиации не говорят, - строго сказала бортпроводница.
- Простите меня, пожалуйста... Это я, наверное, не про посадку.
Вера вообще обладала способностью нравиться посторонним людям. И поэ-
тому во всех их семейных неурядицах знакомые винили Карцева, его легко-
мыслие, непрактичность, разбросанность. Да мало ли в чем обвиняли Карце-
ва! Дома же Вера была человеком жестким и недобрым. Даже ее мать, кото-
рую Вера вызвала из Москвы, когда родился Мишка, боялась ее и частенько
тихо поплакивала. Изредка старуха напивалась и тогда плакала громко, с
криками, угрозами, с обещаниями плюнуть всем в харю и завтра же уехать в
Москву! К старшей дочери, к Любочке. Люба и маленькой была тихой и доб-
рой, не то что эта злыдня, которая, смотрите пожалуйста, уселась на ди-
ване, как ворона на мерзлом дерьме, сунула в рот папироску, и страдания
матери ее и не касаются вовсе!.. Нет! Завтра же к Любе!..
Но наступало утро, и притихшая старуха затевала грандиозную оправда-
тельную уборку, перестирывала все Мишкино барахлишко и уже к концу дня
страдальчески охала и демонстративно искала по всей квартире валидол...
Любу, наверное, тоже вызвали...
Она была замужем за Колей Самарским, полковником, преподавателем ка-
кой-то военной академии. И Любе и Коле было по сорок, но Коля выглядел
моложе и был красив той породистой, интеллигентной красотой, которая не-
ожиданно встречается в самых простых семьях.
Жили они образцово: Люба работала экономистом в одном техническом из-
дательстве, Коля готовил докторскую диссертацию и знал все, что должно с
ним произойти в ближайшие несколько лет. Зимой они регулярно ходили на
лыжах, а летом отдыхали на юге. И, несмотря на то что каждая такая лет-
няя поездка заставляла Колю влезать по уши в кассу взаимопомощи, Коля
был доволен и рад за себя и за Любу. К Карцеву Коля относился просто и
благожелательно. Ему нравилось, что Карцев артист цирка, и Коля подолгу
и с интересом расспрашивал Карцева о том о сем... В чем-то Коля даже за-
видовал Карцеву. То ли тому, что Карцев подолгу живет один, без жены, то
ли постоянной возможности Карцева к "перемене мест", то ли ежевечернему
зримому признанию успеха Карцева, то ли еще чему. Однако Карцев яснее
ясного понимал, что, если бы Коле предложили поменяться положением с
ним, с Карцевым, Коля отказался бы наотрез. И не потому, что Коля любил
свою науку больше всего на свете, а просто потому, что Колино положение
солиднее, звание убедительнее, перспективы яснее, да и что душой-то кри-
вить - денег больше... А деньги были очень нужны! Не Коле. Любе. Они
нужны были на новую мебель, на немецкую кухню, на какие-то потрясающие
замшевые туфли, на дорогой финский костюм для Коли, на тысячи разных не-
обходимых мелочей.
Ни жадности, ни бабского накопительства - все в дом, все в дом! - у
Любы не было. Она искренне считала, что положение обязывает и что если
жить, так не хуже других. Поэтому вечные нехватки денег у Веры и Карцева
Люба воспринимала без сожаления, называя это "неумением жить".
Вера была часто должна Любе. Карцева это нервировало и раздражало, он
незаслуженно восстанавливался против Любы и при посещении их дома, из-за
боязни показаться бедным родственником, вел себя фальшиво, с каким-то
дурацким веселым превосходством и преувеличивал свои настоящие, а тем
более будущие заработки. По всей вероятности, Веру мучило то же самое,
потому что она невольно подыгрывала Карцеву во всем и даже позволяла се-
бе вслух иронизировать над своей "затянувшейся полосой временных затруд-
нений".
В такие минуты Карцев был благодарен Вере, хотя и знал, что пройдет
час-другой, они останутся с Верой вдвоем, напряжение спадет, защищаться
будет не от кого и от "затянувшейся полосы временных затруднений" не ос-
танется никакой иронии. Вера будет плакать и говорить злые и обидные
слова. А если Карцев неосторожно попробует ей напомнить, что она еще
вчера смеялась над суетливым мещанским благополучием какой-нибудь там
Мирочки Шевелевой, Вера станет некрасивая и обязательно закричит, что
он, Карцев, ей вообще никакого благополучия создать не может. Пусть-ка
он попробует заработать столько, сколько зарабатывает Мирочкин муж! И
тогда Карцев тоже закричит, что Мирочкин муж жулик и ворюга, а он, Кар-
цев, воровать не пойдет, даже если им придется сдохнуть с голоду!
Он, наверное, скажет что-нибудь еще - неумное и не обидное для Веры и
мучительное для самого себя. Потом он будет молча проклинать себя за то,
что женился на Вере, на женщине старше себя, которая просто плохо к нему
относится. Он будет завидовать Мирочкиному мужу, вовсе не жулику и не
ворюге, а милому глуповатому Мите Шевелеву, конструктору какого-то не
очень таинственного ОКБ...
- Вам куда? - спросил шофер такси.
- На Васильевский... - сказал Карцев.
- Не возражаете прихватить кого-нибудь по дороге?
- Пожалуйста.
Шофер открыл дверцу и крикнул в длинную очередь:
- Кому на Васильевский?..
Правильно. Нужно ехать именно на Васильевский... Не домой, а именно
на Васильевский, где после развода Вера жила с матерью и Мишкой. Мишка
там, и нужно ехать туда.
Открыла теща. Глаза ее сразу же наполнились слезами. Она обняла Кар-
цева, повисла на нем и слабо закричала:
- Шуренька!.. Шуренька!.. Пропала моя доченька, пропала!..
Карцев беспомощно погладил ее по голове:
- Тихо, тихо, мама... Мишку напугаете...
Теща всхлипнула и застонала:
- Сидит, маленький, сиротинушка моя, да все про мамочку спрашивает!..
Карцев почувствовал, что теща врет. Он отстранил ее и пошел в конец
длинного коридора. Он шел, и за его спиной тихонько приоткрывались двери
соседних комнат.
Когда Карцев распахнул дверь, Мишка растерянно улыбнулся и слез с ди-
вана. Он стоял загорелый, коротко постриженный и поэтому немного чужой.
Карцев шагнул вперед, и что-то горячее подступило к глазам и перехватило
горло. Мишка стал расплываться и терять очертания. Карцев судорожно втя-
нул сквозь стиснутые зубы воздух и, спасая себя, подхватил Мишку на ру-
ки.
- Папа... - сказал Мишка и затрепыхался.
Но Карцев еще сильнее прижал его к себе и зарылся лицом в несвежую
Мишкину рубашонку. Мишка затих, и Карцев слушал, как мелко и часто сту-
чало его сердце...
В субботу Вера отпросилась у своего шефа - заведующего кафедрой нев-
ропатологии профессора Зандберга - за час до общего окончания работы.
Зандберг сидел в ординаторской и пил холодный чай вприкуску. Рукава
халата у него были закатаны по локоть, открывая толстые веснушчатые ру-
ки, густо поросшие седыми волосами.
- Что-нибудь дома? - спросил Зандберг. - Мишка заболел?
Он любил Веру и считал ее самым способным аспирантом на кафедре. Ему
нравилось, что Вера мастер спорта по плаванию, и он часто этим хвастал-
ся.
- Тьфу, тьфу... - сплюнула Вера. - Слава богу, его нет в городе.
- Почему "слава богу"? - удивился Зандберг.
- Пыль, жара...
- Он опять гастролирует по циркам? С вашим... бывшим?
Вера улыбнулась:
- Нет. Они с мамой в Осташкове. На Селигере...
- А-а-а... - протянул Зандберг. Ему было жарко, скучно и хотелось по-
говорить. - Так куда же вы торопитесь?
Вера посмотрела на часы.
- Давид Львович, если вы еще хоть раз скажете "а-а-а...", то мне бу-
дет некуда торопиться. Я повсюду опоздаю...
- У вас роман? - спросил Зандберг и вкусно захрустел сахаром.
- Ох, если бы!.. - вздохнула Вера и стала снимать халат. - Я еду на
рыбалку.
Зандберг с уважением посмотрел на Веру. Ему всю жизнь хотелось ездить
на рыбалку, жечь ночью костер в лесу и по утрам дрогнуть в провисшей от
сырости палатке. И он никогда этого не делал.
- У вас роман... - с завистью сказал Зандберг.
Нет, конечно, это был не роман...
Берта, или, как ее называли, Большая Берта, давняя приятельница Веры,
наконец вышла замуж. Этот факт всем казался невероятным. В том числе и
самой Берте. Ее устрашающие размеры и ничем не прикрытое желание выйти
замуж сегодня, сейчас, немедленно, сию минуту и за кого угодно удержива-
ли мужчин даже от элементарной вежливости. Ей просто не рисковали подать
пальто. И поэтому, когда Берта наперекор всему все-таки вышла замуж, она
стала таскать своего мужа ко всем друзьям и знакомым. Во-первых, для то-
го, чтобы насладиться так горячо и давно желаемыми поздравлениями, а
во-вторых, чтобы показать мужу, как она любима и почитаема в так называ-
емых "приличных" домах. А так как к Берте все относились действительно
хорошо, то уже через полторы недели муж Берты - пухлый тридцатилетний
Алик - почти оправился от потрясения, вызванного собственной женитьбой.
Ему нравились друзья Берты - врачи, юристы, актеры. Он уважал значи-
тельность их положений и чуточку презирал за отсутствие свободных денег.
Алик был мясником.
Берта таскала Алика за собой повсюду, и у Веры они бывали чаще, чем у
других. Однажды Алик привел знакомого - полупьяного тихого хоккеиста Се-
режу Рагозина. Алик молол глупости, Берта шумно хохотала, а Рагозин мол-
чал и смущенно покачивал головой. И только в конце вечера он увидел над
столом давнишнюю фотографию Карцева и удивленно спросил:
- Это что, Карцев?
- Вы его знаете? - спросила Вера.
- Он сейчас в цирке работает... - сказал Рагозин.
- Он ей будет рассказывать! - крикнул Алик, и Берта захохотала.
Рагозин непонимающе посмотрел на Алика.
- Это мой муж, - сказала Вера. - Карцев мой бывший муж.
- Она же Карцева! - крикнул Алик. - Понял? Карцева!..
Потом Алик и Берта еще несколько раз приходили с Рагозиным, в потом
Рагозин пришел один и весь вечер рассказывал Вере о том, как он играл в
команде мастеров и как это было хорошо, а теперь "стучит" в простой и
бедной заводской команде, и как это плохо. Он и не скрывал, что все эти
грустные превращения произошли с ним из-за водки, и горько сетовал на
приятелей, на болельщиков и на самого себя. Рагозин был еще моложе Кар-
цева, и Вера тоскливо думала, что ей, видно, всю жизнь придется шефство-
вать и идти впереди. А ей хотелось идти сзади, след в след, подчиняясь
умной и сильной воле, и чувствовать себя женщиной. Не мужественной жен-
щиной, а просто женщиной... Мужественной она уже была. Хватит.
А еще через несколько месяцев Рагозин привел к Вере хорошенькую де-
вочку лет двадцати с намазанными глазками. Он вывел Веру на кухню и ска-
зал, что хочет жениться на этой девочке. Вера и пожалела Рагозина, и об-
радовалась. Ей казалось, что Рагозину нужна не такая жена, такие у него
уже, наверное, были. Но все же она была рада. Сложившиеся к тому времени
отношения между нею и Рагозиным так и останутся приятельскими, и, может
быть, в этом залог спокойствия Веры.
Рагозин женился и теперь все вечера просиживал у Веры уже с женой. Он
почти не пил и, казалось, был всем доволен. Понимал ли он тогда всю
двойственность положения или не понимал, черт его знает! Иногда, в самый
неподходящий момент, глядя на то, как Рагозин сидит в кресле и читает,
пришептывая и шевеля губами, Вере хотелось подойти к нему, обнять и по-
тереться щекой о его большие обветренные руки. Но рядом сидело хоро-
шенькое существо, и только оно одно имело право тереться щекой о его ру-
ки и класть голову на его плечо...
И Вера говорила себе, что она просто старая одинокая дура и, если ей
уж так хотелось всего того, на что сейчас имеет право эта девочка с чет-
ко проглядывающей зверушечьей хищностью, она, Вера, могла получить нам-
ного раньше - стоило только шевельнуть пальцем. Теперь поздно, и слава
богу. В конце концов все твои достоинства в тридцать три никому не нуж-
ны. Нужны недостатки в двадцать. Недостатки двадцатилетних очень удобно
объяснять и прощать...
Часа за два до разговора Веры с Зандбергом в клинику позвонил Раго-
зин.
- Вер... А Вер... Поедем на рыбалку?.. - слегка заикаясь, сказал он.
- Опять дома худо? - спросила Вера, и в эту минуту ей вдруг до боли
захотелось увидеть Карцева, услышать его голос, смех, шаги... И Мишку,
который так похож на Карцева.
Рагозин промолчал.
- Ну что ты молчишь? - раздраженно сказала Вера. - Говори что-нибудь!
- Ну поедем, Вер... - тоскливо сказал Рагозин.
Последние полгода ему было очень плохо. В доме творилось черт знает
что, и Рагозин опять начал пить. Его отчислили с тренировочных сборов и,
кажется, выгнали с работы.
- Хорошо, - сказала Вера. - Я буду на вокзале в три часа.
- Нет, Вер... - слабо запротестовал Рагозин. - Поздно. Давай подгре-
бай к часу... А то опять лодку не достанем. Этот хрыч их в один момент
раскассирует... Он за "маленькую" удавится.
- А ты? - зло спросила Вера и тут же пожалела Рагозина.
Рагозин чуточку помолчал и тихо сказал:
- Давай к часу... А, Вер?..
В понедельник Вера не пришла в клинику. Во вторник тоже. В среду
Зандберг сам позвонил к Вере домой. Соседи ответили, что ее нет дома с
субботы. В субботу она прибежала раньше, чем обычно, переоделась - будто
за город собиралась ехать, - пошарила в почтовом ящике и умчалась, ска-
зав, что ее не будет до завтрашнего вечера.
На кафедре начался переполох. Зандберг звонил в милицию и выкрикивал
в трубку свои титулы; ординаторы и ассистенты растерянно припоминали
все, что составляло известное им Верино существование, по углам судачили
санитарки.
В четверг в клинику пришел пожилой медлительный человек, следователь
районного отдела милиции, и три часа опрашивал весь персонал кафедры, а
потом предложил Зандбергу вызвать в Ленинград бывшего мужа пропавшей,
артиста Карцева. Может, она и не пропавшая? Может, она к нему уехала?
Всякое бывает, товарищ профессор...
За два дня до приезда Карцева мать Веры прислала телеграмму, в кото-
рой просила Веру встретить их с Мишкой. Они приезжают с дачи. Соседи по-
лучили телеграмму и поехали на вокзал. На вокзале старуха заподозрила
неладное. Когда дома ей рассказали об исчезновении Веры, она заголосила,
забилась головой о стол и протяжными криками стала проклинать свою
судьбу, которая ни в чем не дает ей спуску...
Потом пошли совершенно кошмарные дни. Мишку отправили в Лугу, к ко-
му-то на дачу, Карцев и теща часами сидели в серых приемных отделениях
милиции в ожидании хоть какого-нибудь известия. И наконец однажды утром
услышали, как оперативный уполномоченный кричал в трубку веселой деловой
скороговоркой:
- Мне директора цирка! Товарищ директор? Вас беспокоит капитан Банщи-
ков из уголовного розыска! Вас беспокоит капитан Банщиков из уголовйого
розыска!.. Да, из уголовного розыска!.. Тут, товарищ директор, у одного
вашего артиста, у Карцева, - знаете такого? - трагическое несчастье про-
изошло... А, вы уже знаете? Так вы не могли бы ему машинку на денек
дать, на опознание съездить? Вроде нашли, да сомневаемся... Знаем мы,
знаем ваше автохозяйство! Вы ж по сравнению с нами миллионеры! Так, зна-
чит, Карцев зайдет к вам!..
- Вы мамашу отправьте домой, - сказал Карцеву капитан Банщиков.- А
сами маленько задержитесь... Идите, идите, мамаша. Отдыхайте...
Капитан чуть было не сказал "и не волнуйтесь", но запнулся и добавил:
- А товарищ... значит, Александр Николаевич вам потом все-все расска-
жет...
Карцев поднял обессиленную старуху и повел ее к выходу.
- Шуренька, родненький ты мой!.. - заплакала старуха. - Найди ее, сы-
ночек... Привези ее, какая есть!..
- Да подождите ж вы, мама, - не слыша своего голоса, сказал Карцев. -
Раньше времени...
- Нет... нет... - тихонько выкрикнула старуха. - Не живая она, не жи-
вая! Не живая моя доченька!..
...Это произошло в Лосеве. Может быть, не с ними, не с Верой и Раго-
зиным, может быть, с "неизвестным иужчиной" и "неизвестной женщиной", но
произошло. И именно в ту субботу. И как раз спустя столько времени,
сколько нужно для того, чтобы, в час дня выехав из Ленинграда, доехать
до Лосева, пройти пешком до Верхнего озера, взять лодку, сесть в нее,
выслушать все предостережения уже пьяного лодочника: "Только до быков,
храни господь, не доплывать, потому как в проток, под мост затянет - ни
в жисть не выгребешь!.." - а затем еще двадцать минут и... все.
- Там два моста, понял? - сказал капитан Банщиков и нарисовал на
клочке бумаги что-то похожее на колбу от песочных часов. - Это Верхнее
озеро... - И Банщиков красивым детским почерком на одной половине колбы
написал: "Верхнее озеро". - А это Нижнее... - И на другой половине напи-
сал: "Нижнее озеро". - Понял? Тут горловина узкая-узкая... Метров
пятьдесят. - Банщиков указал на соединение двух половин колбы. - Вода из
Верхнего озера идет в Нижнее, понял? Какое течение здесь получается те-
перь, понял? Это же жуткое течение!.. Здесь быки... - Банщиков аккуратно
нарисовал несколько крестиков по одной линии, перегородив ими суживающу-
юся часть Верхнего озера, и вынул сигареты. - К ним, понимаешь, и приб-
лижаться-то нельзя, а они... у тебя спички есть?
- Зажигалка...
Банщиков оживился, повертел зажигалку в руках и спросил:
- Бензину надолго хватает?
- Это газовая... "Ронсон".
- Ну да? - округлил глаза Банщиков и отдал зажигалку Карцеву. - Ниче-
го себе уха! Ну-ка, чиркни сам...
Карцев чиркнул, и Банщиков прикурил.
- Откуда такая?
- Из Бельгии.
- Выступал там? - с интересом спросил капитан.
- Работал четыре месяца.
- Мы тоже в прошлом году в Чехословакии были... Двенадцать дней... От
обкома комсомола группа. Тоже здорово было!
Карцев взял в руки рисунок. Банщиков отобрал у него рисунок и снова
вооружился карандашом.
- А теперь смотри, - задумчиво протянул Банщиков. - То ли их течением
сюда снесло, то ли понадеялись, что выгребут...
Банщиков перечеркнул горловину двумя коротенькими черточками.
- Это два моста, железнодорожный и шоссейный. На железнодорожном в
эту минуту была как раз смена караула, так что, считай, три человека -
разводящий и двое часовых - видели все это дело своими глазами.
- Что же они смотрели, твои разводящие? - зло спросил Карцев и по-
чувствовал дикое желание схватить этого Банщикова за расстегнутый китель
и тряхануть его так, чтобы у того руки и ноги заболтались, как у тряпич-
ной куклы.
- Ахнуть не успели, - печально и строго сказал Банщиков. - Ахнуть...
Понял?
Он застегнул китель и придавил сигарету в пепельнице.
- Лодка как пуля проскочила под шоссейным мостом... Как пуля. Женщина
выпрыгнула первая. Ее сразу под воду затянуло. Может, об камни ударило.
Там камни знаешь какие? Мужчина - метров через тридцать... Там весь про-
ток-то с гулькин нос. И тоже сразу под воду ушел... У нас там знаешь
сколько народу каждое лето гибнет? Жуткое количество!.. Просто жуткое!
Лодку на четвертый день прибило, а трупы только позавчера всплыли. Счи-
тай, одиннадцать суток в воде пробыли... Надо бы их к нам, сюда, было
транспортировать, да документов никаких не обнаружили и отправили в при-
озерский морг. Это километров шестьдесят оттуда. Все же ближе, чем до
Ленинграда...
Банщиков порылся на столе, нашел какой-то список и протянул его Кар-
цеву:
- Опись вещей, найденных в лодке... Посмотри, может, чего помнишь.
- Откуда?.. - махнул рукой Карцев. - Я с ней больше года не виделся.
- Ты погляди, погляди, - сказал Банщиков. - За погляд денег не берут.
Нет, знакомых вещей не было. Ничего он не знал ни про чехлы для удо-
чек, ни про мешочки полиэтиленовые... Вот только, может, пункт номер че-
тыре: "Коробка пластмассовая красного цвета". Да и то вряд ли... Мало ли
на свете красных коробок?..
- Ничего я тут не знаю, - горько сказал Карцев. - Была у нас когда-то
коробочка красная... Я ее в "Пассаже" лет восемь назад покупал.
- Ну-ка, нарисуй форму, - попросил Банщиков. Карцев нарисовал.
- Точно! - сказал Банщиков, повернулся к сейфу и вытащил оттуда крас-
ную пластмассовую коробочку. - Она?
"Шурка! Глупая ты моя головушка! - сказала тогда Вера. - Ну на кой
черт ты купил эту красную коробку? Ты что, лозунги на ней собираешься
писать, что ли? У меня сердце разрывается, когда я вижу, в каком пальто
ты ходишь, а ты тратишь деньги на совершенно бессмысленные вещи..."
"Я ж тебе ее купил..." - мрачно сказал Карцев. Вера вздохнула и с жа-
лостью посмотрела на него. Карцев тогда очень обиделся.
- Ваше имя, отчество? - спросил его по телефону Зандберг.
- Александр Николаевич, - ответил Карцев.
- Вы поедете на опознание, Александр Николаевич?
- Да.
Зандберг помолчал. Он искал форму вопроса, который исключал бы ник-
чемный трагизм. Он не мог спросить: "А если это Вера?.."
- А если предположения милиции подтвердятся? - спросил Зандберг и
вдруг почувствовал всю глупость найденной формы. Уж лучше бы он спросил:
"А если это Вера?.."
- Тогда я привезу ее сюда, - сказал Карцев.
- Александр Николаевич... - Голос Зандберга дрогнул, и Зандберг от-
кашлялся. - Если все действительно так...
Он опять не мог сказать: "Если это действительно Вера..."
- Я привезу ее, - повторил Карцев.
- Прямо сюда... В клинику... - быстро заговорил Зандберг. - Я немед-
ленно обо всем распоряжусь. Вы знаете, где клиника?
Директор цирка дал машину, и шофером у этой машины был молчаливый
толстый парнишка с фамилией Человечков. Звали Человечкова Васей.
- Скоро Лосево... - сказал Вася. - Километра три, что ли.
Нужно обязательно что-то в кузов положить... Обязательно нужно поло-
жить что-то в кузов!.. Сено нужно. Побольше сена. И прикрыть чем-нибудь.
Прикрыть, наверное, дадут чем-нибудь...
- Ну-ка, притормози, - сказал Карцев. - Давай из этой копнухи сена
нагребем.
- А если кто увидит? - спросил Вася и притормозил.
- Ладно тебе. Вылезай.
Ну вот. Сена, пожалуй, хватит. А прикрыть дадут чем-нибудь. Люди
ведь...
- Слушай, - как-то сказала Вера. - Ты не можешь передать своим дев-
кам, чтобы они сюда не звонили?
- Какие девки? Что ты ерунду порешь? - спросил Карцев и бросил плащ
на диван.
- Повесь плащ на вешалку. Я только что всю квартиру вылизала, - уста-
ло проговорила Вера и стала разминать папиросу. - Ты не можешь устраи-
вать свои делишки где-нибудь на стороне? Умоляю тебя, избавь меня от
разговоров с ними. У тебя есть уйма приятелей, с которыми ты шляешься
черт знает где. Они с наслаждением будут передавать за моей спиной все,
о чем бы ты их ни попросил. Не давай ты домашний телефон, я тебя просто
умоляю об этом...
Ну что за сволочи! Сколько раз он просил: "Не звоните ко мне! Не зво-
ните!" Ну почему в людях нет элементарного чувства такта? Ну что за
свинство?.. И Веру жалко...
- Верка, ты меня удивляешь! - сказал Карцев. - Это, наверное, ка-
кой-то дурацкнй розыгрыш, к которому я не имею ни малейшего отношения...
Уверяю тебя...
- Ты вообще ни к чему не имеешь ни малейшего отношения, - перебила
его Вера. - Ни к дому, ни ко мне, ни к ребенку... Ты сам по себе, мы са-
ми по себе.
- Ну чего ты врешь про ребенка-то? - крикнул Карцев. - Мало я вожусь
с Мишкой? Мало? Да?..
- Ну разве только Мишка, - сказала Вера. - И то я подозреваю, что
Мишка - твое тщеславие, твое неоспоримое достоинство, вот ты и предста-
вительствуешь Мишкой...
Это было неожиданно верно и точно, и Карцев, подавив в себе желание
закричать от обиды и злости, мягко произнес:
- Вера! Ну что ты говоришь?.. Ну как тебе не стыдно?..
И в эту секунду раздался телефонный звонок. Карцев сделал движение к
телефону, но Вера положила руку на трубку. Она обстоятельно поискала пе-
пельницу, стряхнула пепел и сняла трубку только тогда, когдв телефон
позвонил в третий раз.
- Алло, - сказала Вера и посмотрела на Карцева. - Нет, его нет до-
ма...
Карцев пожал плечами, отчаянно стремясь сохранить невозмутимый вид.
Вера положила трубку, встала и тяжело ударила Карцева по лицу.
- Подожди! - сказал Карцев Человечкову. - Подожди, Вася.
- Нельзя, проезжая часть узкая... - буркнул Человечков. - Я вот сразу
за мостом прижмусь...
Они переехали тот мост. Машина остановилась, утонув правыми колесами
в мягкой пыли обочины. Карцев вылез в эту теплую, ласковую пыль и пошел
назад, на мост.
Под мостом хрипло гудела и закручивалась вода. А рядом, параллельно
этому мосту, был еще мост железнодорожный.
Солнце уже садилось, и контур железнодорожного моста четко впечаты-
вался в блестящую гладкую воду Нижнего озера и желтовато-розовое небо.
Крутая ферма моста поднималась от земли, почти из того места, откуда рос
тоненький силуэт сторожевого гриба. Под грибом оловянным солдатиком не-
подвижно стоял часовой.
Карцев оглянулся. Теперь перед ним открывалось Верхнее озеро и деся-
ток деревянных быков. Редко, как линейные на параде, стояли быки..
- Поехали? - спросил рядом Человечков. - Еще километров шестьдесят
топать...
- Поздновато вы приехали, - сказал следователь и посмотрел на часы -
Морг-то закрыт...
- И что, теперь ничего нельзя сделать? - спросил Карцев. Он спросил
это так деловито и так спокойно, что следователь тут же ответил:
- Нет, почему же... Можно, конечно. - И уныло добавил: - Ищи теперь
эту Ядвигу...
- Кого? - не понял Карцев.
- Женщина тут у нас одна... Моргом заведует. После двух с собаками не
сыщешь! Бывает, срочное вскрытие - ее нету. Покойника родственникам вы-
дать - ищи свищи... Который год мучаемся. Одно время хотели уволить - не
смогли. Не идет никто на эту ставку. Ставка-то мизерная... Вы на машине?
- Да.
- Вы скажите шоферу, пусть к больнице прямо едет. И со двора пусть
загонит. А мы с вами за Ядвигой сходим.
По дороге Карцев расспрашивал следователя о его приозерском
житье-бытье и узнал, что следователю двадцать семь, и женился он уже
здесь, в Приозерске, дочке одиннадцать месяцев, и прокурор все обещает
квартиру, да, видно, обещанного действительно три года ждут...
Шли они мимо какого-то длинного забора, потом шагали между ржавыми
сухими рельсами, не по черным, а по очень серым растрескавшимся шпалам.
И наконец пришли к двухэтажному деревянному дому, около которого
мальчишка лет четырнадцати чинил велосипед и сидели три старухи. Старухи
посмеивались над мальчишкой и называли его "Мастер Пепка". Мальчишка ог-
рызался и не стеснял себя в выборе выражений. Это еще больше веселило
старух, и они, наверное, огорчились, когда к дому подошли Карцев и сле-
дователь.
На вопрос следователя, дома ли Ядвига Болеславовна, мальчишка растя-
нул рот в откровенной ухмылке, а одна из старух скорбно поджала губы и
ответила:
- Это вам лучше знать. Мы за ей не бегаем.
Следователь вздохнул, поглядел с ненавистью на старух и молча двинул-
ся мимо них к открытым дверям дома. Карцев пошел за ним.
- И ходют к ей и ходют, - послышался демонстративный голос старухи. -
И чего, спрашивается, ходют?..
И слышно было, как мальчишка цинично захохотал.
В темном коридоре на втором этаже следователь нащупал какую-то дверь
и сказал:
- Здесь, что ли?..
Он постучал, и дверь легко отворилась. Она открылась просто от стука.
На высокой постели под ослепительно сверкающим зеленым шелковым одеялом
спал краснолицый парень. На спинке кровати висела гимнастерка с погонами
старшего лейтенанта. На тоненькой веревочке, протянутой от окна к зад-
вижке печного дымохода, пара стираных мужских носков и портянок с рыжими
подпалинами.
- Ошиблись, наверное, - шепотом сказал Карцев.
- Да здесь! Что я не знаю, что ли?.. - зло ответил следователь и ог-
ляделся. - Придет сейчас... Далеко бы ушла, дверь открытой бы не остави-
ла. У них туалет во дворе...
По коридору простучали каблуки, и в дверях поивилась грубо накрашен-
ная женщина лет сорока пяти. Пьяненько улыбнувшись, она всплеснула рука-
ми и ласково сказала:
- Сергей Иваныч! Здравствуйте!.. И вы тоже... Очень приятно.
Нисколько не смущаясь, она поправила на краснолицем парне одеяло, на
ходу собрала одну портянку в кулак и сжала - проверила, сухая ли... Все
это она сделала одним движением, мягким и удивительно изящным. Движени-
ем, которое свойственно очень одиноким и знающим себе цену женщинам. Она
даже за стол села, так легко и естественно загородив собой спящего, что
Карцев понял, почему к ней все "ходют и ходют" молодые лейтенанты.
- Пойдемте, Ядвига Болеславовна, - сказал следователь. - Вот товарищ
из Ленинграда приехал...
- За обоими? Мужчину тоже брать будут?
- Посмотрим, - сказал следователь и встал из-за стола.
- Ну, тогда вы меня извините, - сказала Ядвига. - Я переоденусь...
Следователь и Карцев вышли в коридор.
- Вы вообще-то ей не говорите, что вы родственник... - зашептал в
темноте следователь. - Пусть думает, что вы из управления... А то обде-
рет как липку.
А может, он напрасно ушел в цирк? Бросил тогда все к чертовой матери
и ушел. "В профессионалы ушел..." - говорили о нем спортсмены с презре-
нием и завистью. Конечно, говорили, там платят!
А здесь им не платили? По сотне лишних часов приписывали, только бы
выступал мастер спорта, только бы в другое общество не переметнулся!..
Ведь не будешь каждому встречному объяснять, что не получилась жизнь
у тебя в собственном доме от собственных бед и неумений. А цирк... Цирк,
он круглый год мотает тебя по разным городам и, слава богу, не оставляет
времени на самокопание... Просто нету времени. Норма - тридцать в месяц.
Тридцать выступлений вечером. Тридцать репетиций утром. Четыре выходных,
но зато по воскресеньям работаешь три раза. Месяц - один город, месяц -
другой, месяц - третий... И различаются города только по гостиницам и
квартирным хозяйкам. Ну еще по "ходячкам", может быть... Девчонки такие
при каждом цирке. Годами в цирк ходят. Все про цирк знают. В Москве, в
главке, молодые акробаты, полетчики, жонглеры так и говорят: "Ты отку-
да?" - "Из Красноярска".- "Ну как там Валька?" - "Ничего... В этот раз с
Димкой Райтонсом гуляла. А ты куда?" - "Во Львов".- "Ох, там, говорят,
ходячка новая одна, Луизой зовут..."
А через год встречаешь пополневшую, умиротворенную Вальку или Луизу
не в Красноярске и не во Львове, в на манеже Владивостокского цирка, и
стоит такая Валька-Луиза в расшитом блестками платье, подрагивает голыми
плечами и, трусливо улыбаясь публике, подает своему мужу Димке Райтонсу
кольца, булавы и мячи разноцветные... Ассистирует. Замуж вышла. А манеж
во всех цирках одинаковый - тринадцать метров...
По больничному двору вокруг грузовика Васи Человечкова гуляли больные
в серых халатах с бледно-коричневыми шалевыми воротниками. Короткие
кальсоны мужчин и длинные белые рубахи женщин выползали из-под халатов и
светились в наступающем сумраке.
- И когда нам уже наконец настоящий морг сделают? - спросила Ядвига,
отпирая низкую, окованную кровельным железом, широкую дверь. - А, Сергей
Иванович?.. С рефрижератором, с прозекторской... Чтобы все как у людей
было... Хоть бы ваша прокуратура надавила, что ли... А, Сергей Иванович?
Белые столбики кальсон и полоски рубах стали заинтересованно стяги-
ваться к двери морга.
- Больные! Отойдите сей минут!.. - крикнула Ядвига. - Это еще что та-
кое? Нашли себе кино!..
Она подняла голову вверх и, уставившись в окна второго этажа, закри-
чала:
- Ну-ка, нянечки! Кто там есть? Позовите-ка дежурного врача!..
Больные покорно разбрелись по углам двора.
- Вот вы сейчас посмотрите, в каких условиях мы работаем, - сказала
Ядвига Карцеву. - Прямо стыдно сказать.
Вася Человечков вылез из кабины и подошел к Карцеву.
- Подождите здесь, - сказала Ядвига и шагнула в темноту за дверью.
Она включила свет, и Карцев увидел в проеме двери на цементном полу
что-то прикрытое несколькими кусками бледной клеенки.
Карцев подавил в себе дрожь и повернулся к Человечкову:
- Ты не ходи туда, понял?..
Человечков испуганно мотнул головой, не отводя глаз от прикрытого
клеенками.
В резиновых перчатках, в халате и черном блестящем фартуке, с туго
повязанной головой, Ядвига вышла из морга и протянула следователю и Кар-
цеву халаты.
- Скидавайте свои пиджачки и рубашечки. Одевайте халатики.
- Какие халатики? - хрипло спросил Карцев.
- А как же! - рассмеялась Ядвига.- Одежа так пропахнет, что потом не-
делю не выветрится!.. Вон Сергей Иванович знает...
Следователь промолчал и стянул с себя пиджак. Карцев тоже снял пиджак
и стал расстегивать рубашку. Когда он стащил рубашку через голову, то
увидел, что перед ним стоит Ядвига, протягивает ему халат и ласково
разглядывает его сильное, налитое мышцами тело профессионального акроба-
та.
Карцев надел халат. Халат завязывался сзади короткими тесемками.
- Помочь? - спросила Ядвига.
Карцев повернулся спиной к Человечкову:
- Ну-ка завяжи...
Карцев слышал за своей спиной прерывистое дыхание Человечкова и пос-
тепенно обретал отвратительное спокойствие.
Это было так не похоже ни на что живое и ни на что мертвое, что Кар-
цев не ощутил ни скорби, ни горя.
- Что же вы хотите, - сказал следователь, - одиннадцать суток в во-
де...
А Карцев хотел только одного: разорвать весь этот кошмарный сон в
клочья и проснуться в какой-нибудь зачуханной тюменской гостинице и, су-
дорожно вдыхая свежий утренний воздух, тупо смотреть на часы и понимать,
что он снова опаздывает на репетицию...
- Пойдемте к вашей машине, - сказал следователь.- Я там составлю акт
опознания...
Васю Человечкова рвало у заднего ската грузовика. Он стоял, присло-
нившись щекой к пыльным доскам кузова, и плечи его судорожно вздрагива-
ли.
- Тебе же сказали, не ходи туда, - сжав зубы, сказал Карцев.
Вася хотел что-то ответить, но новый приступ рвоты заставил его еще
сильнее прижаться к борту машины, и Васины слезы отпечатались на пыльных
досках темными островками.
- У вас гроб с собой? - спросил следователь.
- Нет.
Следователь помолчал, снял очки, протер их, снова надел и решительно
сказал:
- Тело в таком состоянии, что без гроба его транспортировать нельзя
ни под каким видом, - и добавил, почувствовав всю неуместность своей ка-
тегоричности: - Вы же сами видели...
Гроб делал Карцев. У старика плотника, к которому Карцева привела Яд-
вига, нарывал большой палец, и старик здоровой рукой покачивал больную,
словно новорожденного. Он дал Карцеву топор, ножовку, молоток, гвозди,
складной метр и помог вытащить из сарая четыре длинные желтые доски.
- Мужчина? Женщина? - спросил старик.
- Женщина, - ответил Карцев.
- Распусти долевые по метр семьдесят, а поперечные по шестьдесят... Я
их знаешь сколько на своем веку переделал?..
И Карцев отрезал долевые по метр семьдесят и поперечные по шестьде-
сят, и мысли его путались, перескакивая с одного на другое, и на душе
было паршиво и тягостно. А еще Карцев боялся, что сидящий рядом старик
плотник окажется этаким народным балагуром-умельцем и будет беспрестанно
сыпать философскими сентенциями вроде: "Бог дал - бог взял..." и "Не бо-
ись, паря, все там будем..." - и советовать, советовать, советовать, как
гроб делать, потому что он этих гробов на своем веку видимо-невидимо пе-
ределал. Он же об этом еще в самом начале сказал.
Но старик молчал, покачивая больную руку, и только один раз попросил
Карцева, чтобы тот дал ему прикурить. И это было очень хорошо, потому
что Карцев уже до краев был переполнен горечью и смятением и любое неос-
торожное движение могло расплескать эту горечь на удивление посторонним
людям, ничего про Карцева не знающим...
- Все... - сказал Карцев и воткнул топор в остаток доски.
- И ладно, - кивнул головой старик.
Карцев вынул из кармана двадцать рублей и протянул их старику плотни-
ку.
- Это за что? - спросил спокойно плотник, и Карцев увидел, что глаза
у старика удивительно синие.
- За доски, - ответил Карцев.
- Им в базарный день пятерка красная цена, - презрительно сказал ста-
рик и пнул ногой обрезок доски.
- Ну так, вообще... За все.
- Вообще мне не надо, - сказал старик и встал. Но если ты желаешь, я
в церкви свечку поставлю и помянуть попрошу. Как звали?
- Вера.
- Желаешь?
- Желаю...
- Давай, - сказал старик и протянул за деньгами здоровую руку.
Было уже совсем темно. Карцев поднял задний борт.
- Может, переночуете? - спросил следователь. - А то ваш шофер совсем
расклеился. Как он в таком состоянии полтораста километров, да еще
ночью, осилит? Оставайтесь, мы вас обоих устроим...
- Осилит, - ответил Карцев и сел за руль.
Человечков безропотно занял место справа и бессильно откинулся на по-
душку сиденья.
- До свидания, - сказал Карцев следователю.
- Если будут нужны какие-нибудь уточнения, звоните, - сказал следова-
тель. - Акты экспертизы и вскрытия мы еще вчера выслали.
- Хорошо, - сказал Карцев, не понимая, для чего ему все это нужно
знать.
- На больших оборотах задний мост шуметь начинает, - сказал Человеч-
ков.Но вы на это внимания не обращайте. Он давно шумит, и ничего ему не
делается...
- Разберусь, - сказал Карцев и выехал со двора.
Черные улицы Приозерска были слабо тронуты желтым пунктиром фонарей.
Карцев прислушивался к двигателю и искал левой ногой кнопку включения
фар. И когда он наконец нашел и нажал ее, улицу пронзил жесткий белый
веер света. Желтые фонари сразу взметнулись в темное небо и перестали
принадлежать улицам. Встречных машин не было, и Карцев вел свой одинокий
грузовик посередине проезжей части, никого не предупреждая миганием фар
на поворотах и перекрестках...
Васю Человечкова бил озноб. От него пахло нашатырным спиртом и ва-
лерьяновыми каплями.
- Я такого никогда не видел... - сказал он и зажал руки между коленя-
ми. - У нас в прошлом годе умерла бабушка. Мы ее в Тихвин хоронить езди-
ли. И я ничего... Только жалел очень. А тут...
Вася зажмурился, вынул из колен руки и сжал лицо ладонями.
- Ладно тебе, - сказал Карцев, теряя последние силы.
- На такое человеку смотреть невозможно!.. - выкрикнул Вася и забился
в угол кабины.
- Ладно тебе... - устало повторил Карцев и затормозил у витрины
"Гастронома". - Посиди. Я еды какой-нибудь куплю на дорогу. Ты что лю-
бишь?
Человечков посмотрел на него, отвернулся и ничего не ответил. Карцев
вздохнул и вылез из кабины. В магазине Карцев купил пол-литровую бутылку
водки, колбасы, хлеба и банку маринованных огурцов. Постоял, подумал и
купил бутылку лимонада. Для Васи.
Карцев был последним покупателем, и не успел он дойти до машины, как
свет в витринах погас, из магазина вышла женщина и стала вешать на двери
большой амбарный замок.
- Это вам просто повезло, - сказал Вася. Он был обрадован возвращени-
ем Карцева и засуетился, освобождая место для свертков.
Карцев встал на подножку и заглянул в кузов. Доски гроба неясно беле-
ли в темноте, и Карцев почувствовал, как к запаху свежего сена примеши-
вается сладковатый жирный запах гниения. В какую-то секунду ему даже по-
казалось, что он видит этот запах...
- Ну как там?..- спросил Человечков, и Карцев сел за руль.
- Вера, ты меня любишь? - однажды ночью спросил Карцев.
Вера промолчала.
- Ты меня любишь? - раздражаясь, повторил Карцев.
Вера закурила сигарету и отодвинулась к стене. Некоторое время она
молчала, и Карцев не отрываясь смотрел на огненную точку Вериной сигаре-
ты, медленно плавающей в темноте. В этом раскаленном комочке непрерывно
происходили какие-то изменения: комочек то вспыхивал до желтого, то по-
тухал до малинового, а в центре его и по краям один за другим следовали
маленькие злые взрывчики.
- Не любишь ты меня... - сказал Карцев.
Вера затянулась, и комочек засветился белым светом, на секунду озарив
лицо Веры. Голова ее была откинута на подушку, глаза закрыты, и к вискам
тянулись две блестящие дорожки слез. А через секунду все это исчезло, и
осталея только малиновый огонек со взрывчиками и спокойный голос Веры:
- Люблю, наверное...
И когда машина выехала из последней улицы в чистое лунное шоссе, Кар-
цев затормозил и выключил зажигание.
- Вы чего?.. - спросил Человечков.
Карцев отодвинулся к дверце и разложил на сиденье хлеб, колбасу, вод-
ку, лимонад и банку огурцов.
- Пассатижи есть? - спросил Карцев.
- Есть, - сказал Человечков, порылся у себя под ногами и подал Карце-
ву пассатижи.
Карцев открыл банку с огурцами и слил рассол на асфальт.
- Ешь, - сказал он Человечкову.
- Что вы!.. - сказал Человечков. - У меня сейчас желудок ничего не
примет. Я сейчас...
- Ну лимонад пей...- прервал его Карцев и открыл бутылку с водкой. -
И стакана у тебя, конечно, нет?
- Нет, - огорченно сказал Человечков. - Вы на меня не обижайтесь.
- Нет так нет. На нет и суда нет, - Карцев вытащил из банки огурец и
добавил: - Боже мой, как все ни черта не стоит!
Прямо из горлышка он выпил половину водки, съел огурец и протянул бу-
тылку Человечкову. Вася подумал, что Карцев предлагает ему выпить, и от-
рицательно замотал головой.
- Заткни чем-нибудь, - сказал Карцев.- И поешь, пожалуйста... Посмот-
ри на себя, как ты слаб...
Человечков заткнул водку и деликатно отпил глоток лимонада.
- Хотите, я за руль сяду? - спросил он.
- Сиди, где сидишь, - сказал Карцев и завел двигатель.
И сколько было до Лосева, до того моста, Карцев гнал машину и думал,
что все теперь для него сдвинулось с привычных мест, и сознаиие вины
своей в Вериной смерти не покидало его и заставляло вспоминать только
то, в чем он был действительно повинен.
А когда машина въехала на тот мост и остановилась у деревянных перил,
Карцев допил оставшуюся в бутылке водку, постоял, привалившись к перилам
грудью, и от желания броситься вниз, в черный ревущий поток, его оста-
навливал не страх и не рассудок, а всего лишь ощущение сырости деревян-
ного ограждения и прилипшей к телу рубашки. (Маленькое физическое неу-
добство, которое унизительно тянуло Карцева к сиюминутности и требова-
тельно возвращало его к жизни.)
Потом Карцев дважды останавливал машину, и оба раза залезал в кузов и
придвигал ссунувшийся назад гроб к переднему борту. В третий раз он раз-
будил Васю Человечкова и попросил у него топор. Вася помычал, пошлепал
губами и махнул рукой за спинку сиденья. Карцев отодвинул его, достал
из-за спинки топор и, укладывая сонного Васю на место, почувствовал на
своем лице его горячее неровное дыхание. Вася температурил. Карцев снял
с себя пиджак, укутал Человечкова и вылез из кабины в мелкий сетчатый
ночной дождь.
У обочины Карцев срубил два молоденьких деревца, измерил топорищем
расстояние от гроба до заднего борта, обрубил стволы до нужного размера
и обухом загнал их в кузов, одним концом уперев в задний борт, другим -
в гроб с телом Веры.
Оставшиеся километров тридцать гроб был плотно прижат и не сдвигался
с места ни при сильных торможениях, ни при крутых спусках, и Карцев жа-
лел, что не укрепил его с самого начала.
- Ну хочешь, я положу тебя в свою клинику? - спросила Вера и поправи-
ла подушку под головой Карцева.
Слышно было, как Мишка гудит в коридоре.
- Положи, - сказал Карцев и улыбнулся.
Приоткрылась дверь, и в комнату заглянул Мишка.
- Мама, - сказал Мишка, - можно, я и здесь буду жить тоже? Немножко
здесь, немножко там... А, мама?..
Это произошло через пять месяцев после того, как они разъехались.
Карцев получил отпуск и приехал в Ленинград, в свою новую комнату на
Крюковом канале.
Все дни он мотался с Мишкой по музеям и загородным электричкам, выре-
зал ему лобзиком пистолеты и конструировал тормоз к самокату. Вечером он
ходил в цирк, болтался за кулисами, а после представления ужинал с
кем-нибудь из цирковых в "Европейской" или в "Астории".
В цирке работала почти вся программа, с которой Карцев недавно был в
Польше. Всех он знал, и все знали его, и это было очень удобно. Старые
приятели по спорту ему были неинтересны, а новые знакомства Карцев не
любил, потому что не любил рассказывать, как Кио делает свои фокусы, и
отвечать на вопросы, часто ли тигры разрывают своих укротителей и страш-
но ли ему, Карцеву, каждый день подниматься под купол, и как артистам
цирка платят: зарплату или процент со сбора?..
Новые знакомые всегда считали, что с ним нужно говорить только о цир-
ке. Так же, как с врачом о медицине и с шофером такси об автомобилях.
И когда кто-нибудь начинал захлебываться: "Вы знаете, я обожаю цирк!
Запах конюшен, разгоряченных тел! Залитый светом манеж! И нечеловечес-
кий, всепокоряющий повседневный подвиг людей цирка!.." - Карцеву стано-
вилось скучно, он начинал разглядывать официанток и думать: "А пошел ты
к такой-то матери..."
В последний вечер перед болезнью он случайно познакомился с пугающе
красивой манекенщицей из Дома моделей и пригласил ее к себе.
Манекенщица приехала, о цирке, слава богу, не расспрашивала и говори-
ла только о себе и о каких-то сумасшедших шведских дипломатах, итальянс-
ких кинематографистах и американских физиках, которые по очереди хотят
увезти ее в Швецию, в Италию, в Америку и еще черт знает куда!..
Карцев молчал, слушал, и ему хотелось на Васильевский. К Вере. К спя-
щему Мишке. Он так еще и не приделал к самокату тормоз...
Манекенщица врала вдохновенно и долго, а потом деловито разделась и
юркнула под одеяло.
В половине четвертого утра Карцев проснулся от страшной боли. Ощуще-
ние было такое, будто кто-то с размаху всадил ему нож в сердце. Левая
рука отнялась и похолодела. Карцев задыхался от боли и страха, а мане-
кенщица звонила в "Скорую помощь" и, прикрывая ладонью трубку, спрашива-
ла у Карцева его фамилию и возраст...
А потом "Скорая" опутала Карцева проводами и тут же в маленькой тес-
ной комнатухе на Крюковом канале получила электрокардиограмму карцевско-
го сердца. Манекенщица путалась в старом махровом халате Карцева и все
время пыталась что-то скавать.
Карцеву ввели промедол и кордиамин и дали маленькую таблетку нитрог-
лицерина. Боль стала затихать, дыхание выровнялось, и Карцев издалека
слышал, как врачи успокаивали манекенщицу, говоря, что это не инфаркт и
даже не стенокардия, а просто сильный спазм сосудов. Скорее всего, на
нервной почве...
Врачи уехали, и Карцев задремал. Проснулся он часа через два. Мане-
кенщицы не было. На стуле у тахты лежала записка: "Не болей!!! Целую.
Л.". И какой-то телефон. Карцев скомкал записку и сунул ее в пепельницу.
Он поспал еще два часа, а потом дотащился до телефона и позвонил Вере.
Вера приехала и привезла с собой Мишку.
Она выставила Мишку в коридор, убрала и проветрила комнату и пересте-
лила Карцеву постель. Остатки коньяка Вера заткнула и поставила на окно.
- Ты хоть не пей, - сказала Вера.
- Коньяк расширяет сосуды, - подмигнул ей Карцев.
Вера вызвала машину и отвезла Карцева на Петроградскую сторону, в
свою клинику. Карцева положили на обследование, и на следующий день все
в клинике знали, что наверху, на третьем этаже, во второй терапии, лежит
бывший муж Карцевой с функциональным расстройством нервной системы и
наклонностью к ангиоспазмам.
Карцев шатался по холодным кафельным коридорам и курил в битком наби-
той уборной, где стоял мат и пили водку, где шли нескончаемые разговоры
о чужих женщинах и своих болезнях. А потом уходил в палату, ложился в
кровать, подкладывал под щеку маленький наушник и сквозь концерты-загад-
ки и политические события отыскивал прогноз погоды на завтра, до которо-
го ему не было никакого дела...
Вера бывала у него ежедневно, приносила кефир, ветчину и Мишкины ри-
сунки. Ветчину Карцев съедал, отдавал кому-нибудь кефир и писал Мишке
веселые письма в стихах.
И каждый раз, передавая письмо Вере, он ждал, что Вера скажет ему
что-нибудь такое, отчего все вдруг начнет меняться и перестраиваться и
он сможет согласиться или не согласиться. И это одинаково будет хорошо,
так как это утвердит его в самом себе и он перестанет чувствовать себя в
чем-то виноватым.
Но Вера ничего такого не говорила, и к концу второй недели Карцеву
мучительно захотелось уехать в какой-нибудь цирк и не продлять отпуск,
на что он имел полное право, а сократить его и как можно скорее начать
работать и жить по привычному распорядку любого цирка - по распорядку,
который начисто исключит все то, что сейчас тревожит Карцева...
Он тогда так и сделал. Позвонил в Москву, в отдел формирования прог-
раммы Союзгосцирка, и попросил разнарядку. А через три дня сел в поезд и
уехал не то в Свердловск, не то в Новосибирск... Сейчас и не вспомнишь.
Вася Человечков открыл глаза и спросил:
- Приехали?
- Да, - ответил Карцев.
- А времени сколько?
- Три.
Карцев закурил, открыл дверцу, и в кабине сразу стало холодно.
- Ты посиди, - сказал он Человечкову. - Я сейчас...
- Нет... Я с вами.
Вася тяжело вылез из кабины и тут же сел на стуненьки приемного по-
коя.
- Тогда вставай, - сказал Карцев.
- Я посижу... - хрипло сказал Вася и закашлялся.
- Вставай, вставай!.. Идем.
Карцев поднял Васю со ступенек и открыл дверь приемного покоя.
- Ну как, задний мост здорово шумел? - спросил Вася.
- Не очень.
- Он еще черт-те когда начал шуметь... Я сначала думал, вот-вот рас-
сыплется, а потом привык. Сателлиты, что ли, подработались?
- Давай, давай, двигай... - сказал ему Карцев.
Васю оставили до утра в больнице, а Карцев, пообещав ему отогнать ма-
шину в цирковой гараж, еще немножко покурил у дежурного врача. Затем
пришли три медбрата - студенты-практиканты из Первого медицинского инс-
титута. Один из них, в джинсах и кедах, сел с Карцевым в кабину указы-
вать дорогу, а двое других пошли за машиной пешком. К больничному моргу.
Карцев медленно вел машину между институтскими корпусами.
- Откуда везешь, шеф? - спросил медбрат в джинсах.
- Показывай дорогу, - ответил Карцев.- Теперь куда?
- Налево... Ну и работка. Шел бы лучше в такси...
- Заткнись, - сказал Карцев.
- Чего?!
- Заткнись, говорю. Показывай, куда ехать...
Вчетвером они спустили гроб в громадный подвал морга, и, когда Карцев
поднялся наверх в прозекторскую, к нему подошла заспанная женщина в оч-
ках и шерстяном платке, накинутом прямо на халат, и сказала:
- Тут вам записка. На столе, под стеклом.
На куске форменного бланка для заключения патологоанатома было напи-
сано: "Профессор Зандберг просил позвонить ему в любое время. Зандберг
Давид Львович. Тел.: В 8-24-69".
Карцев сел к столу и набрал номер Зандберга.
- Алло... - немедленно ответил Зандберг.
"Телефон у кровати", - машинально подумал Карцев и сказал:
- Давид Львович? Это Карцев.
- Ну?..- сорвавшимся голосом спросил Зандберг, и было слышно, как он
часто дышит.
- Это Вера.
Зандберг молчал.
- Вот так... - сказал Карцев и навалился грудью на стол.
- Боже мой... Боже мой... Какой ужас!.. - тихо проговорил Зандберг.
- Вот так, - повторил Карцев.
- Приезжайте ко мне, - сказал Зандберг. - Я совершенно один. Мои на
даче...
- Нет, - сказал Карцев и подумал о том, что у него может не хватить
бензина доехать до цирка. - Спокойной ночи, Давид Львович...
- О чем вы говорите!.. - тоненько воскликнул Зандберг. - О чем вы го-
ворите...
- До свидания, - сказал Карцев и повесил трубку.
А Зандберг сидел у окна и невидяще всматривался в белесые предутрен-
ние стекла, и телефон с длинным, уходящим невесть куда шнуром стоял на
подоконнике, а не у кровати, как думал Карцев. И душу Зандберга раздира-
ла щемящая жалость к незнакомому Карцеву, которого он никогда не видел,
к маленькому Мишке, которого он видел всего два раза, и к самому себе -
уже очень пожилому человеку, у которого больше никогда не будет ма-
леньких детей...
И хотя стрелка была на нуле, бензина хватило до самого цирка. Карцев
разбудил вахтера и загнал машину во двор. Он вынул ключи из замка зажи-
гания, отдал их вахтеру и ушел.
Он шел по Фонтанке, скользя рукой по мокрому холодному металлу огра-
ды, и через каждые десять метров машинально задерживал ладонь на теплой
сухой гранитной опоре. А еще он, как в детстве, старался не попасть но-
гой на стыки каменных плит тротуара, и это было очень трудно, - плиты
были разных размеров, и длина шага должна была постоянно изменяться.
Только в детстве ему приходилось для этого шагать шире, чем он мог, а
сейчас - наоборот...
Но, наверное, холодные мокрые перила, сухой теплый гранит и неровные
плиты под ногами были где-то за пределами сознания, и Карцев шел по Фон-
танке, может быть впервые в жизни признаваясь себе во всем, в чем никог-
да не признавался, думая обо всем, о чем раньше так старался не думать.
И Вера, живая Вера стояла у него перед глазами. И жесткость ее характера
была противодействием слабости Карцева, ее непримиримость - нежеланием
прощать Карцеву судорожные попытки сохранить для себя - только для себя!
- свою маленькую липовую свободу. Эти попытки рождали крошечные преда-
тельства, каждое из которых Вера видела за версту, каждое из которых
Карцев так блистательно умел оправдывать неизбежностью, тысячелетним
мужским правом и еще черт знает чем!.. "Ах, жизнь не получилась...
Ах..." - еще что-нибудь не менее банальное и пошлое... А за всем этим
стояла элементарная трусость, паническая боязнь того, что в один прек-
расный момент Вера вдруг все увидит и все поймет. И освободить Карцева
от этого страха, прекратить вранье и стереть постоянное ощущение уязв-
ленности мог только развод. Но развод элегантный, широкий, красивый. Не
сумма мелких долголетних нервных вспышечек, вылившихся в отвратительный
скандальный разрыв, а развод-прощение, утверждающий его в самом себе и
начисто стирающий все сомнения в правильности собственных поступков,
когда-либо возникавших в смятенной душе Карцева. Впрочем, широта и ус-
тупчивость тоже имели свое двойное дно: скорее, скорее почувствовать се-
бя свободным от необходимости наконец-то стать взрослым... И нет ему
сейчас никакого прощения.
Остаток ночи Карцев лежал на тахте, курил и старался представить себе
все, что должно произойти дальше. Но как только он начинал выстраивать
возможную цепь будущих событий, мгновенно возвращались подробности про-
шедшего дня и ночи, цепь рвалась, и Карцев снова начинал слышать голос
Ядвиги, чувствовать на своем лице горячечное дыхание Васи Человечкова и
видеть руки следователя, раздвигающие пинцетом губы Веры для того, чтобы
Карцев хотя бы по коронкам смог определить, она это или не она... И за-
пах! Запах в морге, запах халата.
Карцев вскочил, схватил со стула пиджак, скомкал его и стал обнюхи-
вать со всех сторон. От пиджака несло бензином. Карцев бросил пиджак и
сорвал с себя рубашку... Права была эта старая крашеная стерва, теперь
за неделю не выветрится!.. А может быть, нет запаха? Может быть, никако-
го запаха и нет?.. Может быть, ему это только кажется?..
Спустя два дня Веру хоронили.
На кладбище ехали двумя черными похоронными автобусами.
В первом - гроб с телом Веры, Карцев, венки и незнакомый Карцеву па-
рень - муж какой-то Вериной приятельницы. Во втором - прилетевшая из Ял-
ты Люба, теща, заплаканная Большая Берта и еще человек пятнадцать, кото-
рых Карцев совсем не знал.
Гроб Веры, не тот, который делал Карцев, а новый, купленный, раскра-
шенный "под дерево", с накладными давлеными жестяными веточками на обой-
ных гвоздях, с ручками из толстой проволоки, был накрыт цветами от запа-
ха и наглухо заколочен от взоров знакомых и родственников, которым, как
сказал капитан Банщиков, "совершенно невозможно дать смотреть на такое
преобразование". "Очень даже просто, - сказал Банщиков. - Могут возник-
нуть нездоровые мнения, что это и не она вовсе..." И гроб заколотили.
Люба вела себя мужественно и тихо, говорила негромко и с первой же
минуты своего пребывания в Ленинграде стала повсюду ездить с Карцевым и
помогать ему. А ездить приходилось много: на одно кладбище, на другое,
на третье. Мест не было.
Приняли на Ново-Волковское. Высокий костистый парень в резиновых са-
погах - заведующий - принял деньги, сам выписал квитанции, зарегистриро-
вал документы в большой разлинованной книге и сказал:
- Значит, ваш участок седьмой, от центральной аллейки влево до забо-
ра. Четвертый ряд от края. Там хорошо будет: место сухое, высокое - пе-
сок... Ставить что желаете?
Он вывел Любу и Карцева из низенького помещения конторы и показал
дворик, где из какой-то быстро стынущей массы формовали могильные "рако-
вины" с вмазанным небольшим кусочком мрамора. На мраморе высекались фа-
милия и даты рождения и смерти.
Они снова вернулись в низенькую контору, и парень в резиновых сапогах
взял с них по прейскуранту за "раковину" и снова выписал квитанции. А
потом написал на бумажке имя и фамилию Веры, год ее рождения и год ее
смерти, сосчитал все буквы и цифры, умножил на что-то и опять стал выпи-
сывать квитанцию.
- Вы их не теряйте, - сказал парень. - Как захоронять будете,
предъявите их сюда, в контору, вас и проводят на место. А то меня может
не быть, и вас без этих бумажек на территорию не пустят.
На кладбище пропустили только одну машину с гробом. Из второй все
вышли и пошли вслед за первой машиной по центральной аллее. Но и первая
машина до могилы не доехала, а остановилась около фанерного указателя в
виде стрелочки: "Участок N 7". Гроб пришлось нести на руках, и ноги лю-
дей сползали с песчаной узкой дорожки и давили бурые комья сухой земли.
Около неглубокой могилы сидели трое с лопатами. Они курили, подстав-
ляя лица солнцу, и их загорелые шеи и кисти рук резко граничили с белым
телом, выглядывавшим из расстегнутых рубах. И когда гроб опустили на
землю, один из них встал и безошибочно подошел к Карцеву. Подошел дели-
катно, сзади и тихонечко сказал:
- Хозяин, мы там, значит, досточки для крепления "раковины" принес-
ли... Это, конечно, если хотите. Чтоб потом дождями не подмыло. Так что
вот, пожалуйста...
Карцев дал ему пять рублей и, не зная, что делать дальше, стал отря-
хивать испачканный глиной пиджак.
Подошла плачущая теща. Люба держала ее под руку и не сводила глаз с
крышки гроба.
- И место-то какое нехорошее, - еще сильнее заплакала теща. - Сырое
да низкое... Ни один цветочек не примется...
- Это вы напрасно, - огорченно сказал человек с лопатой. - Место са-
мое что ни на есть... Очень даже хорошее место.
Все стояли и досадливо оглядывались по сторонам, словно выискивали
того, кто знал, как нужно поступать дальше. До того момента, пока гроб
не опустили на землю, все было понятно, правильно и скорбно. Потом, ког-
да гроб опустят в могилу, все будет тоже ясно. Женщины перестали плакать
в ожидании. Они покачивали горестно склоненными головами и любопытно
поглядывали на Карцева, Любу и тещу.
Откуда-то подошла старушка с высокой палкой и профессионально жалост-
ливым выражением лица. Через плечо у нее висела матерчатая сумка от про-
тивогаза, а маленькая старушечья головка была по брови затянута в черный
непроницаемый платок. В руке два цветочка из стружек - красный и синий.
Старушка подошла к Большой Берте и спросила, показывая подбородком на
гроб:
- Как звали-то?
- Вера... - машинально ответила Берта.
- Женщина, значит, была... - удивленно-распевно сказала старушка и
добавила: - А лет-то сколько?
- Тридцать четыре...
- Не пожила, не пожила... - пропела старушка и быстренько перекрести-
ла себя трижды.
Человек с лопатой шагнул к старушке, наклонился над ней и беззлобным
шепотом сказал:
- Ну-ка брысь... Тебя тут не хватало. - Потом повернулся к Берте и
спросил деловито: - Говорить будете?
И тогда из кучки пожилых незнакомых женщин, стоящих слева от Берты,
отделилась одна и надрывно-уверенно произнесла:
- Дорогие товарищи! Все сотрудники нашей кафедры поручили мне выра-
зить глубоков соболезнование...
И, несмотря на то что женщина роняла в могилу круглые, привычно катя-
щиеся слова и с детства знакомые, слышанные, читанные фразы, все вновь
почувствовали горе и сладостную жалость ко всему на свете. Женщины зап-
лакали, тоненько заголосила теща, припав к плечу своей старшей дочери
Любы, мужчины тискали и мяли руками лица.
Карцева трясло, и он даже не пытался унять дрожь, только смотрел по-
верх голов в черные безлистые ветки старой облезлой березы, и в глазах у
него стоял Мишка, удивленный, замурзанный, с просвечивающей бледно-голу-
бой жилкой на левой щеке. Потом гроб опускали в могилу, и Карцев снова
запачкал пиджак и брюки. Трое с лопатами быстро и ловко засыпали могилу
и установили "раковину" с высеченными золотыми буквами.
Ах какая жестокая штука - поминки! Ах страшная штука!..
Будто держат человека на весу за шиворот и мотают его из стороны в
сторону - то дадут ему под винегретик забыть про покойника, то под ста-
кан водочки вспомнить заставят. И все вразнобой, вразнобой... Один расс-
казывает, что ему сказала покойница в прошлом году "вот почти в это са-
мое время", другой тихим приличным голосом жалуется, что лето на исходе
"и на юг уже не выберешься"...
А потом вдруг все замолкнут разом, послушают, как в кухне мать покой-
ницы пьяненько соседкам тоску свою прокричит, покачают головами, и снова
пойдет нелепая путаница настроения и слов.
Соседки по квартире, чистые, прибранные, будут гостям селедочку пред-
лагать и уговаривать быстрее масло в картошечку класть, а то "картошечка
остынет и маслице в ней нипочем не разойдется"...
И хорошо, что Люба сидит рядом и за руку держит. И хорошо, что Любе
сейчас так же плохо, как и ему, Карцеву, от всего этого. Самый близкий
сейчас человек - Люба. Сестра. Их здесь только двое близких - он и Люба.
- Ты не слушай, не слушай...- шепчет Люба и по руке гладит. - Ты про
Мишеньку думай. Ты про Мишеньку думай... Ты теперь должен всем для него
быть...
- Люба... Люба...
Карцев низко наклоняется и целует Любину руку. И нет у него сил под-
нять голову. Сейчас никто из этих не должен видеть лица Карцева...
А Люба все гладит его, спичку подносит.
- Ты подумай, Шуренька, может, не стоит тебе увозить его?.. Как ты
там с ним один будешь?.. Он же маленький... Вот уйдешь из цирка, начнешь
жизнь нормальную, оседлую, тогда и... А пока...
И тут Карцев почувствовал, как далека от него Люба, как она ничего не
поняла в нем и как ей теперь совсем нет до него никакого дела.
Он один. Он за этим столом один. Нет у него близких. Нет у него ника-
ких сестер! И братьев нет!.. Никого... Сын у него есть - Мишка. Его сын.
И все.
- Не пей больше, Шуренька, - шепчет Люба.
"А провалитесь вы!.." - думает Карцев, и в уши его вползает чей-то
голос:
- ...И долг наш, сидящих за этим столом, помочь матери незабвенной
Верочки, Ангелине Петровне, воспитать своего внука Мишеньку и поставить
его на ноги...
Карцев вскочил бешено, опрокинул стул, рванул на себя скатерть:
- Раскаркались!.. Сволочи!!
На вокзал Карцева и Мишку провожали теща и Большая Берта. Люба еще
третьего дня улетела в Ялту, одарив мать деньгами, а Мишку сладостями и
очень красивым пластмассовым пароходом. С Карцевым Люба разговаривала
сдержанно и тихо, как с тяжелобольным, и просила на будущее лето привез-
ти Мишку к ней. Они будут снимать под Москвой дачу, а так как Карцев из
цирка в цирк ездит все равно через Москву, то он сможет видеть Мишку
когда ему вздумается. Карцев поблагодарил и не отказался, но Люба поня-
ла, что Карцев этого не сделает, и махнула рукой.
В такси теща и Берта сидели сзади, и теща тихонько рассказывала Бер-
те, как хоронили Сережу Рагозина. Сама она на похоронах не была, но мать
и отец Сережи, которые приехали из Костромы, приходили к ней и даже но-
чевали у нее две ночи.
- Не хотели у невестки, - сказала теща. - Одну ночь провели, а больше
не хотели.
А потом, рассказывая, как хоккеисты посадили у могилы Рагозина берез-
ку и какой хороший участок им выделили, рядом с оградой, у самой аллеи,
теща дважды принималась плакать, и Карцев понимал, что все это говорится
для него и в упрек ему, и поделать ничего не мог, а только прижимал к
себе сонного Мишку и был рад, что Мишка всего этого не слышит.
- Говорили, к зиме сложатся и мраморный памятник ставить будут... -
всхлипнула теща.- Конечно, им легко... Их вон сколько...
Карцев прижимал к губам мягкие Мишкины пальцы и тоскливо ждал вок-
зальную площадь. Почему-то он вспомнил Тима Чернова, с которым ездил в
Лугу за Мишкой. Они были давно знакомы, еще с тех пор, когда Тим учился
в электротехническом институте. Потом Тим стал очень известным эстрадным
писателем, и самые неприступные конферансье разговаривали с ним, иска-
тельно заглядывая в голубые веселые Тимовы глаза. Тима это всегда очень
смешило.
Мягко раскатывая букву "р", Тим пел свои песни слабым приятным голос-
ком, аккомпанируя себе на гитаре. Он не был "сатириком", как его называ-
ли в эстраде. Впрочем, всех пишущих для эстрады называют "сатириками".
Тим был лирик, он был влюблен во всех, даже в самых случайных женщин, и
обаяние его песен было его внутренним обаянием, и это чувствовали все,
кто хоть один раз видел Тима.
Последние годы он много зарабатывал и легко тратил. Каким образом он
умудрился купить машину, никому не было ясно. Тим говорил, что сам этого
не понимает. На самом деле все было просто: Тим тяжело заболел облитери-
рующим эндартериитом, его долго лечили и, наконец, ампутировали пальцы
левой ноги. Несколько месяцев он пролежал в клинике и не успел истратить
деньги. Вот и машина...
Когда Карцев позвонил ему и попросил съездить с ним в Лугу за Мишкой,
Тим немедленно согласился и сказал, что приедет за ним в девять часов
утра. Тим, наверное, знал все и ни о чем не спрашивал.
Спустя несколько часов, ночью, Тим позвонил Карцеву.
- Слушай, Шурка, - сказал Тим. - А что, если я сейчас за тобой приеду
и двинем в Лугу?.. К утру там будем.
- Давай подкатывай, - сказал Карцев.
- Только ты меня у ворот жди, - сказал Тим и повесил трубку.
Через двадцать минут Тим подкатил, и Карцев, усевшись в машину, уви-
дел, что Тим сидит за рулем, поджав левую ногу под себя. Тим рванул с
места, и машина понеслась по набережной. Правой ногой Тим привычно уп-
равлялся и с тормозом, и со сцеплением, и с акселератором.
- Что с тобой? - спросил Карцев.
Тим улыбнулся, вытащил сигареты и попросил:
- Прикури мне, пожалуйста... Понимаешь, дрянь какая: замучила прокля-
тая!.. - И Тим показал на левую ногу.- Болит и болит! Я подумал, что всв
равно не спать, и позвонил тебе...
Машина мчалась по светлым пустынным улицам.
- Мне еще в прошлый раз предложили ампутацию до колена, а я не согла-
сился... А потом, когда полстопы отхватили...
- Какие полстопы?! - спросил Карцев.- У тебя же только пальцев нет!..
- Пальцы в первый раз отрезали. А я еще потом лежал там же. Ну да,
тебя же давно не было! Ты же ни черта не знаешь... Слушай, Шурка, я для
цирка несколько репризочек написал. Я тебе список дам, а ты будешь в
Москве, посмотри в репертуарном отделе, что в работе, а что не пошло.
Ладно?
- Ладно. Хочешь, я за руль сяду?..
- Нет, Шурик, не надо... Так я хоть чем-то, кроме боли, занят.
Потом, когда уже возвращались из Луги, Тиму стало немного легче, и
оставшуюся дорогу они с Мишкой пели "На далеком севере эскимосы бега-
ли..." и еще какую-то песню с нескончаемым количеством куплетов. Мишка
эту песню не знал, и Тим его учил.
Приехали на Васильевский. Мишка попрощался с Тимом и помчался наверх,
а Карцев пожал Тиму руку. Не отпуская руку Карцева, Тим прикурил у него
и сказал:
- Ты счастливый, Карцев... У тебя сын есть. Знаешь, как я тебе зави-
дую?..
- Женись, Тим, и у тебя сын будет.
- Ты меня не понял, старик, - грустно улыбнулся Тим и отпустил руку
Карцева.- Я не хочу жениться. Я хочу сына...
Мишка не знал, что Веры нет в живых. Карцев с самого начала жестко и
неумолимо потребовал от тещи и Любы молчания. Была выработана ложь, ко-
торой неизвестно сколько придется пичкать Мишку. На любой его вопрос о
матери нужно было говорить, что мама далеко, в командировке, и приедет
не скоро. Потом когда-нибудь сказать, конечно, придется... Но только по-
том! И теща и Люба согласились, чему Карцев был удивлен и обрадован...
Поэтому сейчас, сидя в такси, Карцев нервничал и боялся, что Мишка
услышит все, о чем говорила теща. Но Мишка, утомленный последними неясно
тревожными днями, находившийся в состоянии нервного перевозбуждения от-
того, что он снова едет с папой в цирк, уснул еще дома, в ожидании так-
си, и теперь сон его становился все глубже и глубже...
На вокзал приехали рано. Уложив Мишку спать в крайнем двухместном ку-
пе, Карцев, теща и Берта долго стояли в тамбуре. Теща плакала, просила
Карцева беречь Мишеньку и писать ей часто и подробно. Берта курила,
стряхивая пепел в большую, пухлую согнутую ладонь.
За пять минут до отхода поезда теща прошла в купе и долго смотрела на
Мишку. Подбородок у нее трясся, и дрожащие пальцы все поправляли и поп-
равляли на Мишке толстое мохнатое железнодорожное одеяло. А потом вышла
на перрон и сказала Карцеву:
- Хорошо, что вдвоем только поедете... Ты уж не кури там, Шуренька...
Потерпи, а то в коридорчик выйди...
И тогда Карцев обнял тещу и стал целовать ее старое, мокрое лицо, а
Большая Берта стояла в стороне, так и держа в одной руке пепел, а в дру-
гой давно погасшую сигарету. Она стояла в центре перрона, и поток бегу-
щих людей плавно рассекался перед ней и, миновав ее, снова смыкался в
одну торопливую струю...
А потом перрон тронулся и медленно потянулся назад, к вокзалу. Карцев
стоял за спиной проводницы и, как в детстве, махал рукой. С каждым взма-
хом он чувствовал, что силы, которыми он сдерживал себя все эти дни,
стали покидать его; будто на пол с неслышным лязгом падали одна за дру-
гой части кованых лат, защищавшие его от всего на свете...
Перрон кончился, проводница закрыла дверь, и Карцев прошел в свое ку-
пе.
Мишка спал на боку. Одеяло с него сползло, и голая Мишкина нога све-
силась с узкого вагонного диванчика. Карцев снял пиджак, повесил его у
двери, погасил верхний свет и зажег синюю контрольную лампочку. Затем
сел у Мишки в ногах и, уже сидя, стал поправлять на Мишке одеяло. Он ос-
торожно уложил Мишкину ногу в постель, и Мишка от прикосновения перевер-
нулся на спину.
Карцев сидел, бессильно забившись в угол, и смотрел на бледное лицо
Мишки, и не было сейчас на Карцеве ни одного защищенного места. Горячими
сильными толчками подступил кипящий комок слез, и Карцев сжался в пос-
леднем усилии сдержать себя. Но дыхание с хрипом рвалось из груди, и
стон, переполнявший все существо Карцева, выплеснулся в его руки, очень
сильные руки, яростно зажавшие собственный рот жесткими от трапеции
пальцами...
Он долго плакал, обхватив руками голову, подняв колени до подбородка,
съежившись и закрываясь висящим пиджаком, а поезд постукивал колесами,
изредка и на мгновение вбирая в себя желтый свет станционных фонарей. И
тогда лицо спящего Мишки на долю секунды несильно вспыхивало, и Карцев
видел в его лице лицо Веры, ее излом бровей, ее вздернутую верхнюю губу,
и был счастлив, что Мишка так на нее похож...
А когда мимо пронеслась запоздалая электричка и пронзила ночь своим
птичьим криком, Мишка открыл глаза и сонно сказал:
- Папа...
Карцев вытер лицо полой пиджака и промолчал. Ждал, что Мишка снова
уснет.
- Папа, - тревожно повторил Мишка и приподнял голову.
- Что, сынок? - ровно спросил Карцев.
- Папа, я пить хочу... - сказал Мишка.