lexass.spb.ru

Артур Конан-Дойль.
Последнее дело Холмса

С тяжелым сердцем приступаю я к последним строкам этих
воспоминаний, повествующих о необыкновенных талантах моего
друга Шерлока Холмса. В бессвязной и -- я сам это чувствую -- в
совершенно неподходящей манере я пытался рассказать об
удивительных приключениях, которые мне довелось пережить бок о
бок с ним, начиная с того случая, который я в своих записках
назвал "Этюд в багровых тонах", и вплоть до истории с "Морским
договором", когда вмешательство моего друга, безусловно,
предотвратило серьезные международные осложнения. Признаться, я
хотел поставить здесь точку и умолчать о событии, оставившем
такую пустоту в моей жизни, что даже двухлетний промежуток
оказался бессильным ее заполнить. Однако недавно опубликованные
письма полковника Джеймса Мориарти, в которых он защищает
память своего покойного брата, вынуждают меня взяться за перо,
и теперь я считаю своим долгом открыть людям глаза на то, что
произошло. Ведь одному мне известна вся правда, и я рад, что
настало время, когда уже нет причин ее скрывать.
Насколько мне известно, в газеты попали только три
сообщения: заметка в "Журналь де Женев" от 6 мая 1891 года,
телеграмма агентства Рейтер в английской прессе от 7 мая и,
наконец, недавние письма, о которых упомянуто выше. Из этих
писем первое и второе чрезвычайно сокращены, а последнее, как я
сейчас докажу, совершенно искажает факты. Моя обязанность --
поведать наконец миру о том, что на самом деле произошло между
профессором Мориарти и мистером Шерлоком Холмсом.
Читатель, может быть, помнит, что после моей женитьбы
тесная дружба, связывавшая меня и Холмса, приобрела несколько
иной характер. Я занялся частной врачебной практикой. Он
продолжал время от времени заходить ко мне, когда нуждался в
спутнике для своих расследований, но это случалось все реже и
реже, а в 1890 году было только три случая, о которых у меня
сохранились какие-то записи.
Зимой этого года и в начале весны 1891-го газеты писали о
том, что Холмс приглашен французским правительством по
чрезвычайно важному делу, и из полученных от него двух писем --
из Нарбонна и Нима -- я заключил, что, по-видимому, его
пребывание во Франции сильно затянется. Поэтому я был несколько
удивлен, когда вечером 24 апреля он внезапно появился у меня в
кабинете. Мне сразу бросилось в глаза, что он еще более бледен
и худ, чем обычно.
-- Да, я порядком истощил свои силы, -- сказал он, отвечая
скорее на мой взгляд, чем на слова. -- В последнее время мне
приходилось трудновато... Что, если я закрою ставни?
Комната была освещена только настольной лампой, при
которой я обычно читал. Осторожно двигаясь вдоль стены, Холмс
обошел всю комнату, захлопывая ставни и тщательно замыкая их
засовами.
-- Вы чего-нибудь боитесь? -- спросил я.
-- Да, боюсь.
-- Чего же?
-- Духового ружья.
-- Дорогой мой Холмс, что вы хотите этим сказать?
-- Мне кажется, Уотсон, вы достаточно хорошо меня знаете,
и вам известно, что я не робкого десятка. Однако не считаться с
угрожающей тебе опасностью -- это скорее глупость, чем
храбрость. Дайте мне, пожалуйста, спичку.
Он закурил папиросу, и, казалось, табачный дым благотворно
подействовал на него.
-- Во-первых, я должен извиниться за свой поздний визит,
-- сказал он. -- И, кроме того, мне придется попросить у вас
позволения совершить второй бесцеремонный поступок -- перелезть
через заднюю стену вашего сада, ибо я намерен уйти от вас
именно таким путем.
-- Но что все это значит? -- спросил я.
Он протянул руку ближе к лампе, и я увидел, что суставы
двух его пальцев изранены и в крови.
-- Как видите, это не совсем пустяки, -- сказал он с
улыбкой. -- Пожалуй, этак можно потерять и всю руку. А где
миссис Уотсон? Дома?
-- Нет, она уехала погостить к знакомым.
-- Ага! Так, значит, вы один?
-- Совершенно один.
-- Если так, мне легче будет предложить вам поехать со
мной на недельку на континент.
-- Куда именно?
-- Куда угодно. Мне решительно все равно.
Все это показалось мне как нельзя более странным. Холмс не
имел обыкновения праздно проводить время, и что-то в его
бледном, изнуренном лице говорило о дошедшем до предела нервном
напряжении. Он заметил недоумение в моем взгляде и, опершись
локтями о колени и сомкнув кончики пальцев, стал объяснять мне
положение дел.
-- Вы, я думаю, ничего не слышали о профессоре Мориарти?
-- спросил он.
-- Нет.
-- Гениально и непостижимо. Человек опутал своими сетями
весь Лондон, и никто даже не слышал о нем. Это-то и поднимает
его на недосягаемую высоту в уголовном мире. Уверяю вас,
Уотсон, что если бы мне удалось победить этого человека, если
бы я мог избавить от него общество, это было бы венцом моей
деятельности, я считал бы свою карьеру законченной и готов был
бы перейти к более спокойным занятиям. Между нами говоря,
Уотсон, благодаря последним двум делам, которые позволили мне
оказать кое-какие услуги королевскому дому Скандинавии и
республике Франции, я имею возможность вести образ жизни, более
соответствующий моим наклонностям, и серьезно заняться химией.
Но я еще не могу спокойно сидеть в своем кресле, пока такой
человек, как профессор Мориарти, свободно разгуливает по улицам
Лондона.
-- Что же он сделал?
-- О, у него необычная биография! Он происходит из хорошей
семьи, получил блестящее образование и от природы наделен
феноменальными математическими способностями. Когда ему
исполнился двадцать один год, он написал трактат о биноме
Ньютона, завоевавший ему европейскую известность. После этого
он получил кафедру математики в одном из наших провинциальных
университетов, и, по всей вероятности, его ожидала блестящая
будущность. Но в его жилах течет кровь преступника. У него
наследственная склонность к жестокости. И его необыкновенный ум
не только не умеряет, но даже усиливает эту склонность и делает
ее еще более опасной. Темные слухи поползли о нем в том
университетском городке, где он преподавал, и в конце концов он
был вынужден оставить кафедру и перебраться в Лондон, где стал
готовить молодых людей к экзамену на офицерский чин... Вот то,
что знают о нем все, а вот что узнал о нем я.
Мне не надо вам говорить, Уотсон, что никто не знает
лондонского уголовного мира лучше меня. И вот уже несколько
лет, как я чувствую, что за спиною у многих преступников
существует неизвестная мне сила -- могучая организующая сила,
действующая наперекор закону и прикрывающая злодея своим щитом.
Сколько раз в самых разнообразных случаях, будь то подлог,
ограбление или убийство, я ощущал присутствие этой силы и
логическим путем обнаруживал ее следы также и в тех еще не
распутанных преступлениях, к расследованию которых я не был
непосредственно привлечен. В течение нескольких лет пытался я
прорваться сквозь скрывавшую ее завесу, и вот пришло время,
когда я нашел конец нити и начал распутывать узел, пока эта
нить не привела меня после тысячи хитрых петель к бывшему
профессору Мориарти, знаменитому математику.
Он -- Наполеон преступного мира, Уотсон. Он -- организатор
половины всех злодеяний и почти всех нераскрытых преступлений в
нашем городе. Это гений, философ, это человек, умеющий мыслить
абстрактно. У него первоклассный ум. Он сидит неподвижно,
словно паук в центре своей паутины, но у этой паутины тысячи
нитей, и он улавливает вибрацию каждой из них. Сам он действует
редко. Он только составляет план. Но его агенты многочисленны и
великолепно организованы. Если кому-нибудь понадобится выкрасть
документ, ограбить дом, убрать с дороги человека, -- стоит
только довести об этом до сведения профессора, и преступление
будет подготовлено, а затем и выполнено. Агент может быть
пойман. В таких случаях всегда находятся деньги, чтобы взять
его на поруки или пригласить защитника. Но главный
руководитель, тот, кто послал этого агента, никогда не
попадется: он вне подозрений. Такова организация, Уотсон,
существование которой я установил путем логических
умозаключений, и всю свою энергию я отдал на то, чтобы
обнаружить ее и сломить.
Но профессор хитро замаскирован и так великолепно защищен,
что, несмотря на все мои старания, раздобыть улики, достаточные
для судебного приговора, невозможно. Вы знаете, на что я
способен, милый Уотсон, и все же спустя три месяца я вынужден
был признать, что наконец-то встретил достойного противника.
Ужас и негодование, которые внушали мне его преступления, почти
уступили место восхищению перед его мастерством. Однако в конце
концов он сделал промах, маленький, совсем маленький промах, но
ему нельзя было допускать и такого, поскольку за ним неотступно
следил я. Разумеется, я воспользовался этим промахом и, взяв
его за исходную точку, начал плести вокруг Мориарти свою сеть.
Сейчас она почти готова, и через три дня, то есть в ближайший
понедельник, все будет кончено, -- профессор вместе с главными
членами своей шайки окажется в руках правосудия. А потом
начнется самый крупный уголовный процесс нашего века.
Разъяснится тайна более чем сорока загадочных преступлений, и
все виновные понесут наказание. Но стоит поторопиться; сделать
один неверный шаг, и они могут ускользнуть от нас даже в самый
последний момент.
Все было бы хорошо, если бы я мог действовать так, чтобы
профессор Мориарти не знал об этом. Но он слишком коварен. Ему
становился известен каждый шаг, который я предпринимал для
того, чтобы поймать его в свои сети. Много раз пытался он
вырваться из них, но я каждый раз преграждал ему путь. Право
же, друг мой, если бы подробное описание этой безмолвной борьбы
могло появиться в печати, оно заняло бы свое место среди самых
блестящих и волнующих книг в истории детектива. Никогда еще я
не поднимался до такой высоты, и никогда еще не приходилось мне
так туго от действий противника. Его удары были сильны, но я
отражал их с еще большей силой. Сегодня утром я предпринял
последние шаги, и мне нужны были еще три дня, только три дня,
чтобы завершить дело. Я сидел дома, обдумывая все это, как
вдруг дверь отворилась -- передо мной стоял профессор Мориарти.
У меня крепкие нервы, Уотсон, но, признаюсь, я не мог не
вздрогнуть, увидев, что человек, занимавший все мои мысли,
стоит на пороге моей комнаты. Его наружность была хорошо
знакома мне и прежде. Он очень тощ и высок. Лоб у него большой,
выпуклый и белый. Глубоко запавшие глаза. Лицо гладко выбритое,
бледное, аскетическое, -- что-то еще осталось в нем от
профессора Мориарти. Плечи сутулые -- должно быть, от
постоянного сидения за письменным столом, а голова выдается
вперед и медленно -- по-змеиному, раскачивается из стороны в
сторону. Его колючие глаза так и впились в меня.
"У вас не так развиты лобные кости, как я ожидал, --
сказал он наконец. -- Опасная это привычка, мистер Холмс,
держать заряженный револьвер в кармане собственного халата".
Действительно, когда он вошел, я сразу понял, какая
огромная опасность мне угрожает: ведь единственная возможность
спасения заключалась для него в том, чтобы заставить мой язык
замолчать навсегда. Поэтому я молниеносно переложил револьвер
из ящика стола в карман и в этот момент нащупывал его через
сукно. После его замечания я вынул револьвер из кармана и,
взведя курок, положил на стол перед собой. Мориарти продолжал
улыбаться и щуриться, но что-то в выражении его глаз заставляло
меня радоваться близости моего оружия.
"Вы, очевидно, не знаете меня", -- сказал он.
"Напротив,-- возразил я,-- мне кажется, вам нетрудно было
понять, что я вас знаю. Присядьте, пожалуйста. Если вам угодно
что-нибудь сказать, я могу уделить вам пять минут".
"Все, что я хотел вам сказать, вы уже угадали", -- ответил
он.
"В таком случае, вы, вероятно, угадали мой ответ".
"Вы твердо стоите на своем?"
"Совершенно твердо".
Он сунул руку в карман, а я взял со стола револьвер. Но он
вынул из кармана только записную книжку, где были нацарапаны
какие-то даты.
"Вы встали на моем пути четвертого января,-- сказал он. --
Двадцать третьего вы снова причинили мне беспокойство. В
середине февраля вы уже серьезно потревожили меня. В конце
марта вы совершенно расстроили мои планы, а сейчас из-за вашей
непрерывной слежки я оказался в таком положении, что передо
мной стоит реальная опасность потерять свободу. Так
продолжаться не может".
"Что вы предлагаете?" -- спросил я.
"Бросьте это дело, мистер Холмс, -- сказал он, покачивая
головой. -- Право же, бросьте".
"После понедельника",-- ответил я.
"Полноте, мистер Холмс. Вы слишком умны и, конечно,
поймете меня: вам необходимо устраниться. Вы сами повели дело
так, что другого исхода нет. Я испытал интеллектуальное
наслаждение, наблюдая за вашими методами борьбы, и, поверьте,
был бы огорчен, если бы вы заставили меня прибегнуть к крайним
мерам... Вы улыбаетесь, сэр, но уверяю вас, я говорю искренне".
"Опасность -- неизбежный спутник моей профессии", --
заметил я.
"Это не опасность, а неминуемое уничтожение, -- возразил
он. -- Вы встали поперек дороги не одному человеку, а огромной
организации, всю мощь которой даже вы, при всем вашем уме, не в
состоянии постигнуть. Вы должны отойти в сторону, мистер Холмс,
или вас растопчут".
"Боюсь, -- сказал я, вставая, -- что из-за вашей приятной
беседы я могу пропустить одно важное дело, призывающее меня в
другое место".
Он тоже встал и молча смотрел на меня, с грустью покачивая
головой.
"Ну что ж! -- сказал он наконец. -- Мне очень жаль, но я
сделал все, что мог. Я знаю каждый ход вашей игры. До
понедельника вы бессильны. Это поединок между нами, мистер
Холмс. Вы надеетесь посадить меня на скамью подсудимых --
заявляю вам, что этого никогда не будет. Вы надеетесь победить
меня -- заявляю вам, что это вам никогда не удастся. Если у вас
хватит умения погубить меня, то, уверяю вас, вы и сами
погибните вместе со мной".
"Вы наговорили мне столько комплиментов, мистер Мориарти,
что я хочу ответить вам тем же и потому скажу, что во имя
общественного блага я с радостью согласился бы на второе, будь
я уверен в первом".
"Первого обещать не могу, зато охотно обещаю второе", --
отозвался он со злобной усмешкой и, повернувшись ко мне сутулой
спиной, вышел, оглядываясь и щурясь.
Такова была моя своеобразная встреча с профессором
Мориарти, а, говоря по правде, она оставила во мне неприятное
чувство. Его спокойная и точная манера выражаться заставляет
вас верить в его искренность, несвойственную заурядным
преступникам. Вы, конечно, скажете мне: "Почему же не
прибегнуть к помощи полиции?" Но ведь дело в том, что удар
будет нанесен не им самим, а его агентами -- в этом я убежден.
И у меня уже есть веские доказательства.
-- Значит, на вас уже было совершено нападение?
-- Милый мой Уотсон, профессор Мориарти не из тех, кто
любит откладывать дело в долгий ящик. После его ухода, часов
около двенадцати, мне понадобилось пойти на Оксфорд-стрит.
Переходя улицу на углу Бентинк-стрит и Уэлбек-стрит, я увидел
парный фургон, мчавшийся со страшной быстротой прямо на меня. Я
едва успел отскочить на тротуар. Какая-то доля секунды -- и я
был бы раздавлен насмерть. Фургон завернул за угол и мгновенно
исчез. Теперь уж я решил не сходить с тротуара, но на Вир-стрит
с крыши одного из домов упал кирпич и рассыпался на мелкие
куски у моих ног. Я подозвал полицейского и приказал осмотреть
место происшествия. На крыше были сложены кирпичи и шиферные
плиты, приготовленные для ремонта, и меня хотели убедить в том,
что кирпич сбросило ветром. Разумеется, я лучше знал, в чем
дело, но у меня не было доказательств. Я взял кэб и доехал до
квартиры моего брата на Пэл-Мэл, где и провел весь день. Оттуда
я отправился прямо к вам. По дороге на меня напал какой-то
негодяй с дубинкой. Я сбил его с ног, и полиция задержала его,
но даю вам слово, что никому не удастся обнаружить связь между
джентльменом, о чьи передние зубы я разбил сегодня руку, и тем
скромным учителем математики, который, вероятно, решает сейчас
задачи на грифельной доске за десять миль отсюда. Теперь вы
поймете, Уотсон, почему, придя к вам, я прежде всего закрыл
ставни и зачем мне понадобилось просить вашего разрешения уйти
из дома не через парадную дверь, а каким-нибудь другим, менее
заметным ходом.
Я не раз восхищался смелостью моего друга, но сегодня меня
особенно поразило его спокойное перечисление далеко не
случайных происшествий этого ужасного дня.
-- Надеюсь, вы переночуете у меня? -- спросил я.
-- Нет, друг мой, я могу оказаться опасным гостем. Я уже
обдумал план действий, и все кончится хорошо. Сейчас дело
находится в такой стадии, что арест могут произвести и без
меня. Моя помощь понадобится только во время следствия. Таким
образом, на те несколько дней, которые еще остаются до
решительных действий полиции, мне лучше всего уехать. И я был
бы очень рад, если бы вы могли, поехать со мной на континент.
-- Сейчас у меня мало больных, -- сказал я, -- а мой
коллега, живущий по соседству, охотно согласится заменить меня.
Так что я с удовольствием поеду с вами.
-- И можете выехать завтра же утром?
-- Если это необходимо.
-- О да, совершенно необходимо. Теперь выслушайте мои
инструкции, и я попрошу вас, Уотсон, следовать им буквально,
так как нам предстоит вдвоем вести борьбу против самого
талантливого мошенника и самого мощного объединения
преступников во всей Европе. Итак, слушайте. Свой багаж, не
указывая на нем станции назначения, вы должны сегодня же
вечером отослать с надежным человеком на вокзал Виктория. Утром
вы пошлете слугу за кэбом, но скажете ему, чтобы он не брал ни
первый, ни второй экипаж, которые попадутся ему навстречу. Вы
сядете в кэб и поедете на Стрэнд, к Лоусерскому пассажу, причем
адрес вы дадите кучеру на листке бумаги и скажите, чтобы он ни
в коем случае не выбрасывал его. Расплатитесь с ним заранее и,
как только кэб остановится, моментально нырните в пассаж с тем
расчетом, чтобы ровно в четверть десятого оказаться на другом
его конце. Там, у самого края тротуара, вы увидите небольшой
экипаж. Править им будет человек в плотном черном плаще с
воротником, обшитым красным кантом. Вы сядете в этот экипаж и
прибудете на вокзал как раз вовремя, чтобы попасть на экспресс,
отправляющийся на континент.
-- А где я должен встретиться с вами?
-- На станции. Нам будет оставлено второе от начала купе
первого класса.
-- Так, значит, мы встретимся уже в вагоне?
-- Да.
Тщетно я упрашивал Холмса остаться у меня ночевать. Мне
было ясно, что он боится навлечь неприятности на приютивший его
дом и что это единственная причина, которая гонит его прочь.
Сделав еще несколько торопливых указаний по поводу наших
завтрашних дел, он встал, вышел вместе со мной в сад, перелез
через стенку прямо на Мортимер-стрит, свистком подозвал кэб, и
я услышал удаляющийся стук колес.

На следующее утро я в точности выполнил указания Холмса.
Кэб был взят со всеми необходимыми предосторожностями -- он
никак не мог оказаться ловушкой, -- и сразу после завтрака я
поехал в условленное место. Подъехав к Лоусерскому пассажу, я
пробежал через него со всей быстротой, на какую был способен, и
увидел карету, которая ждала меня, как было условленно. Как
только я сел в нее, огромного роста кучер, закутанный в темный
плащ, стегнул лошадь и мигом довез меня до вокзала Виктория.
Едва я успел сойти, он повернул экипаж и снова умчался, даже не
взглянув в мою сторону.
Пока все шло прекрасно. Мой багаж уже ждал меня на
вокзале, и я без труда нашел купе, указанное Холмсом, хотя бы
потому, что оно было единственное с надписью "занято". Теперь
меня тревожило только одно -- отсутствие Холмса. Я посмотрел на
вокзальные часы: до отхода поезда оставалось всего семь минут.
Напрасно искал я в толпе отъезжающих и провожающих худощавую
фигуру моего друга -- его не было. Несколько минут я убил,
помогая почтенному итальянскому патеру, пытавшемуся на ломаном
английском языке объяснить носильщику, что его багаж должен
быть отправлен прямо в Париж. Потом я еще раз обошел платформу
и вернулся в свое купе, где застал уже знакомого мне дряхлого
итальянца. Оказалось, что, хотя у него не было билета в это
купе, носильщик все-таки усадил его ко мне. Бесполезно было
объяснять моему непрошеному дорожному спутнику, что его
вторжение мне неприятно: я владел итальянским еще менее, чем он
английским. Поэтому я только пожимал плечами и продолжал
тревожно смотреть в окно, ожидая моего друга. Мною начал
овладевать страх: а вдруг его отсутствие означало, что за ночь
с ним произошло какое-нибудь несчастье! Уже все двери были
закрыты, раздался свисток, как вдруг...
-- Милый Уотсон, вы даже не соблаговолите поздороваться со
мной! -- произнес возле меня чей-то голос.
Я оглянулся, пораженный. Пожилой священник стоял теперь ко
мне лицом. На секунду его морщины разгладились, нос отодвинулся
от подбородка, нижняя губа перестала выдвигаться вперед, а рот
-- шамкать, тусклые глаза заблистали прежним огоньком, сутулая
спина выпрямилась. Но все это длилось одно мгновение, и Холмс
исчез также быстро, как появился.
-- Боже милостивый! -- вскричал я. -- Ну и удивили же вы
меня!
-- Нам все еще необходимо соблюдать максимальную
осторожность, -- прошептал он. У меня есть основания думать,
что они напали на наш след. А, вот и сам Мориарти!
Поезд как раз тронулся, когда Холмс произносил эти слова.
Выглянув из окна и посморев назад, я увидел высокого человека,
который яростно расталкивал толпу и махал рукой, словно желая
остановить поезд. Однако было уже поздно: скорость движения все
увеличивалась, и очень быстро станция осталась позади.
-- Вот видите, -- сказал Холмс со смехом, -- несмотря на
все наши предосторожности, нам еле-еле удалось отделаться от
этого человека. Он встал, снял с себя черную сутану и шляпу --
принадлежности своего маскарада -- и спрятал их в саквояж.
-- Читали вы утренние газеты, Уотсон?
-- Нет.
-- Значит, вы еще не знаете о том, что случилось на
Бейкер-стрит?
-- Бейкер-стрит?
-- Сегодня ночью они подожгли нашу квартиру, но большого
ущерба не причинили.
-- Как же быть. Холмс? Это становится невыносимым.
-- По-видимому, после того как их агент с дубинкой был
арестован, они окончательно потеряли мой след. Иначе они не
могли бы предположить, что я вернулся домой. Но потом они, как
видно, стали следить за вами -- вот что привело Мориарти на
вокзал Виктория. Вы не могли сделать какой-нибудь промах по
пути к вокзалу?
-- Я в точности выполнил все ваши указания.
-- Нашли экипаж на месте?
-- Да, он ожидал меня.
-- А кучера вы узнали?
-- Нет.
-- Это был мой брат, Майкрофт. В таких делах лучше не
посвящать в свои секреты наемного человека. Ну, а теперь мы
должны подумать, как нам быть с Мориарти.
-- Поскольку мы едем экспрессом, а пароход отойдет, как
только придет наш поезд, мне кажется, теперь уже им не за что
не угнаться за нами.
-- Милый мой Уотсон, ведь я говорил вам, что, когда речь
идет об интеллекте, к этому человеку надо подходить точно с той
же меркой, что и ко мне. Неужели вы думаете, что если бы на
месте преследователя был я, такое ничтожное происшествие могло
бы меня остановить? Ну, а если нет, то почему же вы так плохо
думаете о нем?
-- Но что он может сделать?
-- То же, что сделал бы я.
-- Тогда скажите мне, как поступили бы вы.
-- Заказал бы экстренный поезд.
-- Но ведь он все равно опоздает.
-- Никоим образом. Наш поезд останавливается в Кентербери,
а там всегда приходится по крайней мере четверть часа ждать
парохода. Вот там-то он нас и настигнет.
-- Можно подумать, что преступники мы, а не он. Прикажите
арестовать его, как только он приедет.
-- Это уничтожило бы плоды трехмесячной работы. Мы поймали
крупную рыбку, а мелкая уплыла бы из сетей в разные стороны. В
понедельник все они будут в наших руках. Нет, сейчас арест
недопустим.
-- Что же нам делать?
-- Мы должны выйти в Кентербери.
-- А потом?
-- А потом нам придется проехать в Ньюхейвен и оттуда -- в
Дьепп. Мориарти снова сделает тоже, что сделал бы я: он приедет
в Париж, пойдет в камеру хранения багажа, определит, какие
чемоданы наши, и будет там два дня ждать. Мы же тем временем
купим себе пару ковровых дорожных мешков, поощряя таким образом
промышленность и торговлю тех мест, по которым будем
путешествовать, и спокойно направимся в Швейцарию через
Люксембург и Базель.
Я слишком опытный путешественник и потому не позволил себе
огорчаться из-за потери багажа, но, признаюсь, мне была
неприятна мысль, что мы должны увертываться и прятаться от
преступника, на счету которого столько гнусных злодеяний.
Однако Холмс, конечно, лучше понимал положение вещей. Поэтому в
Кентербери мы вышли. Здесь мы узнали, что поезд в Ньюхейвен
отходит только через час.
Я все еще уныло смотрел на исчезавший вдали багажный
вагон, быстро уносивший весь мой гардероб, когда Холмс дернул
меня за рукав и показал на железнодорожные пути.
-- Видите, как быстро! -- сказал он.
Вдалеке, среди Кентских лесов, вилась тонкая струйка дыма.
Через минуту другой поезд, состоявший из локомотива с одним
вагоном, показался на изогнутой линии рельсов, ведущей к
станции. Мы едва успели спрятаться за какими-то тюками, как он
со стуком и грохотом пронесся мимо нас, дохнув нам в лицо
струей горячего пара.
-- Проехал! -- сказал Холмс, следя взглядом за вагоном,
подскакивавшим и слегка покачивавшимся на рельсах. -- Как
видите, проницательность нашего друга тоже имеет границы. Было
бы поистине чудом, если бы он сделал точно те же выводы, какие
сделал я, и действовал бы в соответствии с ними.
-- А что бы он сделал, если бы догнал нас?
-- Без сомнения, попытался бы меня убить. Ну, да ведь и я
не стал бы дожидаться его сложа руки. Теперь вопрос в том,
позавтракать ли нам здесь или рискнуть умереть с голоду и
подождать до Ньюхейвена.
В ту же ночь мы приехали в Брюссель и провели там два дня,
а на третий двинулись в Страсбург. В понедельник утром Холмс
послал телеграмму лондонской полиции, и вечером, придя в нашу
гостиницу, мы нашли там ответ. Холмс распечатал телеграмму и с
проклятием швырнул ее в камин.
-- Я должен был это предвидеть! -- простонал он. -- Бежал!
-- Мориарта?
-- Они накрыли всю шайку, кроме него! Он один ускользнул!
Ну, конечно, я уехал, и этим людям было не справиться с ним.
Хотя я был уверен, что дал им в руки все нити. Знаете, Уотсон,
вам лучше поскорее вернуться в Англию.
-- Почему это?
-- Я теперь опасный спутник. Этот человек потерял все.
Если он вернется в Лондон, он погиб. Насколько я понимаю его
характер, он направит теперь все силы на то, чтобы отомстить
мне. Он очень ясно высказался во время нашего короткого
свидания, и я уверен, что это не пустая угроза. Право же, я
советую вам вернуться в Лондон, к вашим пациентам.
Но я, старый солдат и старинный друг Холмса, конечно, не
счел возможным покинуть его в такую минуту. Более получаса мы
спорили об этом, сидя в ресторане страсбургской гостиницы, и в
ту же ночь двинулись дальше, в Женеву.
Целую неделю мы с наслаждением бродили по долине Роны, а
потом, миновав Лейк, направились через перевал Гемми, еще
покрытый глубоким снегом, и дальше -- через Интерлакен -- к
деревушке Мейринген. Это была чудесная прогулка -- нежная
весенняя зелень внизу и белизна девственных снегов наверху, над
нами,-- но мне было ясно, что ни на одну минуту Холме не
забывал о нависшей над ним угрозе. В уютных альпийских
деревушках, на уединенных горных тропах -- всюду я видел по его
быстрому, пристальному взгляду, внимательно изучающему лицо
каждого встречного путника, что он твердо убежден в
неотвратимой опасности, идущей за нами по пятам.
Помню такой случай: мы проходили через Гемми и шли берегом
задумчивого Даубена, как вдруг большая каменная глыба сорвалась
со скалы, возвышавшейся справа, скатилась вниз и с грохотом
погрузилась в озеро позади нас. Холмс вбежал на скалу и,
вытянув шею, начал осматриваться по сторонам. Тщетно уверял его
проводник, что весною обвалы каменных глыб -- самое обычное
явление в здешних краях. Холмс ничего не ответил, но улыбнулся
мне с видом человека, который давно уже предугадывал эти
события.
И все же при всей своей настороженности он не предавался
унынию. Напротив, я не помню, чтобы мне когда-либо приходилось
видеть его в таком жизнерадостном настроении. Он снова и снова
повторял, что, если бы общества было избавлено от профессора
Мориарти, он с радостью прекратил бы свою деятельность.
-- Мне кажется, я имею право сказать, Уотсон, что не
совсем бесполезно прожил свою жизнь, -- говорил он, -- и даже
если бы мой жизненный путь должен был оборваться сегодня, я
все-таки мог бы оглянуться на него с чувством душевного
удовлетворения. Благодаря мне воздух Лондона стал чище. Я
принимал участие в тысяче с лишним дел и убежден, что никогда
не злоупотреблял своим влиянием, помогая неправой стороне. В
последнее время меня, правда, больше привлекало изучение
загадок, поставленных перед нами природой, нежели те
поверхностные проблемы, ответственность за которые несет
несовершенное устройство нашего общества. В тот день, Уотсон,
когда я увенчаю свою карьеру поимкой или уничтожением самого
опасного и самого талантливого преступника в Европе, вашим
мемуарам придет конец.
Теперь я постараюсь коротко, но точно изложить то
немногое, что еще осталось недосказанным. Мне нелегко
задерживаться на этих подробностях, но я считаю своим долгом не
пропустить ни одной из них.
3 мая мы пришли в местечко Мейринген и остановились в
гостинице "Англия", которую в то время содержал Петер
Штайлер-старший. Наш хозяин был человек смышленый и превосходно
говорил по-английски, так как около трех лет прослужил
кельнером в гостинице "Гровнер" в Лондоне. 4 мая, во второй
половине дня, мы по его совету отправились вдвоем в горы с
намерением провести ночь в деревушке Розенлау. Хозяин особенно
рекомендовал нам осмотреть Рейхенбахский водопад, который
находится примерно на половине подъема, но несколько в стороне.
Это -- поистине страшное место. Вздувшийся от тающих
снегов горный поток низвергается в бездонную пропасть, и брызги
взлетают из нее, словно дым из горящего здания. Ущелье, куда
устремляется поток, окружено блестящими скалами, черными, как
уголь. Внизу, на неизмеримой глубине, оно суживается,
превращаясь в пенящийся, кипящий колодец, который все время
переполняется и со страшной силой выбрасывает воду обратно, на
зубчатые скалы вокруг. Непрерывное движение зеленых струй, с
беспрестанным грохотом падающих вниз, плотная, волнующаяся
завеса водяной пыли, в безостановочном вихре взлетающей
вверх,-- все это доводит человека до головокружения и оглушает
его своим несмолкаемым ревом.
Мы стояли у края, глядя в пропасть, где блестела вода,
разбивавшаяся далеко внизу о черные камни, и слушали
доносившееся из бездны бормотание, похожее на человеческие
голоса.
Дорожка, по которой мы поднялись, проложена полукругом,
чтобы дать туристам возможность лучше видеть водопад, но она
кончается обрывом, и путнику приходится возвращаться той же
дорогой, какой он пришел. Мы как раз повернули, собираясь
уходить, как вдруг увидели мальчика-швейцарца, который бежал к
нам навстречу с письмом в руке. На конверте стоял штамп той
гостиницы, где мы остановились. Оказалось, это письмо от
хозяина и адресовано мне. Он писал, что буквально через
несколько минут после нашего ухода в гостиницу прибыла
англичанка, находящаяся в последней стадии чахотки. Она провела
зиму в Давосе, а теперь ехала к своим друзьям в Люцерн, но по
дороге у нее внезапно пошла горлом кровь. По-видимому, ей
осталось жить не более нескольких часов, но для нее было бы
большим утешением видеть около себя доктора англичанина, и если
бы я приехал, то... и т.д. и т.д. В постскриптуме добряк
Штайлер добавлял, что он и сам будет мне крайне обязан, если я
соглашусь приехать, так как приезжая дама категорически
отказывается от услуг врача-швейцарца, и что на нем лежит
огромная ответственность.
Я не мог не откликнуться на это призыв, не мог отказать в
просьбе соотечественнице, умиравшей на чужбине. Но вместе с тем
я опасался оставить Холмса одного. Однако мы решили, что с ним
в качестве проводника и спутника останется юный швейцарец, а я
вернусь в Мейринген. Мой друг намеревался еще немного побыть у
водопада, а затем потихоньку отправиться через холмы в
Розенлау, где вечером я должен был к нему присоединиться.
Отойдя немного, я оглянулся: Холмс стоял, прислонясь к скале,
и, скрестив руки, смотрел вниз, на дно стремнины. Я не знал
тогда, что больше мне не суждено было видеть моего друга.
Спустившись вниз, я еще раз оглянутся. С этого места
водопад уже не был виден, но я разглядел ведущую к нему
дорожку, которая вилась вдоль уступа горы. По этой дорожке
быстро шагал какой-то человек. Его черный силуэт отчетливо
выделялся на зеленом фоне. Я заметил его, заметил
необыкновенную быстроту, с какой он поднимался, но я и сам
очень спешил к моей больной, а потому вскоре забыл о нем.
Примерно через час я добрался до нашей гостиницы в
Мейрингене. Старик Штайлер стоял на дороге.
-- Ну что? -- спросил я, подбегая к нему. -- Надеюсь, ей
не хуже?
На лице у него выразилось удивление, брови поднялись.
Сердце у меня так и оборвалось.
-- Значит, не вы писали это? -- спросил я, вынув из
кармана письмо. -- В гостинице нет больной англичанки?
-- Ну, конечно, нет! -- вскричал он.-- Но что это? На
конверте стоит штамп моей гостиницы?.. А, понимаю! Должно быть,
письмо написал высокий англичанин, который приехал вскоре после
вашего ухода. Он сказал, что...
Но я не стал ждать дальнейших объяснений хозяина.
Охваченный ужасом, я уже бежал по деревенской улице к той самой
горной дорожке, с которой только что спустился.
Спуск к гостинице занял у меня час, и, несмотря на то, что
я бежал изо всех сил, прошло еще два, прежде чем я снова достиг
Рейхенбахского водопада. Альпеншток Холмса все еще стоял у
скалы, возле которой я его оставил, но самого Холмса не было, и
я тщетно звал его. Единственным ответом было эхо, гулко
повторявшее мой голос среди окружавших меня отвесных скал.
При виде этого альпенштока я похолодел. Значит, Холмс не
ушел на Розенлау. Он оставался здесь, на этой дорожке шириной в
три фута, окаймленной отвесной стеной с одной стороны и
заканчивающейся отвесным обрывом с другой. И здесь его настиг
враг. Юного швейцарца тоже не было. По-видимому, он был
подкуплен Мориарти и оставил противников с глазу на глаз. А что
случилось потом? Кто мог сказать мне, что случилось потом?
Минуты две я стоял неподвижно, скованный ужасом, силясь
прийти в себя. Потом я вспомнил о методе самого Холмса и сделал
попытку применить его, чтобы объяснить себе разыгравшуюся
трагедию. Увы, это было нетрудно! Во время нашего разговора мы
с Холмсом не дошли до конца тропинки, и альпеншток указывал на
то место, где мы остановились. Черноватая почва не просыхает
здесь изза постоянных брызг потока, так что птица -- и та
оставила бы на ней свой след. Два ряда шагов четко
отпечатывались почти у самого конца тропинки. Они удалялись от
меня. Обратных следов не было. За несколько шагов от края земля
была вся истоптана и разрыта, а терновник и папоротник вырваны
и забрызганы грязью. Я лег лицом вниз и стал всматриваться в
несущийся поток. Стемнело, и теперь я мог видеть только
блестевшие от сырости черные каменные стены да где-то далеко в
глубине сверканье бесчисленных водяных брызг. Я крикнул, но
лишь гул водопада, чем-то похожий на человеческие голоса,
донесся до моего слуха.
Однако судьбе было угодно, чтобы последний привет моего
друга и товарища все-таки дошел до меня. Как я уже сказал, его
альпеншток остался прислоненным к невысокой скале, нависшей над
тропинкой. И вдруг на верхушке этого выступа что-то блеснуло. Я
поднял руку, то был серебряный портсигар, который Холмс всегда
носил с собой. Когда я взял его, несколько листочков бумаги,
лежавших под ним, рассыпались и упали на землю. Это были три
листика, вырванные из блокнота и адресованные мне. Характерно,
что адрес был написан так же четко, почерк был так же уверен и
разборчив, как если бы Холмс писал у себя в кабинете.
"Дорогой мой Уотсон, -- говорилось в записке. -- Я пишу
Вам эти строки благодаря любезности мистера Мориарти, который
ждет меня для окончательного разрешения вопросов, касающихся
нас обоих. Он бегло обрисовал мне способы, с помощью которых
ему удалось ускользнуть от английской полиции, и узнать о нашем
маршруте. Они только подтверждают мое высокое мнение о его
выдающихся способностях. Мне приятно думать, что я могу
избавить общество от дальнейших неудобств, связанных с его
существованием, но боюсь, что это будет достигнуто ценой,
которая огорчит моих друзей, и особенно Вас, дорогой Уотсон.
Впрочем, я уже говорил Вам, что мой жизненный путь дошел до
своей высшей точки, и я не мог бы желать для себя лучшего
конца. Между прочим, если говорить откровенно, я нимало не
сомневался в том, что письмо из Мейрингена западня, и, отпуская
Вас, был твердо убежден, что последует нечто в этом роде.
Передайте инспектору Петерсону, что бумаги, необходимые для
разоблачения шайки, лежат у меня в столе, в ящике под литерой
"М" -- синий конверт с надписью "Мориарти". Перед отъездом из
Англии я сделал все необходимые распоряжения относительно моего
имущества и оставил их у моего брата Майкрофта.
Прошу Вас передать мой сердечный привет миссис Уотсон.
Искренне преданный Вам Шерлок Холмс".
Остальное можно рассказать в двух словах. Осмотр места
происшествия, произведенный экспертами, не оставил никаких
сомнений в том, что схватка между противниками кончилась так,
как она неизбежно должна была кончиться при данных
обстоятельствах: видимо, они вместе упали в пропасть, так и не
разжав смертельных объятий. Попытки отыскать трупы были тотчас
же признаны безнадежными, и там, в глубине этого страшного
котла кипящей воды и бурлящей пены, навеки остались лежать тела
опаснейшего преступника и искуснейшего поборника правосудия
своего времени. Мальчика-швейцарца так и не нашли --
разумеется, это был один из многочисленных агентов,
находившихся в распоряжении Мориарти. Что касается шайки, то,
вероятно, все в Лондоне помнят, с какой полнотой улики,
собранные Холмсом, разоблачили всю организацию и обнаружили, в
каких железных тисках держал ее покойный Мориарти. На процессе
страшная личность ее главы и вдохновителя осталась почти не
освещенной, и если мне пришлось раскрыть здесь всю правду о его
преступной деятельности, это вызвано теми недобросовестными
защитниками, которые пытались обелить его память нападками на
человека, которого я всегда буду считать самым благородным и
самым мудрым из всех известных мне людей.

Перевод Д. Лившиц