lexass.spb.ru

Ребро Адама

На рассвете, в блекло-серой стариковской толпе блочных "хрущоб",
взламывая тоскливый пятиэтажный ранжир, внуками-акселератами редко и не-
лепо торчат сытые восемнадцатиэтажные красавцы из оранжево-бежевого кир-
пича.
И все-таки это Москва, Москва, Москва... И не так уж далеко от цент-
ра. По нынешнему счету - рукой подать. Ровно посередине: между ГУМом и
Окружной дорогой.
Двухкомнатные квартиры в пятиэтажках - обычные для всей страны. Кро-
хотная кухонька, совмещенный санузел, проходная комната побольше, тупи-
ковая - поменьше.
Обветшалая современная мебель стоит вперемешку с александровскими и
павловскими креслицами и шкафчиками красного дерева. В облупившемся ба-
гете - два пейзажа начала века кого-то из Клеверов.
В полупотемках громко тикает будильник. Через десять минут, ровно в
семь, он безжалостно затрезвонит на всю квартиру.
Нина Елизаровна проснулась до звонка, и со своего дивана следит за
неотвратимым движением красной секундной стрелки. Нине Елизаровне - со-
рок девять. Она красива той породистой, интеллигентной красотой, которая
приходит к простоватым хорошеньким женщинам только в зрелом возрасте и
вселяет обманчивую уверенность в окружающих, что в молодости она была
чудо как хороша!..
По другую сторону обеденного стола, на раскладушке, в глубоком утрен-
нем сне разметалась младшая дочь Нины Елизаровны от второго брака - пят-
надцатилетняя Настя. Вдруг из-за приоткрытой двери во вторую комнату, в
абсолютной тишине, раздается мощный удар колокола!..
Настя тут же натягивает одеяло на голову. Нина Елизаровна зевает и
слегка раздраженно спрашивает:
- Ну что там еще?
И женский голос из-за двери спокойно отвечает:
- Все нормально, мамуля. Спи. Бабушка судно просит.
В маленькой комнате на огромной кровати красного дерева лежит парали-
зованная, потерявшая речь семидесятивосьмилетняя мать Нины Елизаровны.
Над постелью уйма фотографий в стареньких рамочках.
У старухи действует только одна правая рука, и для общения с миром
над ее головой к стене прикреплена старинная корабельная рында. Когда
Бабушке нужно обратить на себя внимание или кого-то позвать, она дергает
за веревку, свисающую от языка колокола, и тогда медный церковный гул
несется по всей квартире...
Происхождение корабельной рынды в этом сугубо женском мирке можно
угадать по фотографиям ушедших лет: Бабушка в фетровой шляпке с Дедушкой
в довоенном флотском кителе; Дедушка в орденах с Бабушкой и маленькой
Ниной; Дедушка в адмиральском мундире; совсем юный Дедушка в матросской
форменке...
Здесь же, на узкой кушетке пятидесятых годов, живет двадцатишестилет-
няя Лида - старшая дочь Нины Елизаровны от первого брака.
Полуодетая Лида ловко и привычно подсовывает под старуху судно, прис-
лушивается к приглушенному одеялом журчанию и ласково говорит:
- Ну вот и славненько...
Лицо старухи неподвижно. Только глаза живо и неотрывно следят за Ли-
дой и слабо шевелится правый угол беззубого рта.
- Сейчас, сейчас, - понимает Лида и подает Бабушке поильник.
Старуха удовлетворенно прикрывает глаза и начинает пить холодный чай.
Из левого неподвижного уголка рта чай выливается на дряблую морщинистую
щеку, затекает на шею, растворяется на подушке мокрым желтоватым пятном.
Лида терпеливо подкладывает заранее приготовленное полотенце.
В комнату входит Нина Елизаровна:
- Доброе утро, мама. Тебе овсянку сделать или манную?
У старухи чуть вздрагивает правый уголок рта. Нина Елизаровна вопро-
сительно смотрит на старшую дочь. Лида тут же "переводит":
- Бабушка сегодня хочет овсянку. Мамуля, где последний "Огонек" со
статьей этого... ну, как его?!
В большой комнате звенит будильник.
- Настя! Вставай! - кричит Нина Елизаровна. - Лидуня, я понятия не
имею, где "Огонек"... Настя! Черт бы тебя побрал! Ты когда-нибудь нау-
чишься просыпаться сама?
- Ну, мамочка... - ноет Настя из другой комнаты.
Лида накидывает старенький халатик и говорит Нине Елизаровне:
- Мамуля, покорми, пожалуйста, бабушку, а я в ванную.
По дороге она расталкивает Настю:
- Настюхочка, вынеси судно из-под бабушки.
- Нет! Нет! Нет!... - вопит Настя. - Я туда даже входить не могу! Там
запах! Меня тошнит!
- Это подло. Бабушка тебя на руках вынянчила, - горько говорит Лида и
уходит в ванную.
- А я просила?! Я просила, чтобы она меня нянчила?!
- Анастасия! Немедленно вынеси судно! Лидочка живет в той комнате, а
ты... - кричит Нина Елизаровна.
- А может, она принюхалась?! А меня вырвет!
- Не вырвет.
Нина Елизаровна проходит в ванную, где Лида уже принимает душ за по-
лупрозрачной пленкой.
Нина Елизаровна плотно прикрывает дверь, берет зубную щетку, выдавли-
вает на нее пасту и вдруг начинает внимательно разглядывать в зеркале
каждую морщинку на своем лице. Многое ей не нравится в своем отражении.
Она досадливо морщится и решительно начинает чистить зубы.
- Вчера вечером звонил твой отец.
- Что ему было нужно? - спрашивает Лида.
- Понятия не имею. Наверное, опять хотел пригласить тебя на их сбори-
ще.
- Боже меня упаси! Ничего более отвратительного я... Я вообще не по-
нимаю, как папа - адвокат, интеллигентный человек...
- Да какой он интеллигентный? - Нина Елизаровна сплюнула пасту в ра-
ковину. О чем ты говоришь?! Типичная советская "образованщина". Всю
жизнь был напыщен, глуп и безапелляционен. Да и мужик - крайне пос-
редственных возможностей...
- Бедная мамочка, куда же ты смотрела?
- Дура была. Молоденькая дура... А как только я вышла за Александра
Наумовича, твой папа совершенно чокнулся: его личный счет к Александру
Наумовичу сразу приобрел идейно-национальную окраску. Что у тебя с Анд-
реем Павловичем?
- Ничего нового...
- Он собирается делать какие-то шаги?
Ответить Лида не успевает. В дверях ванной появляется Настя в одних
крохотных трусиках:
- Вы скоро? Я на горшок хочу.
- Что ты шляешься без тапочек, да еще и сиськами размахиваешь? - ряв-
кает Нина Елизаровна. - Сейчас же надень лифчик!
- Лифчики уже давно никто не носит, - нахально заявляет Настя. - Ко-
нечно, кому грудь позволяет.
- А по заднице не хочешь? - обижается Нина Елизаровна.
- Нет. Я на горшок хочу.
Бабушка напряженно прислушивается к перебранке, глядя в проем двери.
Затем ее взгляд скользит по стене со старыми фотографиями. И останавли-
вается на одной, где совсем еще юная Бабушка (ну копия нынешней Нас-
ти!..) вместе с тощим семнадцатилетним Дедушкой и его Другом сидят под
роскошными нарисованными пальмами.
В глазах Бабушки начинают меркнуть цвета ее сиюсекундного восприятия
мира, и уже в черно-белом изображении, сначала неясно, а потом все четче
и четче, Бабушка видит...
... Дедушку, себя и их Друга за столом на крохотной клубной сцене.
Бабушка размахивает руками, что-то решительно кричит в небольшой
зальчик, набитый шумной комсомолией тридцатых годов. Дедушка и его Друг
восхищенно переглядываются за ее спиной - вот какая у них подруга! Ба-
бушка видит их краем глаза и от этого безмерно счастлива!..
Видение исчезает, мир снова становится цветным. Неопрятная, парализо-
ванная старуха медленно поднимает единственную живую правую трясущуюся
руку, берет веревку от корабельной рынды и...
Бом-м-м!!! Колокольный звон заполняет квартиру.
Голая Лида выскакивает из-под душа, накидывает на себя халатик, щел-
кает Настю по голове и с криком: "Господи! Судно! Какой стервозный ребе-
нок вырос!" мчится в комнату Бабушки.
Но вот Бабушка накормлена и причесана, все позавтракали, постели уб-
раны.
За кухонным столом, друг против друга, каждая со своим зеркальцем,
сидят Нина Елизаровна и Настя. Наводят утренний макияж.
- Положи сейчас же мою кисточку, - строго говорит Нина Елизаровна
Насте. И не лезь пальцами в крем, лахудра! Ты свое дурацкое ПТУ сначала
закончи, а потом рожу разрисовывай!
- Мамуля, я прохожу производственную практику во взрослом коллективе
и обязана быть на уровне. А во-вторых, у нас не ПТУ, а Школа торгового
ученичества.
- Огромная разница - Кембридж и Сорбонна!
Нина Елизаровна встает, вынимает из кухонного шкафчика деньги:
- Так! Маленькое объявление! На носу день рождения бабушки, и я резко
сокращаю расходы. Лидочка! Тебе двух рублей на сегодня хватит?
- Да! Да! - кричит из комнаты Лида. - Я еще, может быть, завтра полу-
чу отпускные и кое-что оставлю вам. Господи! Ну где же моя голубая косы-
ночка?!
- Настя, тебе - рубль. Себе я беру... Вермишель... Масло... Хлеб...
Картошка... Короче, на всякий случай я беру пять рублей, - говорит Нина
Елизаровна, и жалкие остатки семейных денег снова исчезают в кухонном
шкафчике.
С улицы раздается автомобильный сигнал. Настя прыгает к окну:
- Лидуня, твой приехал!...
- Настя... - укоризненно шипит Нина Елизаровна.
- О, Боже!.. - стонет Лида. - Ну где?.. Где моя голубая косыночка?!
Настя, ты не видела, где моя косыночка?
Настя невозмутимо снимает с шеи голубую косынку:
- На, на, нужна она мне. Тьфу!..
Лида возмущенно охает, хватает косынку и мчится к дверям.
Через окно Настя видит, как Лида выскакивает на улицу, как целует ее
Андрей Павлович, и задумчиво говорит:
- Странно. Кандидат... В таком прикиде... А тачка - полное говно.
- Настя! - возмущенно кричит Нина Елизаровна.
Неподвижно лежит в своей комнате Бабушка. Все видит, все слышит.
Андрей Павлович старше Лиды лет на десять. Машиной он управляет лег-
ко, свободно, как истинный москвич-водитель, раз и навсегда решивший для
себя, что "автомобиль не роскошь, а средство".
На ходу Андрей Павлович целует Лиду в щеку, вытаскивает из "бардачка"
связку квартирных ключей и весело потряхивает ими перед лицом Лиды.
- Новая хата? - спрашивает Лида.
- Ну зачем так цинично? Я бы назвал это "смена явки". Пароль тот же.
Рыжов уехал в Ленинград и оставил нам это. Так что после работы я в тво-
ем распоряжении до двадцати трех часов.
- А к двадцати трем вернется Рыжов?
- Нет. Он уехал на неделю. Это я должен к двадцати трем...
- А! Вон оно что...
Тут Андрей Павлович огорчается и прячет ключи...
- Ну, Лидка... Это уже ниже пояса... Ты же знаешь...
Лида наклоняется к его правой руке, лежащей на руле, целует ее и жа-
лобно, раскаянно бормочет:
- Прости меня, Андрюшенька... Прости меня, дуру тоскливую. Просто
после двадцати трех я каждый раз становлюсь такой одинокой...
- Ладно, ладно тебе, - Андрей Павлович растроганно гладит Лиду по ли-
цу, притормаживает машину и останавливается у тротуара.
Лида обреченно вздыхает, открывает дверцу и покорно выходит.
Автомобиль Андрея Павловича трогается с места, проезжает сто метров
до перекрестка и сворачивает за угол. Лида пешком шагает в том же нап-
равлении...
...Зато, когда через десять минут Лида входит в свой многолюдный от-
дел, Андрей Павлович с обаятельной непосредственностью приветствует ее
первым:
- Доброе утро, Лидочка! Здравствуйте! - и машет ей рукой.
- Доброе утро, Андрей Павлович, - отвечает Лида и проходит к своему
рабочему столу. - Здравствуйте, девочки.
И все тоже радостно здороваются с Лидой. Все действительно рады ви-
деть ее, Андрея Павловича, друг друга и ощущать себя замечательным друж-
ным коллективом, объединенным не только общим делом, но и общей, очень
личной тайной...
Сквозь открытую дверь Бабушка видит опустевшую большую комнату, ста-
рые настенные часы с безжизненным маятником, потом - фотографии над сво-
ей кроватью.
На одной - прифранченная компания у дверей Замоскворецкого ЗАГСа. В
центре девятнадцатилетняя Бабушка с розочкой в волосах и военный морячок
Дедушка. Тут же Друг в форме курсанта какого-то училища. Все уставились
в объектив.
И в остатках бабушкиного мозга всплывают черно-белые воспоминания...
...На свадьбе кричат "горько!". Они встают, целуются. А когда Бабушка
садится между Дедушкой и Другом, Друг опускает руку под стол и, под
прикрытием свисающей скатерти, гладит Бабушку по фильдеперсовому колену
и выше, до края чулка, пристегнутого широкой кружевной резинкой. Бабушка
делает вид, что ничего не происходит, обнимает Дедушку за шею и счастли-
во хохочет...
Бом-м-м!.. Тугой медный гул плывет по пустой квартире.
Бабушка отпускает веревку колокола. Сухонькая ручонка в изнеможении
падает на одеяло, глаза впиваются в проем распахнутой двери.
Секунда... вторая... третья... И некому прибежать на Бабушкин жалкий
набатный призыв. Глаза ее прикрываются, и по щеке, к уху, ползет сле-
за...
Нина Елизаровна ведет посетителей по небольшим зальчикам своего му-
зея. С указкой в руке, в элегантном костюме, на высоких каблуках, она
выглядит чрезвычайно привлекательно. Мужчины-экскурсанты разглядывают ее
с гораздо большим интересом, чем фотографии каких-то документов и учени-
ческие копии с изначально плохих полотен. И это справедливо. Как сказал
поэт - "ненавижу всяческую мертвечину, обожаю всяческую жизнь!"
Посетители музея почти все приезжие или проезжающие через Москву, что
легко угадывается по апельсинам в сетках, по вареным колбасам в сумках,
по коробкам с чешской обувью.
Это же обстоятельство характеризует и музей Нины Елизаровны как
третьесортный - попробуй-ка, сунься с апельсинами в "Третьяковку"!..
Позади группы экскурсантов бредет невзрачный человек с доброй и сму-
щенной физиономией. Зовут его Евгений Анатольевич. Ему лет пятьдесят с
хвостиком.
И Нина Елизаровна, не умолкая ни на секунду, изредка сочувственно
поглядывает в его сторону. Один раз она даже улыбнулась ему...
От этой улыбки он счастливо шалеет, да так явственно, что если бы
группа в этот момент не была так увлечена копией скульптуры "Булыжник -
оружие пролетариата", а узрела бы лицо Евгения Анатольевича, то все в
один голос заявили бы, что он намертво влюблен в Нину Елизаровну...
А через минуту, уже в другом зале, Нина Елизаровна оглядывает свою
паству и понимает, что потеряла Евгения Анатольевича. От неожиданности
она сбивается с накатанного ритма и растерянно замолкает.
Однако профессионализм берет верх, и уже через мгновение речь ее
льется снова легко и свободно. Только глаза все время ищут Евгения Ана-
тольевича...
Блям-м-м!.. - слабенький удар колокола растекается по квартире.
Не мигая Бабушка смотрит в дверной проем. Ждет...
И не дождавшись, неверной правой рукой с трудом подносит ко рту по-
ильник. Холодный чай течет по подбородку, по дряблой морщинистой шее,
расплывается по подушке, по пододеяльнику...
Но Бабушка этого не чувствует. Глаза ее вонзились в довоенную фотог-
рафию - весело хохочет Дедушка в форменной шапке с "крабом", куртке с
меховым воротником. Держит в руке веревку от обледенелой корабельной
рынды - той самой, что сейчас висит у Бабушки над головой. А вокруг Де-
душки льды, снега и ужасно Крайний Север...
...Эту фотографию молоденькая Бабушка (до жути похожая на сегодняшнюю
Лиду!) показьюает Другу. У Друга в петлицах "шпала", а на портупее -
пистолет. Потом Друг смотрит вместе с Бабушкой в окно. Внизу три челове-
ка в кожаных регланах подсаживают в "воронок" пожилого полуодетого чело-
века. Друг быстро надевает такой же реглан и фуражку, по-братски целует
Бабушку и гладит ее по выпуклому животу. И они оба смеются.
Из окна Бабушка видит, как Друг выходит на улицу, проверяет, как за-
перли "воронок", а сам садится в легковушку. Машины трогаются. Бабушка,
счастливо улыбаясь, машет Другу вослед рукой...
Новые районы всех городов страны очень остроумно застроены одинаковы-
ми "Торговыми центрами". Первый этаж - продовольственный магазин, второй
- столовая, районное лицо общепита. Слева - вход в сапожную мастерскую
или ателье, справа - стыдливо исключенный из общей гастрономии винный
отдел. Над сапожной мастерской обычно - контора жэка, над винным отделом
- штаб Добровольной Народной Дружины или каморка участкового милиционе-
ра.
"Торговый центр" закрыт на обеденный перерыв. У замкнутых дверей про-
дуктового магазина черно-серые старушки покорно ждут открытия. От запер-
того винного отдела змеится мрачноватая очередь еще трезвых мужчин.
С тыльной стороны "центра" - завал из разбитых бочек, смятых картон-
ных коробок, горы ломаных тарных ящиков.
Тут еще одна очередь - у пункта приема стеклотары. Сумки, сетки, че-
моданы, рюкзаки с бутылками. В отличие от очередей у магазина, эта оче-
редь являет собой говорливое, неунывающее братство.
В грязном отгороженном тупичке замагазинного лабиринта, на ящиках
из-под марокканских апельсинов сидят Настя и Мишка.
Мишке - двадцать один год. Он в кроссовках, вельветовых порточках и в
теплой "вареной" курточке с белым воротничком из искусственного меха.
Настя покуривает, Мишка захлебывается новостями:
- ...такие возможности, малыш, полный атас! Люди... Солидняк, с "вол-
гарями". Главный - на "мерседесе"! "Старик, - это мне главный говорит. -
Старик, сейчас само время раскрыло тебе свои объятия! Копеечка только
ленивому в рот не течет! Хочешь, - говорит, - становись на штамп, прес-
суй кнопки. На пластмассе гарантирую полштуки, на металле - до восьми-
сот! Через год у тебя квартира, через полтора - тачка. Не хочешь уродо-
ваться на станке - ты же десантник, - давай в охрану. Штука обеспечена".
- Что? - не поняла Настя.
- Тысяча за охрану кооператива.
- Сторожем, что ли?
- Малыш! - Мишка даже за голову схватился. - Ну, ты даешь! "Сторо-
жем"! Теперь все, как у людей: есть рэкет - шобла, которая шерстит коо-
ператоров. С каждого дела - две-три тысячи в месяц. А этих дел сейчас по
Москве - хоть задницей ешь.
- Как это? - удивилась Настя.
- А очень просто. Ты имеешь свое дело. Кооперативное. Я прихожу к те-
бе и говорю: "Анастасия Александровна, хотите спокойно жить и работать?"
Ты говоришь: "Хочу". Так вот, говорю, извольте ежемесячно отстегивать
нам столько-то и столько-то... Поняла? И так с каждого.
- А я не могу тебе сказать: "Вали-ка ты, Миша"?
- Вполне. Утром приезжаешь - оборудование разгромлено, помещение сож-
жено. Я прихожу снова. Спрашиваю: "Ну как, Анастасия Александровна?" И
ты отстегиваешь, что с тебя просят, или тебя подвешивают где-нибудь в
лесочке за ноги и раскаленным утюжком по животику. И вот от них этот ко-
оператив надо защищать.
- А если в милицию?
- А там что, не люди? Я тебя умоляю!.. Все хотят вкусно кушать. Слу-
шай, ты можешь не курить? Ну что это такое? Сколько раз...
- Не ханжи. Дальше.
- Я к Сереге. С которым демобилизовывался... А Серега говорит: "На
хрена нам эти кооперативы? Что мы, даром два года в ВДВ отмантулили?
Лучше сразу в рэкет. Главное - в приличную шоблу встрять. Мы - ребята
тренированные, а там, если с головой..."
- Но ты же хотел на юрфак?!
- Пока эту халяву не прикрыли, надо материальную базу создать. А уже
потом...
- Дурак ты, Мишаня, - лениво говорит Настя, сплевывает и выщелкивает
окурок. - То ты в кооператив, то в охрану, то в бандиты. Ну просто пря-
мой путь на юридический факультет!
- Я свою дорогу в жизни ищу, малолетка ты хренова! Это ты можешь по-
нять?! - взбеленился Мишка. - Я к тебе, как к самому близкому... А ты?!
Если бы тогда меня от Афгана не отмазали, я бы сейчас полные руки "сер-
тов" имел! За два года, знаешь, сколько я бы этих чеков Внешторгбанка
привез?! Вот тогда бы я сразу в университет! Участник войны, капусты на-
валом...
- А если бы тебя оттуда в таком симпатичном цинковом гробике привез-
ли?
- Ладно тебе. Не всех убили. Кто-то и своими ногами пришел.
Из служебных дверей магазина выглядывает старшая продавщица Клава:
- Настя, кончай перекур, открываемся!
- Иду, тетя Клава! - кричит Настя и говорит Мишке: - Мишка ты Мишка,
неохота мне сегодня тебе настроение портить. Чеши. Зайдешь за мной вече-
ром. Мне еще товар принимать.
И Настя направляется к дверям служебного входа.
Бабушка лежит в пустой квартире, немигая смотрит в потолок. И возни-
кает в глазах ее бесшумное и бесцветное видение...
...На стеклах, крест-накрест, наивные бумажные полоски сорок второго
года. Голая Бабушка, чуть прикрытая одеялом, курит в смятой постели. Из
уборной возвращается Друг - в кальсонах, носках, в накинутом на плечи
кителе с тремя "шпалами". Деловито натягивает галифе.
Скрипнула дверь. Друг, в полуодетых штанах, подхватил портупею, белые
комсоставские бурки, метнулся за портьеру.
На пороге спальни стоит заплаканная двухлетняя Нина в ночной рубашке.
Бабушка рассмеялась, вскочила, подхватила дочь, бухнулась с нею в пос-
тель - так, чтобы Нина оказалась спиной к Другу.
Друг выходит из-за портьеры в полной своей эмгэбэшной форме и тихо
исчезает... А Бабушка счастливо целует Нине маленькие озябшие ножки,
отогревает ее своим веселым материнским дыханием.
В конце первой половины дня Нина Елизаровна с двумя продуктовыми сум-
ками и уже в обычных уличных туфлях без каблуков быстрым шагом подходит
к своему дому. И сразу же видит стоящего у парадного подъезда Евгения
Анатольевича с тремя гвоздичками в руках.
- Господи, Евгений Анатольевич, как вы меня напугали! - набрасывается
на него Нина Елизаровна. - Куда это вы подевались, черт вас побери?! Я
уж думала, что вам плохо стало...
Евгений Анатольевич робко улыбается и молчит.
- И вообще, как вы узнали, где я живу?
Евгений Анатольевич смущенно пожимает плечами.
- Вы что, сыщик, что ли?
- Нет. Инженер.
- С вами все в порядке?
- А что со мной может случиться?
- А черт вас знает! Две недели ходить в один и тот же музей - любой
может сбрендить.
- Я не в музей хожу.
- А куда же?
- К вам.
Нина Елизаровна смотрится в отражающее стекло входной двери подъезда,
поправляет волосы и с удовольствием говорит:
- Да ну вас к лешему, Евгений Анатольевич! Я старая баба...
- Я люблю вас, Нина Елизаровна...
- Эй! Эй!.. Вы с ума сошли! - искренне пугается Нина Елизаровна. - У
меня мать парализованная, у меня две взрослые дочери от очень разных му-
жей! Я себе уже давным-давно не принадлежу...
- Но я люблю вас, - тихо повторяет Евгений Анатольевич.
- Вы - псих! Сейчас же прекратите ходить в наш музей! Я смотрю, на
вас историко-революционная экспозиция действует разрушительно. Совсем
мужик чокнулся! Ну надо же! Террорист какой-то!
Нина Елизаровна видит, как дрожат гвоздики в руках у Евгения Ана-
тольевича, и добавляет:
- Что вы трясетесь, как огородное пугало на ветру? Давайте сейчас же
сюда цветы! Если это, конечно, мне, а не какой-нибудь молоденькой про-
фурсетке...
Евгений Анатольевич счастливо протягивает ей цветы.
- И... черт с вами! Приходите ко мне завтра часам к десяти утра. Я
завтра работаю во второй половине дня. Хоть накормлю вас нормально. Не-
бось лопаете бог знает где и что попало! Квартира тринадцать...
- Я знаю.
Нина Елизаровна оглядывает Евгения Анатольевича с головы до ног:
- Нет, вы определенно чудовищно подозрительный тип!
Бом-м-м!.. Удар колокола совпадает со звуком открывающейся двери, и в
квартиру влетает запыхавшаяся Нина Елизаровна.
- Не волнуйся, мамочка! Сейчас, сейчас! Уже бегу! Сейчас перестелю,
обедом тебя накормлю...
Чуть дрогнул правый уголок безжизненного старушечьего рта. Прищурился
слегка немигающий правый глаз. Это что, улыбка?.. Над головой у Бабушки
покачивается веревка от языка колокола.
Андрей Павлович сидит у окна, лицом к подчиненным ему сотрудникам. На
самом большом от него удалении - стол Лиды. Около Лиды стоит ее бывшая
сокурсница и лучшая подруга Марина - модная, уверенная, эффектная.
Они разглядывают лежащий на коленях у Лиды "фирменный" пакет с шоко-
ладной девицей в микротрусиках и тоненьком лифчике. А за девицей - зеле-
ные пальмы, желтое солнце, синий океан.
- Гонконг. Дешевка, - презрительно говорит Марина.
- "Дешевка"... Пятьдесят рэ, - грустно шепчет Лида.
- Хороший купальник тянет на двести пятьдесят.
- Это еще что за купальник?
- Гораздо более открытый. Один намек.
- О боже! Кошмар!
- Я дам тебе этот полтинник. Не ной. Отдашь, когда сможешь. Важно в
принципе - ехать тебе с ним или нет?
Нина Елизаровна кормит мать обедом.
Еле теплящаяся, неподвижная старуха жадно открывает живую половину
рта, и Нина Елизаровна привычно и ловко сует туда то ложку с супчиком,
то кусочек куриной котлетки, размятой в кашицу. Одновременно она делает
десятки маленьких, незаметных дел - вытирает Бабушке лицо, подкладывает
салфетку под щеку, поправляет одеяло, поудобнее подтыкает под головой
старухи подушку, сует ей в рот поильник, смахивает с постели крошки...
И болтает, болтает, болтает... Она болтает с матерью так же привычно,
как и кормит ее. Без ожидания ответа, реакции на сказанное, со святой
убежденностью в том, что старуха слушает ее и понимает.
- ...и я клянусь тебе, мамочка, Настя очень нежно к тебе относится! -
говорит Нина Елизаровна. - По-своему, по-дурацки - с какими-то своими
представлениями о родственных связях, человеческих ценностях... Пятнад-
цать лет - чудовищный возраст! Щенки, лающие басом. Умоляю тебя, маму-
ленька... Ну, вспомни Лиду... Меня наконец! В пятнадцать лет мы были та-
кими же стервами! Тоже казалось, что мы - центр мироздания, а все ос-
тальные... Подожди, я здесь чуть-чуть подотру... Ну, давай еще ложеч-
ку... Замечательно! И потом это бездарное ПТУ! Ну что такое? Как ребенок
интеллигентных родителей, так обязательно - ПТУ, или Школа торгового
ученичества, или педучилище - в лучшем случае. Одну ложечку... Вот так,
молодец! А как только это ребенок из нормальной рабочей семьи или из де-
ревни - так пальцы в кровь, морду всмятку, деньги на бочку - но чтобы
школа с медалью, институт с красным дипломом! А потом Москва. А там...
Отлаженная демагогическая система, цепь необходимых предательств, беше-
ная общественная работа и... Здрасте, пожалуйста! Они уже едут за грани-
цы, они уже заседают, они уже на мавзолее стоят! Стой, стой, мамуля!
Сейчас... Горячего молочка... Вот так! И желудок будет работать лучше. И
происходит какая-то двухсторонняя деградация. Революция продолжается по
сей день - кто был ничем, тот станет всем! Размочить тебе печеньице в
молоке? Кухарки обязательно хотят управлять государством, жутко мешают
друг другу, ссорятся, толкаются, как лакеи в прихожей! Не горячо, маму-
ля? Ну, не торопись, не торопись... Потом они ненадолго объединяются,
наваливаются всем миром на интеллигенцию... Ты же понимаешь, что тут они
едины. Это их инстинкт самосохранения, которого мы почему-то лишены.
Раньше - за шкирку и в кутузку, в лучшем случае, коленом под зад - и ка-
тись колбаской по Малой Спасской! Теперь проще: собирают в Кремле, кор-
мят с рук, облизывают до состояния глазированности и тихо опускают до
собственного уровня. До того уровня, на котором уже можно разговаривать
командным тоном, а он будет тебе казаться доверительной беседой на рав-
ных. Фантастика! Тебе судно подать? Ты побольшому хочешь или по-ма-
ленькому?
Неподалеку от Киевского вокзала, рядом с Дорогомиловским мостом, в
громадном угловом доме, одним крылом выходящем на набережную Москвы-ре-
ки, помещается маленький винно-водочный магазинчик. А вокруг него - тол-
па из вокзально-приезжего и местно-ханыжного люда. У дверей магазинчика
два милиционера мужественно и самоотверженно сдерживают народное волне-
ние.
- По три сорок семь осталось всего одиннадцать ящиков! - кричит один
милиционер в мегафон. - Кому по три сорок семь - больше не становитесь!
Только по два пузыря в одни руки!
Толпа в ужасе ахает и еще сильнее наваливается на дверь магазина.
Длинный, тощий, бывшего интеллигентного вида, в очках, в замызганном
плаще, мужчина с портфелем взметает в серое небо костлявый кулачок, кри-
чит милиционерам: - Опричники!
Какой-то звероподобный человек вываливается из магазина с охапкой бу-
тылок, хрипит в толпу:
- По девять десять кончилась, только "Сибирская" по семнадцать!
И тогда из толпы раздается тоненький, исполненный подлинного трагизма
крик:
- Господи!!! Да что же это?! Для милиционеров что ли?
Но в эту секунду из дверей магазинчика с диким трудом и риском для
жизни выдирается расхристанный и растерзанный Евгений Анатольевич,
счастливо прижимая к груди одну-единственную бутылку шампанского.
Толпа немеет.
- Святой!.. - в ужасе шепчет один.
- Может, болен человек, - сочувственно произносит второй.
Растерянный Евгений Анатольевич пытается привести себя в порядок, но
напружинившийся от необычной ситуации милиционер негромко приказывает
ему в мегафон: - Гражданин! Проходите, проходите со своим шампанским. Не
собирайте народ.
Под вечер в подъезде стоят Мишка и Настя. В ногах у них туго набитая
сумка с длинным ремнем.
Мишка прижимает Настю к стенке, тискает ей грудь под свитерком.
- Поехали к нам, малыш. Мамашка сегодня в вечер.
- Нет. Неохота, Мишаня.
- Поехали, Настюш. Котеночек, поехали!.. На таксярнике - туда и об-
ратно. Ненадолго. На полчасика.
Настя вытаскивает Мишкину руку из-под свитерка.
- Ну сказала же, неохота, - она пихает ногой лежащую сумку. - Это на-
до в морозильник затолкать... У бабушки день рождения скоро. Мне тетя
Клава с таким трудом достала эту шелупонь. Я ей даже деньги еще за это
не отдала.
- Сколько надо? - Мишка с готовностью лезет в карман.
- Обойдемся. У меня степуха на днях.
- Обижаешь, малыш.
Настя подхватывает сумку на плечо:
- Чао!
- А завтра?
- Посмотрим. Как еще будешь себя вести, - усмехается Настя.
- Не понял?
Настя уже стоит тремя ступеньками выше: - Я же сказала - завтра на
тебя и посмотрим.
И уходит вверх по лестнице.
В неухоженной чужой холостяцкой квартирке, на широкой продавленной
тахте, еле прикрытые простыней лежат обнаженные Лида и Андрей Павлович.
Андрей Павлович на спине, глаза в потолок. Волосы слиплись от пота,
лицо и шея мокрые, дыхание еще не выровнялось, но он уже жадно затягива-
ется сигаретой.
Лида лежит на животе, обнимает Андрея Павловича, губы ее нежно
скользят по его груди.
Глаза у Лиды закрыты, и она, к счастью, не видит, что Андрею Павлови-
чу это уже сейчас не очень приятно и он даже досадливо морщится. А еще
ему ужасно хочется посмотреть на свои наручные часы...
- Ну почему, почему мы не можем лететь вместе? - вздыхает Лида.
Андрей Павлович на секунду прикрывает глаза, как человек, который уже
в сотый раз слышит один и тот же вопрос, и, стараясь придать своему го-
лосу максимально нежные интонации, отвечает:
- Солнышко мое, ну, на это уйма причин. Во-первых, меня могут поехать
провожать в аэропорт. Ты будешь чувствовать себя неловко, я буду выгля-
деть по-дурацки. Зачем? Зачем столько унижений? А так - я вылетаю пер-
вым, вью гнездо и через три дня встречаю тебя в Адлере. Зато потом, на
море, целый месяц только вдвоем! Ну, пойми меня. И клянусь тебе...
- Господи, господи!.. - шепчет Лида и зарывается носом в плечо Андрея
Павловича. - Обними хоть меня.
- Конечно, конечно, родная моя! - Андрей Павлович поспешно обнимает
Лиду и получает долгожданную возможность посмотреть из-за ее головы на
свои часы.
- И не смотри ты на свои часы, черт бы тебя побрал! - стонет Лида.
Нина Елизаровна гладит белье на кухне. В комнате Настя сидит перед
телевизором. Равнодушно, без малейшего интереса смотрит какой-то старый
военный фильм.
Настежь открыта дверь в бабушкину комнату. Бабушка протягивает руку к
веревке от рынды.
Бом-м-м!!!
Неподвижно продолжает сидеть Настя.
В кухне Нина Елизаровна бросает взгляд на часы и кричит:
- Настя, ты же видишь, что я готовлю Лидочку к отпуску! У меня же не
десять рук! Сейчас же переключи на бабушкину программу! Ну что за ребе-
нок!
Настя лениво встает из кресла, щелкает переключателем, и на экране
телевизора появляется Хрюша с партнерами из передачи "Спокойной ночи,
малыши".
- И отодвинься! - кричит Нина Елизаровна, сбрызгивая пересохшее
белье. - Не перекрывай бабушке экран!
Из своей комнаты Бабушка внимательно следит за кукольно-назидательным
сюжетом, напряженно вслушиваясь в голоса телетравести.
Что-то напевает на кухне Нина Елизаровна.
Настя медленно встает с дивана, подходит к старенькому комоду красно-
го дерева, уставленному женскими безделушками и шкатулками, и открывает
самую большую шкатулку, доверху набитую лекарствами.
На экране Хрюша уже показывает мальчикам и девочкам всей страны вет-
хозаветный мультфильм, и Бабушка с тоской отводит глаза.
...Под корабельной рындой, на отрывном календаре - 23 февраля 1947
года.
В большой адмиральской квартире Дедушка в компании флотских приятелей
весело, шумно и пьяно празднует получение юбилейной медали "30 лет Со-
ветской Армии и Флота".
Вокруг стола порхает Бабушка в крепжоржете. Рядом с Дедушкой сидит
его верный Друг - единственный не морской офицер. Маленькая Нина считает
орденские колодки на отцовском кителе и на висящем портрете министра
обороны Булганина...
- Ура! У министра меньше, чем у папы!
Пьяный Дедушка весело снимает со своего кителя новенькую медаль и
прикалывает ее к портрету. И получилось смешно! Бабушка хохочет, целует
Дедушку, пряча глаза от Друга. Все веселятся, кричат, чокаются с портре-
том, пьют за здоровье маршала...
А Друг с ласковой улыбкой смотрит то на пьяного дедушку, то на разве-
селую Бабушку, то на проколотый портрет члена правительства.
Когда уже все, кажется, спят мертвым сном, возвращается Лида. Как
только раздается осторожный поворот ключа в двери, Нина Елизаровна тут
же открывает глаза. Она слышит, как Лида почти бесшумно входит в кварти-
ру, как проскакивает в ванную, как течет вода из душа.
Полежав еще несколько секунд, Нина Елизаровна приподнимается на лок-
те, убеждается в том, что Настя на своей раскладушке дрыхнет без задних
ног, и встает.
Бабушка в своей комнате лежит с открытыми глазами, скошенными в тем-
ноту куда-то в коридор, ванную, откуда доносятся неясные приглушенные
голоса дочери и старшей внучки. Ей кажется, что там кто-то всхлипывает,
и правая полуживая сторона лица Бабушки принимает тревожное, испуганное
выражение...
В тесной ванной зеркало висит над умывальником. Для того чтобы уви-
деть себя в полный рост, Лида стоит на шаткой табуретке, одетая лишь в
яркие купальные трусики и узенький лифчик гонконгского производства.
В руке она держит пестрый пакет из-под купальника и, не без изящества
и грациозности, изображает на своем неверном пьедестальчике позы запис-
ной манекенщицы.
Нина Елизаровна, в одной пижаме, всплескивает руками:
- Как тебе идет, Лидка! Фантастика! Мужики должны просто дохнуть, как
мухи! Сколько?
- Ну какая тебе разница, мамочка! Важно, чтобы было в чем раздеться!
Вернусь из отпуска, возьму халтурку и рассчитаюсь. Наш бюджет - непри-
косновенен.
- Потрясающе, Лидуня... Я так за тебя рада!
А Бабушка все вслушивается и вслушивается в веселое курлыканье из
ванной. В ночной тишине оно так похоже на плач и стенания. В какую-то
секунду она уже протягивает руку к веревке от рынды, как вдруг явственно
раздается счастливый смех ее дочери. Бабушка сразу теряет интерес к про-
исходящему. Рука ее бессильно падает на постель, глаза тоскливо упирают-
ся в потолок, на котором покачивается свет уличного фонаря.
Теперь на табуретке перед зеркалом стоит Нина Елизаровна. Она умудри-
лась сохранить в своем возрасте хорошую фигуру, и этот заморский ку-
пальник оказывается и ей впору.
- Мамуля, ты неотразима! Возвращаюсь - сразу беру две халтуры и дос-
таем тебе точно такой же!
- Не очень откровенно, а? - тревожно спрашивает Нина Елизаровна.
- Блеск, мамуль! Фантастик, се манифик, формидабль, елки-палки!
Открывается дверь, и появляется Настя в коротенькой, еле доходящей до
бедер ночной рубашонке с глубоким вырезом на груди: - Вы что, ребята,
офонарели? Первый час ночи.
- А ну, иди отсюда, - строго говорит ей Нина Елизаровна с табуретки.
- Марш в постель. Завтра не добудишься.
Но Настя даже ухом не ведет. Она критически осматривает мать в ярком
купальнике, с видом знатока щупает материал на трусиках и презрительно
говорит:
- Гонконг. Дешевка. Красная цена - полтинник в базарный день.
- Сколько?! - в ужасе переспрашивает Нина Елизаровна.
- Пятьдесят рэ, - поясняет Настя.
- Это правда? - Нина Елизаровна растерянно смотрит на Лиду.
Лида виновато кивает головой.
- Чего ты пугаешься? - ухмыляется Настя. - Хороший фирмовый купальник
тянет на двести пятьдесят.
- Чем же он должен быть еще лучше?! - плачуще восклицает Нина Елиза-
ровна и неловко слезает с табуретки.
- Гораздо более открытый, - объясняет Настя.
- Кошмар! Ты-то откуда все это знаешь?
- Я что, на облаке живу, что ли? - невозмутимо говорит Настя.
Бом-м-м!!! - раздается первый утренний удар корабельной рынды.
- Настюша, я мою посуду! Вынеси скорее судно из-под бабушки! - кричит
из кухни Нина Елизаровна.
- Я ничего не знаю - я убираю раскладушку!
- Ну что за паршивая девка, - чуть не плачет Лида.
Уже готовая к выходу из дому, она бросается в комнату Бабушки, осто-
рожно выпрастывает из-под нее судно и мчится с ним в ванную.
Нина Елизаровна всего этого не видит и поэтому снова кричит:
- Кому я говорю, Настя! Не тебе - мне потом белье застирывать!
- Лидка уже выносит! Чего вы на меня с утра, как два Полкана?
Дверь в ванную открыта. Видно, как Лидка второпях споласкивает судно,
спускает воду.
- Мамочка, ты не брала мой проездной?
- Нет.
- Зачем тебе проездной? - спрашивает Настя. - Тебя на машине возят.
- Дура! Пока меня возят только в одну сторону. Мамуля! Ну посмотри,
где мой проездной! - Лида пробегает с судном через комнату.
- Лидочка, ищи там, куда ты его положила. - Нина Елизаровна появляет-
ся в полном макияже, с тщательно сработанной прической.
Настя даже присвистнула:
- Ты кого-нибудь ждешь? - В ожидании ответа она бросает в рот нес-
колько таблеток и запивает их водой.
- Что за таблетки ты жрешь? - Нина Елизаровна испуганно хватает Настю
за руку. - Покажи сейчас же!
- Да смотри, смотри. Аскорбинка с витамином "С".
- Боже мой, где мой проездной билет? - мечется Лида. - Ты не брала,
Настя?
- Да подавись ты своим проездным! - Настя вытаскивает из заднего кар-
мана джинсов проездной билет и бросает его на стол. - Когда у меня будет
мужик с тачкой, он меня будет возить и туда, и обратно.
Лида в отчаянии подхватывает сумку, проездной билет и мчится к две-
рям:
- Мамулечка, умоляю, дай ей по шее! Целую!
И Лида выскакивает из дому, хлопнув дверью.
Настя тут же садится на подоконник и наблюдает утренний ритуал.
Вот из парадной выскакивает Лида, вот она подбегает к машине, вот
Андрей Павлович, недовольно глядя на часы, целует ее в щеку, и они ука-
тывают.
- Знаешь, ма... - задумчиво говорит Настя.- Мне кажется, что этот
Андрей Павлович со своим односторонним движением все-таки жлоб.
- Чего это ты вдруг взялась лопать аскорбинку? - подозрительно огля-
дывает Настю Нина Елизаровна.
- Весной и осенью нужны витамины. Кого ты ждешь, ма?
- Не твое собачье дело. Вот тебе рубль и выметайся из дому.
- Мне этот рубль - до фени.
- Эт-т-то еще что за выражения?! - возмущается Нина Елизаровна.
- "Собачье дело" можно, а "до фени" слух режет, - усмехается Настя и
неторопливо натягивает куртку. - Дай двадцать копеек.
- Почему только двадцать?
- На автобус и на метро. В обе стороны.
- А что ты есть будешь?
- Пока я на практике в продовольственном магазине...
- Слушай, - от огорчения Нина Елизаровна даже опускается на стул. -
Но это же гнусность. Это элементарно безнравственно и неинтеллигентно. И
ты не имеешь права...
- Я тебя умоляю, ма! - досадливо прерывает ее Настя. - Не берись пе-
ределывать систему.
- Да плевать мне на систему! - вскакивает Нина Елизаровна. - Я не хо-
чу, чтобы ты в ней участвовала!..
- Хорошо, хорошо, хорошо, - кротко говорит Настя, берет рубль и целу-
ет мать в щеку: - Декабристочка ты моя! - Она взмахивает сумкой в сторо-
ну бабушкиной комнаты: - Привет, бабуля!
На автобусной остановке масса народу. Рядом два киоска - газетный и
табачный.
Настя покупает пачку сигарет "Пегас", тщательно пересчитывает сдачу и
видит подкатывающий переполненный автобус.
Она тут же деревянно выпрямляет правую ногу в колене и нахально, буд-
то бы на протезе, ковыляет к передней двери автобуса, минуя громадную
очередь, которая штурмует заднюю дверь.
Мало того, она требовательно протягивает руку, и кто-то из сердо-
больных пассажиров помогает "девочке-инвалиду" подняться в автобус.
В салоне ей тут же уступают место между совсем древним старичком и
беременной теткой с годовалым ребенком на руках...
Дома Нина Елизаровна, уже возбужденная, порхает по всей квартире в
нарядном платьице, которое расстегивается целиком, как халатик. То-
ненький красный лакированный поясок выгодно подчеркивает талию.
Единственное, что не гармонирует с ее внешним видом - старые, стоптанные
домашние тапочки.
Одновременно она умудряется накрывать на стол, чертыхаясь, вспарывать
консервную банку "Завтрак туриста", тоненько, элегантно кроить сыр, на-
резать хлеб, молоть кофе... И привычно болтать с матерью.
Где бы ни оказывалась Нина Елизаровна - в кухне ли, в большой ли ком-
нате, в коридоре, около постели матери, - она не умолкает ни на секунду:
- ...какой-то прелестный в своей незащищенности! Две недели, клянусь
тебе, каждый день мотался в наш кретинский музейчик! Очень, очень милый!
Уверена, что он тебе понравится. Знаешь, ничего нашего, московского! Ни
нахрапа, ни хамской деловитости: машину - "взял", икорку, осетринку -
"сделал", на министра - "вышел", кислород кому-то - "перекрыл"... Просто
поразительно! Нормальный застенчивый человек. Чуточку, ну самую малость,
провинциальный. Но и в этом свое очарование! Наверное, только там, да,
мама, остались такие? На юге России. Помнишь, под Одессу ездили, когда
Лидка маленькой была. Там же до старости - "Ванечка", "Колечка", "Манеч-
ка"... И странно, и мило - старику за семьдесят, а он у них все "Петич-
ка"! Я думаю, это в них чисто климатическое. Больше тепла, больше солн-
ца... Суетни меньше. "О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх", - поет Нина
Елизаровна и ставит на стол масленку.
Тут она влетает в комнату матери, подтыкает ей под щеку салфетку и
сует в рот поильник:
- Да, мамуля, миленькая! Я что хотела тебя попросить... Мамочка, мне
дико неудобно, но... Понимаешь, ма, сразу после твоего дня рождения Ли-
дочка улетает в отпуск. С этим... Ну, с Андреем Павловичем со своим. На
юг. Кажется, в Адлер. И там у них, может быть, все и... Ну, в общем... А
я только что купила Насте эту куртку дурацкую. Они же теперь, эти задры-
ги, пальто не носят. Им нужна только куртка, и со всеми, как они гово-
рят, "примочками"! Я не могла бы взять из твоей пенсии для Лидочки руб-
лей пятьдесят? Вроде бы как это от тебя ей подарок к отпуску... И не
волнуйся - мне тут один рефератик заказали - минимум сто рублей, и я те-
бе сразу же эти пятьдесят верну, а? Но только между нами. Хорошо? А то с
ее отпускными дальше Малаховки не уехать. Слушай, я вчера примеряла ее
купальник. Мамуля! Не то, что раньше, но я еще очень и очень ни-че-го!..
Мамочка, я возьму у тебя деньги, да?
Парализованная старуха пытается вытолкнуть языком изо рта носик по-
ильника, чай течет на подушку, глаза ее в бессилии прикрываются, и Нина
Елизаровна принимает это за согласие. Она бросает взгляд на часы, быстро
вытирает матери лицо и лезет в нижний ящик бабушкиного комода. Достает
оттуда деньги, отсчитывает пятьдесят рублей и, пряча их, уже в большой
комнате, в одну из шкатулок, говорит:
- Спасибо, мамуля! Пусть Лидка хоть чуть-чуть почувствует себя нор-
мальным независимым человеком. Хоть в отпуске. Мало ли что. Ты не предс-
тавляешь себе, какие сейчас сумасшедшие цены! Кошмар! Совершенно непо-
нятно, на кого это рассчитано и чем это кончится! Просто счастье, что ты
не ходишь по магазинам. Ничего нет, и все безумно дорого. Фантастика!
Какой-то пир во время чумы! А мы в полном дерьме.
И в это время раздается звонок в прихожей.
Нина Елизаровна на мгновение замирает, смотрит на часы - ровно де-
сять.
- Он! Я прикрою к тебе дверь, мамуля? Не обидишься?
Нина Елизаровна влетает в тесную прихожую, сбрасывает стоптанные та-
почки и с криком: "Одну минутку! Сейчас, сейчас!.." - подтягивает кол-
готки и надевает уже заранее приготовленные нарядные туфли на высоких
каблуках.
Последний взгляд в зеркало - и Нина Елизаровна, сдерживая рвущееся из
груди дыхание, неторопливо открывает дверь.
На пороге стоит Евгений Анатольевич. В руках у него пять чахлых розо-
чек и бутылка шампанского, добытая вчера в честном и неравном бою с го-
сударственной антиалкогольной кампанией.
- Доброе утро, Нина Елизаровна, - смущенно говорит он.
- Здравствуйте, Евгений Анатольевич. Ну, проходите же, проходите!
Евгений Анатольевич осторожно переступает порог и сразу же. автомати-
чески, снимает полуботинки, оставаясь в носках.
- Эй, эй! Немедленно прекратите этот стриптиз! - прикрикивает на него
Нина Елизаровна.- В нашем доме это не принято.
- Что вы, что вы... Как можно?
- Я кому сказала - обувайтесь! Тоже мне, герой-любовник в носочках!
- Вот... - Евгений Анатольевич протягивает Нине Елизаровне розы и бу-
тылку шампанского, сует ноги в туфли и начинает снимать пальто.
- "Не могу я жить без шампанского и без табора, без цыганского!.."
Где розочки брали?
- У Белорусского вокзала.
- Вы нормальный человек?! Они же там по пятерке штука! Вы что, нас-
ледство получили?
- Нет, суточные. И компенсацию прислали. За неиспользованный отпуск,
- простодушно объясняет Евгений Анатольевич.
- Да нет, вас лечить надо, - убежденно говорит Нина Елизаровна и про-
талкивает Евгения Анатольевича в большую комнату. - Я, кажется, займусь
вами серьезно!
Евгений Анатольевич целует руку Нины Елизаровны, улыбается:
- Я могу только мечтать об этом.
В большом учрежденческом женском туалете Марина поправляет волосы пе-
ред зеркалом, оглядывается на закрытые двери кабинок и говорит:
- Я тебе еще раз повторяю: важно решить в принципе - ехать тебе с ним
или не ехать.
- Для меня это вопрос жизни. Там все, наконец, может решиться и...
Из-за дверей одной из кабинок слышен шум спускаемой воды.
Марина хватает Лиду за руку и выволакивает ее в коридор.
- Ни черта там не решится, институтка бездарная!
Они быстро идут по коридору к своему отделу.
- Это для тебя вопрос жизни, а для него - баба в койке на время от-
пуска. Ни шустрить не надо, ни клеить, ни охмурять. Эва, как удобно! -
раздраженно говорит на ходу Марина.
- Маришка, я запрещаю тебе!
- Но он же кобель. Посмотри на него внимательно. На его сладкой роже
так и написано: кобель!
- Марина! - возмущенно шипит Лида.
- Хочешь докажу? Хочешь?! - Марина останавливается у дверей своего
отдела. - Смотри! Идиотка...
Она рывком открывает дверь, входит в отдел, зябко поводит плечами и с
прелестной улыбкой громко обращается к Андрею Павловичу:
- Андрей Павлович, родненький, а если я закрою форточку?
Лида проскальзывает в свой дальний угол.
- Ради бога, Марина Васильевна. А если это сделаю я?
- Что вы, что вы, шеф! Как можно, начальничек...
Марина подходит к окну у стола Андрея Павловича, задирает и без того
короткую юбку, обнажая красивые стройные ноги, взбирается на подоконник
и обстоятельно закрывает форточку.
Сохраняя на лице улыбку, ставшую деревянной, Андрей Павлович нервно
проглатывает слюну, не в силах оторватъ глаз от ног Марины.
Отдел замер. Все ждут реакции Лиды. Но Лида, просмотрев весь этот
спектакль, уже уткнулась в бумаги.
А Марина с подоконника лукаво поглядывает на Андрея Павловича. Тот
встает из-за стола, протягивает ей руки:
- Позвольте помочь!
- С удовольствием. - И Марина оказывается в объятиях шефа. - Ого,
сколько мощи! Кто бы мог подумать!
- Ах, Марина Васильевна, не цените вы своего начальника! - улыбается
Андрей Павлович и ставит Марину на пол.
В перерыв в столовке самообслуживания медленно ползет к кассе очередь
мимо супов в нержавеющих мисочках, мимо сереньких котлет и очень проз-
рачных компотов. Скользят по трубчатым полозьям пластмассовые подносы.
Впереди Марина. Лида, как всегда, сзади.
- Ну и что? Ну и что? - тихо возражает Лида. - Ты устроила примитив-
ную дешевую провокацию - задрала юбку, показала все, что можно, да еще и
повисла на нем!.. А мужик есть мужик! Было бы хуже, если бы при виде
твоих ляжек у него вообще ничего не возникло.
- Все, что надо, все возникло! В этом можешь не сомневаться. А ты -
абсолютная слепая дура. Помидоры будешь?
- Да. А сколько они стоят?
- Семьдесят коп. Брать?
- Нет. Лучше салат витаминный за двадцать две. Тебе щи?
- Я первого не ем. Неужели ты рассчитываешь, что он после вашего ду-
рацкого Адлера бросит все и...
- Я никогда ни на что не рассчитываю, - уже за столиком говорит Лида.
- Я хочу надеяться. Тем более, что он сам мне говорил.
- Не будь дурочкой, Лидуня. Оттяни свой отпуск на месяц. Поедем вмес-
те в Ялту. У меня там в "Интуристе" мощнейший крюк! Поселимся в отличной
гостинице. Рядом Дом творчества писателей, до ВТО - рукой подать! Найдем
двух шикарных мужиков... Причем не нас будут выбирать, а мы! И проведем
время, как белые люди, Лидка! А там, чем черт не шутит...
- Я люблю его, - тихо говорит Лида, прихлебывая щи.
- А ты не думаешь, что его еще одна женщина любит.
- Кто?.. - пугается Лида.
- Его жена, - жестко говорит Марина. - Вполне приличная девка. Я бы
даже сказала - симпатяга.
- Ох, черт, я так старалась об этом не думать!
Бабушка смотрит на закрытую дверь, откуда доносятся обрывки фраз Ев-
гения Анатольевича и Нины Елизаровны.
- ...и мне предложили такие вот курсы АСУП... - это голос Евгения
Анатольевича. Бабушка слышит звяканье чайной ложечки в чашке, смех Нины
Елизаровны:
- А-суп! Очень по-абхазски. Там к каждому русскому слову в начале
пристегивается буква "А": "Агорсовет", "Амагазин", "Абольница"...
- Нет, АСУП - это автоматизированная система управления. Наше минис-
терство такие курсы организовало и... Я же диспетчер на заводе. Вооб-
ще-то - старший диспетчер. Но это только название. А так... Меня и пос-
лали. На три недели.
- А что такое - диспетчер на заводе?
- Ну, есть график прохождения заказов. Смежники недопоставили - план
летит вверх тормашками. Звонишь, требуешь, просишь, умоляешь. Ты кри-
чишь, на тебя кричат.
- Вы кричите? - слышно было, как Нина Елизаровна рассмеялась.
- Пожалуй, вы правы. Больше на меня кричат.
Бабушка тоскливо уводит глаза в потолок и почти перестает слышать го-
лоса из большой комнаты.
И возникают в ее полуживой голове свои тайные воспоминания.
Ни цвета, ни звука.
Когда это было?.. И было ли?..
...В следственном кабинете, на столе у Друга, лежит портрет члена
правительства Булганина, проколотый настоящей юбилейной медалью Дедушки.
Друг сидит за столом, а его помощник, молоденький чекист, стоит около
Бабушки, сидящей по другую сторону стола. Он подает ей листы протокола
допроса, и Бабушка, с глазами, полными слез, аккуратно подписывает каж-
дый лист с одной и с другой стороны.
Друг встает, одобрительно гладит Бабушку по плечу и выходит из каби-
нета.
Помощник Друга садится на место своего начальника и нажимает кнопку.
Двое конвойных под руки вводят Дедушку. Он - в тельняшке, покрытой
бурыми пятнами высохшей крови. Лицо опухло, один глаз не открывается,
передние зубы выбиты.
Помощник Друга трясет перед разбитым лицом дедушки портретом Булгани-
на с настоящей медалью и показывает листы протокола, подписанные Бабуш-
кой.
И тогда Бабушка хватается за голову, падает перед Дедушкой на колени
и, рыдая, целует ему руки в наручниках.
Дедушка пытается отшвырнуть ее ногой, но сил у него не хватает, и он
просто плюет Бабушке в лицо...
Бутылка шампанского почти выпита, стол являет собой все приметы за-
кончившегося завтрака, а между обшарпанным комодиком красного дерева и
диваном стоят Нина Елизаровна и Евгений Анатольевич.
Евгений Анатольевич обнимает Нину Елизаровну, целует ее лицо, шею,
глаза, руки...
- Женя, ну это просто смешно в нашем возрасте, - жалобно бормочет Ни-
на Елизаровна, даже не пытаясь отстраниться. - Когда вы первый раз приш-
ли в наш музей...
- Ниночка! - задыхаясь говорит Евгений Анатольевич. - Мы уедем ко
мне. У нас тепло, море рядом...
- Вы сошли с ума, Женя! - печально возражает Нина Елизаровна.
- Господи, я же мог не пойти в этот музей!.. - с мистическим ужасом
восклицает Евгений Анатольевич. - Но ведь пошел же! Значит, есть Бог на
свете!
- Женя...
- А летом-то у нас как, боже мой! Мне от завода участок давали - я
все не брал, не брал...
- Женя, не мучайте меня. Какой участок? О чем вы говорите?
- Нина... Уедем, Ниночка!
- А мама? А девочки?
- И маму с собой! Она там поправится. Будем выносить ее в садик. Там
цветы...
- Да ну вас к черту, Женя! Зачем вы меня терзаете...
- Я?! Да я умереть готов...
- Ну что вы, родной мой!.. Что вы такое говорите!.. Я так от этого
отвыкла, так уже было успокоилась, а вы...
- Милая! Милая!.. Любимая моя... Евгений Анатольевич нежно целует Ни-
ну Елизаровну и никак не может расстегнуть верхнюю пуговичку ее платья.
В помощь Евгению Анатольевичу она сама расстегивает две верхние пуго-
вички и расслабленно шепчет:
- Женя, ну что ты делаешь?.. Я же тоже живой человек...
- Ниночка...
- Ну, подожди, подожди... - не выдерживает Нина Елизаровна. - Госпо-
ди, там же мама за стенкой! Ну, подожди, я постелю хотя бы!
Она выскальзывает из обьятий Евгения Анатольевича, достает из шкафа
постель, быстро расстилает ее на диване, сбрасывает с себя платье-хала-
тик и ныряет под одеяло.
Ошеломленный быстротой ее действий Евгений Анатольевич три секунды
стоит столбом, а потом, потрясенный, еще не верящий в свое счастье,
сбрасывает туфли и начинает лихорадочно стаскивать с себя брюки, нелепо
прыгая на одной ноге.
- Что мы делаем, что мы делаем... - закрыв глаза, шепчет Нина Елиза-
ровна и снимает колготки под одеялом. - Помоги нам, Господи... Прости
меня, дуру старую!
- Ниночка-а-а!.. - воет от нежности Евгений Анатольевич.
Оставшись в пиджаке, рубашке и туго завязанном галстуке, но без шта-
нов, а только лишь в длинноватых ситцевых трусах с веселенькими жел-
то-синими цветочками, Евгений Анатольевич с сильно поглупевшим лицом
бросается к дивану...
...но в это мгновение из бабушкиной комнаты раздается мощный удар ко-
рабельного колокола:
Бом-м-м!!!
И сразу же, в незатухающем гуле от первого удара, звучит второй, еще
более мощный и тревожный:
Бом-м-м!!!
- О, черт побери! В кои-то веки! - в ярости вскрикивает Нина Елиза-
ровна и спрыгивает с дивана в одной коротенькой комбинации.
Она врывается в бабушкину комнату, захлопывает за собою дверь, и от-
туда раздается ее отчаянный крик:
- Ну что?!! Что? Что?! Что тебе еще от меня нужно?!
Евгений Анатольевич в испуге бросается натягивать на себя брюки.
Потом, в криво застегнутом платьице, в старых стоптанных шлепанцах,
она провожает Евгения Анатольевича и уже в дверях говорит ему тусклым,
бесцветным голосом:
- Ну, не судьба, видно. Не судьба. Наверное, не для меня уже все это.
- Ниночка...
- Может быть, так оно и к лучшему.
- Нина, послушайте...
- Идите, Женя. Идите.
- Нина! Но ведь я вас...
- Господи... На какую-то секунду бабой себя почувствовала! И здрасте,
пожалуйста... Идите, Женя. Видать, не получится у нас с вами романчик.
Идите.
Она открывает входную дверь, прислоняется к косяку и смотрит, как
раздавленный Евгений Анатольевич спускается по ступенькам.
- Эй, Евгений Анатольевич...
Он замирает, резко поворачивается к ней. В глазах у него сумасшедшая
надежда, что она позовет его обратно.
Но Нина Елизаровна желчно усмехается и говорит:
- А вам очень к лицу эти ваши трусики с желто-синими цветочками, - и
медленно закрывает дверь.
Она возвращается в большую комнату, оглядывает стол с двумя прибора-
ми, остатки сыра, две чашки из-под кофе, недопитое шампанское, два бока-
ла и пять маленьких бледных роз в старом хрустальном кувшинчике.
Потом туповато разглядывает свой диван с непорочной постелью, вылива-
ет остатки шампанского в бокал и не торопясь выпивает его до последней
капли.
Она ставит бокал на стол и распахивает дверь бабушкиной комнаты.
Бабушка настороженно смотрит на дочь.
- Ну, давай теперь спокойно: что тебе было от меня нужно? Объясни:
зачем ты меня звала? Я тебя час тому назад накормила. Перестелила. Судно
у тебя чистое. Сама ты...
Нина Елизаровна подходит к постели матери, резко сдергивает с нее
одеяло. Тоненькие синеватые ножки с уродливыми старческими ступнями еле
выглядывают из под длинной холщовой ночной рубашки.
- Сама ты совершенно сухая! Все у тебя в порядке! - Нина Елизаровна
даже не замечает, что начинает повышать голос: - Что тебе еще от меня
было нужно?!
Бабушка зажмуривается и в испуге поднимает правую руку, прикрывая ли-
цо. Этого Нина Елизаровна не выдерживает.
- Ты что закрываешься?! - уже в полный голос возмущенно орет она. -
Ты что закрываешься, комедиантка старая?! Тебя что, кто-нибудь когда-ни-
будь бил? Когда-нибудь хоть в чем-то упрекнул? Ты почему закрываешься?
Ты всю жизнь жила так, как тебе этого хотелось! И меня заставляла жить,
как т е б е это было нужно! Это ты развела меня с Виктором! Ты не хотела
его у нас прописать! Ты его сделала моим приходящим мужем! Помнишь?! А
ведь Лидке уже четыре года было! Пусть он дурак, фанфарон, но он был от-
цом моей дочери, твоей внучки! Моим мужем, черт тебя побери! Может быть,
я еще из него человека сделала бы! Нет!!! Как же! Тебе не нужен был
зять-студент... Теперь у него все есть, а мы с тобой девятый хрен без
соли доедаем! Я колготки себе лишние не могу купить! Девки ходят бог
знает в чем! Ты же мне всю жизнь искалечила!!! Ты Сашу вспомни, Алек-
сандра Наумовича! Ты же его со свету сживала! Только потому, что он Нау-
мович да еще и Гольдберг!.. Это ты лишила Настю отца! Ты заставила поме-
нять ей фамилию! А он меня по сей день любит... И Настю боготворит. И не
виноват в том, что его тогда в оркестр Большого театра не взяли! Не его
вина, что он до сих пор в оперетте за сто шестьдесят торчит! Потому что
у нас в стране таких, как ты... А ты мне здесь еще цирк устраиваешь! Ру-
чонкой она взялась прикрываться! Гадость какая! Мне пятьдесят через пол-
года. И в кои-то веки пришел нормальный, хороший мужик... К морю хотел
тебя забрать! В садик выносить, цветы нюхать! А ты!.. Господи!!! Да ког-
да же это все кончится!..
Тут Нина Елизаровна замечает, что по неподвижному лицу старухи текут
слезы и слабо шевелится единственно живой уголок беззубого рта. И Нина
Елизаровна скисает.
- Ладно... Хватит, будя.
Она садится рядом с кроватью матери и уже совсем тихо говорит:
- Ну, все. Все, все. Ну, прости, черт бы меня побрал!
Нину Елизаровну наполняет щемящая жалость к безмолвной матери, она
наклоняется, прижимается щекой к ее безжизненной руке и шепчет:
- Прости меня, мамочка...
Глаза ее тоже наполняются слезами, она тяжело вздыхает и вдруг, расс-
меявшись сквозь слезы, удивленно спрашивает у матери:
- И чего я так завелась? Ну, спрашивается, чего?..
Настин магазин снова закрыт на перерыв. В подсобке обедают четыре
продавщицы в грязных белых куртках. Точно в такой же куртке сидит и по-
куривает Настя.
На электроплитке - кастрюля с супом. На столе - огурцы, простенькая
колбаска, студень в домашней посудине.
Старшая продавщица Клава, в некрасивых золотых серьгах и кольцах,
приоткрывает дверь подсобки и сквозь пустынный торговый зал видит за
стеклянными витринами десятка полтора не очень живых старушек с само-
дельными продуктовыми сумками. У входа в винный отдел видит она и мрач-
новатую очередь еще трезвого мужского люда.
- И чего стоят? Чего ждут? Нет же ни хрена! Сами "докторской" закусы-
ваем... А они стоят! Ну, люди!
Клава раздраженно захлопывает дверь, вытаскивает из-под стола большую
початую бутылку "Московской" и разливает по стаканам.
- Оскоромишься? - Клава протягивает Насте бутылку.
Настя отрицательно покачивает головой.
- Будем здоровы, девки, - Клава выпивает, хрустит огурцом. - Настюха!
Хоть студень-то спробуй. Домашний. С чесночком. Это тебе не магазинный -
ухо-горло-нос-сиськи-письки-хвост.
Настя вежливо пробует студень.
- Лучше б двадцать пять капель приняла, чем курить, - говорит одна
продавщица Насте.
- А в "Аргументах и фактах" написано, что в Калифорнии уже больше
никто не курит. Во, дают! Да? - говорит другая.
- Это почему же? - лениво осведомляется третья.
- Люди, которые живут хорошо, хотят прожить дольше, - объясняет Кла-
ва.
Заглядывает полупьяный небритый магазинный работяга:
- Наська! Обратно твой хахаль пришел. С тебя стакан. Гы-ы!
- Иди, иди, стаканщик хренов! - кричит Клава. - Ты с холодильника то-
вар в отдел поднимай!
- А нальешь?
- Догоню и еще добавлю!
Работяга исчезает. Настя гасит сигарету и поднимается.
- Смотри, девка, - говорит Клава.
- Женится - тогда пусть хоть ложкой хлебает, - говорит вторая.
- Ихне дело не рожать - сунул, вынул и бежать, - говорит третья.
- Ето точно, - подтверждает четвертая.
Настя усмехается и выходит. Клава кричит ей вслед:
- Особо не рассусоливай! Через двадцать минут открываемся!
В грязном, отгороженном тупичке замагазинного лабиринта, среди смятых
коробок и ломаных тарных ящиков, Мишка тискает Настю.
Настя отталкивает его, а тот бормочет срывающимся голосом:
- Ну в чем дело, малыш? Расслабься...
- Да отвали ты, дурак! Нашел место. Не лезь, кому говорю!..
А у Мишки глаза бессмысленные, шепчет хриплым говорком:
- Ну че ты, че ты, малыш?..
- "Че", "че"! Ниче! Влипли мы, вот "че".
- Не понял, - насторожился Мишка.
- Ну, я влипла. Так тебе понятней?
- Во что? - Мишка наконец совладал со своим естеством.
- О, Господи! Кретин. Именно в это самое.
- Что, сдурела?! - пугается Мишка.
- Ага. Сдурела. Сколько раз просила: "Мишенька, будь осторожней! Ми-
шенька, будь осторожней..." "Все в порядке, малыш, я все знаю. Не бойся,
малыш!" Дотрахались...
Последнее слово Мишке не нравится, и он болезненно морщится.
- Чего ты рожу кривишь? Назови иначе, - советует ему Настя.
- Да погоди ты, Настя... А ты уверена, что ты... Это...
- В том, что я беременна?
- Да.
- Беременна, беременна. Не боись, "малыш", - усмехается Настя.
- А ты уверена, что это... от м е н я?
Настя смотрит на него в упор немигающими бабушкиными глазами. Рука
нашаривает за собой грязный тарный ящик.
Взмах!.. И ящик с жутким треском разлетается на голове у Мишки.
Мишка падает. Сверху на него сыплются еще несколько ящиков.
- Засранец, - краем куртки Настя вытирает испачканные руки.
- Настя! - доносится голос Клавы. - Открываемся!..
- Иду, тетя Клава! - и Настя уходит, даже не оглянувшись.
На экране японского телевизора "Панасоник" в любовном томлении дви-
жутся обнаженные тела двух женщин. Струится обволакивающая мелодия из
фильма "Эммануэль".
И тут же гортанный голос:
- Слушай, зачем они это делают - женщина с женщиной? Зачем мужчину не
приглашают? Странно, да?
А в ответ пьяненький голос Евгения Анатольевича:
- Очень, очень странно. И ведь сначала сами приглашают, а потом...
В двухместном стандартно-неуютном номере гостиницы "Турист" сидят Ев-
гений Анатольевич, в пижаме и тапочках, и огромный толстый туркмен в яр-
ких "адидасовских" штанах, сетчатой майке-полурукавке и роскошной кара-
кулевой шапке.
На фирменных упаковочных коробках стоит телевизор "Панасоник" и "Па-
насоник" - видеомагнитофон. На подоконнике - стопка пестрых кассет.
На столе - чудовищных размеров дыня и две водочные бутылки. Одна пус-
тая, вторая - наполовину опорожненная. Два стакана и туркменский нож с
тонкой ручкой.
- Дорогой, клянусь, как брату! Мне эти десять тысяч - тьфу! - толстый
туркмен показывает на телевизор и видеомагнитофон. - Не жалко! Мне нашу
страну жалко! Дыню кушай, пожалуйста...
- При чем здесь желто-синие цветочки?.. - недоумевает Евгений Ана-
тольевич. - Что же, я не могу себе другие трусы купить?
- Мы все можем купить! - Туркмен выпивает полстакана водки. - Будь
здоров, дорогой! Почему мы сами так делать не можем? Карту мира видел?
Что такое Япония по сравнению с нами? Ничего! Плакать хочется!
- Да, - говорит Евгений Анатольевич и глаза его увлажняются. - Очень
хочется плакать...
Он тоже выпивает полстакана.
- Дыню кушай, - говорит туркмен. - Зачем Япония может так делать, а
мы нет? Вот что обидно!
- Ужасно обидно... Ну просто ужасно! - Евгений Анатольевич деликатно
отрезает маленький кусочек дыни.- Мне еще никто никогда так не нравил-
ся...
- Мне тоже нравится, слушай! Но если бы наши смогли тоже так сделать
- я бы двадцать тысяч заплатил! Мамой клянусь!
- И маму я бы ее забрал. Какая разница, где лежать, в Москве или...
- Только в Москве! Всю Среднюю Азию объедешь - не купишь. Все везем
из Москвы, - решительно говорит туркмен и разливает остатки водки по
стаканам. - Будь здоров, дорогой! Дыню кушай...
- Ваше здоровье, - Евгений Анатольевич выпивает. Его передергивает от
тоски и отвращения.
Он с трудом встает из-за стола и подходит к телефону.
- Вагиф Ильясович, не откажите в любезности, чуть сделайте потише. Я
должен ей позвонить. Если я сейчас не услышу ее голос - я умру.
- Ты дыню кушай, дорогой! Дыню кушай. У нас старики на дынях до ста
двадцати лет живут и еще детей могут сделать, - торжественно говорит
туркмен и выключает телевизор. - А я пока назад перемотаю. Все-таки ин-
тересно, как это можно - женщина с женщиной?!
Настя валяется на диване с журналом "Здоровье", а Нина Елизаровна,
поставив швейную машинку на обеденный стол, латает старыми простынями
пододеяльники и наволочки.
Дверь в маленькую комнату открыта, и Бабушка со своего лежбища тре-
вожно прислушивается к тому, как на экране старенького черно-белого те-
левизора Валентин Зорин ласково сопротивляется двум американским сенато-
рам.
Раздается телефонный звонок.
- Мам, если это Мишка - я ушла на дискотеку, - говорит Настя, разгля-
дывая в журнале эволюционный процесс эмбриона и пожирая аскорбинку.
- Алло! - поднимает трубку Нина Елизаровна. - Да... Это я.
Потом она долго молчит - слушает. И наконец спрашивает тревожно:
- Вы не захворали?
И снова долго слушает.
- Мне и самой очень жаль, - искренне говорит Нина Елизаровна. - А мо-
жет быть, вы придете к нам послезавтра? У мамы день рождения... Только
свои. Удобно! Удобно!.. Что вы! Да. Часам к пяти. И, пожалуйста, не по-
купайте больше цветы у Белорусского, а то по миру пойдете. И вам спокой-
ной ночи.
Она кладет трубку и перехватывает внимательный взгляд Насти.
- Кто это, ма? - бесцеремонно спрашивает Настя.
- Ты не знаешь.
- Интересное кино! "Только свои" - и я не знаю.
- Милый и одинокий человек... Тебе достаточно?
И снова раздается телефонный звонок.
- Меня нет дома! - тут же опять предупреждает Настя.
- Да!.. - берет трубку Нина Елизаровна. - А, Сашенька... Ну, конечно.
Послезавтра к пяти. Да. Мы решили чуточку раньше, чем обычно, потому что
Лидочка на следующий день очень рано улетает в отпуск. Хорошо, - она
прикрывает трубку рукой, спрашивает у Насти: - С папой будешь говорить?
Настя вскакивает с дивана, хватает трубку:
- Привет, папуль! Все в ажуре, не боись... Ага. Придешь? Порядок. Ну
да?! Обалдеть! Какой кайф! На липучках или на шнурках? Ну, дают загран-
родственники! Погоди, па! Мама! Бабушка, папина, прислала мне из Израиля
кроссовки! Точно такие же, как были у их сборной на Олимпиаде в Сеуле!..
- Я очень рада - за тебя, за папу, за сборную, за Израиль, - бормочет
Нина Елизаровна, приметывая заплату к пододеяльнику.
- Ладно! Все! Целую. До послезавтра. Передам! Привет, - говорит Настя
и кладет трубку.
Тут же снова звонит телефон. Утеряв бдительность, Настя автоматически
поднимает трубку:
- Алло! - лицо ее принимает жесткое, безразличное выражение, голос
становится мерзко-металлическим: - Меня нет дома. Я на дискотеке. Вер-
нусь поздно. И прошу мне не звонить. Вообще никогда.
И Настя снова укладывается на диван.
- Ты с ним поссорилась? - осторожно спрашивает Нина Елизаровна.
- Мамуленька, разбирайся со своими делами, - покровительственно сове-
тует ей Настя. - Я смотрю, у тебя их невпроворот. А я уж как-нибудь са-
ма. Договорились? И переключи, пожалуйста, на бабушкину программу. Там
уже началось.
Нина Елизаровна покорно встает и включает "Спокойной ночи, малыши". И
снова садится за швейную машинку.
- И сдвинься в сторону, а то бабушке из-за тебя ни хрена не видно, -
говорит ей Настя и погружается в изучение журнала.
Часам к двенадцати ночи Лида подходит к дому.
У подьезда стоит Мишка с перевязанной головой.
Лида в испуге шарахается, но тут же узнает его:
- Господи, как ты меня напугал!.. Миша, что с тобой?
- Да так, - криво усмехается Мишка. - Лидия Александровна, вы не мог-
ли бы...
- Я не Александровна, а Викторовна.
- Но вы же сестра Насти?..
- Да. И тем не менее, я - Викторовна.
- А она Александровна... - ничего не понимает Мишка.
- Это у нас такое маленькое семейное хобби - каждому свое отчество, -
улыбается Лида.
Когда Лида осторожно входит в совершенно темную квартиру, Нина Елиза-
ровна говорит ей со своего дивана сонным голосом:
- Доченька... Там в кухне - все на столе. Покушай, детка.
- Спасибо, мамуля.
Лида тихо пробирается к Настиной раскладушке, опускается на корточки
и трогает Настю за плечо:
- Настюхочка... Там Мишка внизу. Просит тебя на секунду выйти.
Настя открывает глаза, свешивается с раскладушки и заглядывает под
стол, чтобы убедиться, спит мать на своем диване или нет.
И тихо говорит Лиде:
- Лидуня, если тебе нетрудно, спустись к нему и пошли его... - Настя
берет Лиду за воротник, притягивает к себе вплотную и что-то шепчет ей
на ухо.
- Что?! Что ты сказала?! - в ужасе отшатывается Лида.
И тогда Настя достаточно громко повторяет:
- Я сказала, чтобы он пошел...
Нина Елизаровна на своем диване зажмуривается и зажимает уши руками.
На светящемся будильнике два часа ночи. Не спит Нина Елизаровна. Утк-
нулась глазами в спинку дивана...
Настя не спит на своей раскладушке. Смотрит в закрытую дверь бабушки-
ной комнаты, злобно вытирает взрослые слезы с детского лица.
В маленькой комнате все ворочается и ворочается с боку на бок Лида.
Тоже никак не может уснуть...
Да и Бабушка - неподвижная, немая, почти не дышащая, вонзила открытые
немигающие глаза в потолок, на котором вздрагивает отблеск уличного фо-
наря.
И всплывают в остатках бабушкиной памяти ее постоянные беззвучные
черно-белые видения...
...Тогда, в сорок девятом, она проснулась от звука подъехавших к дому
машин. Тихо выскользнула из широченной постели, где на второй подушке
сладко посапывал Друг, метнулась к окну и увидела "эмку" и "воронок" у
подъезда...
...Потом трясущемуся, растерянному Другу его помощник предъявлял ор-
дер на арест, а еще один подавал Бабушке уже заранее заготовленные листы
протоколов, и она, сидя за туалетным столиком в ночной рубашке, подписы-
вала их с одной и другой стороны. Друг увидел, что Бабушка подписывает
протоколы, закричал, забился в истерике, упал на колени, подполз к ней,
стал целовать ей ноги, рыдая и умоляя не подписывать эти страшные листы.
А Бабушка, боясь поднять на него глаза, поджимали босые ноги под бан-
кетку и ставила одну подпись за другой...
Помощник дал знак увести Друга. И когда дверь за ними захлопнулась,
он подошел к бабушке, намотал ее длинные волосы на правую руку, а левой
стал расстегивать ширинку своих форменных галифе...
В день бабушкиного рождения утро, как всегда, началось с дикой сума-
тохи: уже готовая к выходу из дома Лида мечется по квартире:
- Где мои перчатки? Мама, ты не видела моих перчаток? Бабушка, с днем
рождения! Прости меня, миленькая... Голова кругом... Ну где же мои пер-
чатки?!
Нина Елизаровна вынимает Лидины вещи из шкафа, стопкой складывает их
на диван:
- Лидочка! Паспорт, билет на самолет и деньги будут лежать вот здесь.
Да! Бабушка подарила тебе к отпуску пятьдесят рублей!
- Бабуленька, спасибо, родненькая... Господи, ну где же перчатки?!
Настя в одних трусиках и короткой ночной рубашке убирает свою раскла-
душку.
- Ты эту кофточку берешь с собой? - спрашивает Нина Елизаровна.
- Мама, успеется с кофточкой! Я на работу опаздываю! Где мои перчат-
ки?
- Завтра в шесть утра тебе улетать! Когда ты думаешь собирать вещи?
Сегодня весь вечер у нас будет народ!
- Боже мой, еще вчера перчатки лежали перед зеркалом в прихожей! Нас-
тя, где мои перчатки?
- В машине - не можешь без перчаток? - спрашивает Настя.
- Какая машина?! - орет Лида. - Он еще позавчера вечером улетел! Ну
где же мои перчатки?
- Слушай, ты с этими перчатками уже всех в доме заколебала! - Настя
проходит в прихожую, вынимает Лидины перчатки из своей куртки. - На, по-
давись своими перчатками!
- Мама, ты видишь?! Ты видишь, что это такое растет?! - кричит Лида,
но в это время из бабушкиной комнаты раздается сильный удар корабельной
рынды.
Бом-м-м!!! - несется по всей квартире.
- Судно! Судно забыли вынуть из-под бабушки! - кричит Лида.
- Иди, иди уже со своими перчатками, - говорит ей Настя и проходит в
комнату Бабушки: - Привет, бабуля! Ну что там у нас?
Она довольно ловко вытаскивает судно из-под Бабушки, морщит нос и во-
пит на всю квартиру:
- Ура! Бабушка покакала!
На вытянутых руках, отвернув голову в сторону, она проносит судно ми-
мо сестры и матери в ванную:
- Милости прошу! Вуаля! Какой цвет! А запах! Кристиан Диор!
Она сливает судно и начинает его мыть щеткой.
- Что ни говори, а в жизни всегда есть место подвигу! Да, Лида?
- Дура малолетняя! Раз в жизни... И то умудрилась спектакль устроить!
- почему-то обижается Лида и выскакивает за дверь.
Настя выходит с чистым судном из ванной и уже без ерничества, спокой-
но просит мать:
- Мамуль, подмой бабушку сама. Мне, наверное, с этим не справиться.
Нина Елизаровна берет Настю за уши, притягивает к себе и целует ее в
нос...
В теплой курточке, в джинсах, заправленных в резиновые сапожки, и в
спортивной шапочке Настя стоит в кухне и записывает все, что говорит Ни-
на Елизаровна:
- Черный хлеб - целый. И два батона белого по двадцать две. Виктор
Витальевич любит по двадцать две. И обязательно смотайся в "Прагу"! Там
могут быть крутоны из ветчины. Помнишь, я к Новому году покупала? Так...
Нас - трое, Виктор Витальевич - четыре, папа - пять, Евгений Анатольевич
- шесть.
- Что еще за Евгений Анатольевич?
- Я тебе уже говорила. Возьмешь шесть штук. Ясно?
- Да. А бабушка будет опять овсянку жрать?
- Настя!.. А бабушке там же купишь две куриные котлетки. - Нина Ели-
заровна лезет в шкафчик за деньгами и видит несколько трешек, лежащих
отдельно. - А это что за деньги?
- Степуху вчера получила.
- Очень кстати. А почему так мало?
- Елки-моталки! - вспоминает Настя, открывает холодильник и достает
из морозильной камеры смерзшийся пакет. - Я же к сегодняшнему дню языки
достала! Шесть сорок за них отдала! Мамуля, их же нужно срочно разморо-
зить!
- Языки? Настя! Немедленно признавайся, где ты достала языки?
- Мам, знаешь, есть такой анекдот: что такое "коммунизм?" Это когда у
каждого советского человека будет свой знакомый мясник в магазине. Вот
мы сегодня и заглянем в наше светлое будущее...
- Это безнравственно, Настя! И отвратительно!
- Зато вкусно! Давай деньги, я пошла, - Настя вынимает из рук матери
деньги, берет сумку и уже в дверях говорит: - Ма, я заскочу на рынок?
Папа очень любит киндзу. Куплю ему пучок?
- Купи... - растерянно говорит Нина Елизаровна.
Троллейбусная остановка точно напротив Лидиной работы.
Лида выскакивает из троллейбуса, перебегает тротуар и плечом толкает
старинную роскошную стеклянную дверь своего учреждения.
И тут же, в тамбуре, перед второй, тоже прозрачной дверью, Лиду оста-
навливает молодая печальная женщина с пятилетним мальчиком.
- Простите, пожалуйста. Вы - Лида?
- Да. А собственно...
- Я - Надя. Жена Андрея Павловича.
Лида зажмуривается, нервно трет руками лицо.
- Простите меня, Лидочка, - с трудом говорит Надя. - Но мне сейчас
просто не к кому...
- Что вы, что вы... Это вы меня простите... Это я... - сгорая от сты-
да, бормочет Лида.
- Вы уже знаете? - горестно спрашивает Надя.
- Что-нибудь с Андреем Павловичем?! - пугается Лида.
Маленький мальчик крепко берет Лиду за руку, поджимает ноги и пробует
качаться, держась одной рукой за руку матери, а второй - за руку Лиды.
- Они уехали вместе на юг. С вашей подругой. С Мариной...
- Нет! Нет! Нет! - в отчаянии кричит Лида. - Это ошибка! Этого не мо-
жет быть!
Все сильнее раскачивается мальчик.
- Она вылетела вчера. Вслед за ним.
- В Адлер? - зачем-то спрашивает Лида.
- В Ялту. Он в последний момент поменял билет на Симферополь.
Мальчик раскачивается все сильнее и сильнее. Обе женщины уже еле сто-
ят на ногах...
- Лидочка... Вы не могли бы как-нибудь с ней связаться? Попросите ее
не делать этого! Двое детей... Второму - десять месяцев. Он с моей мамой
сейчас... Костя! Отпусти тетину руку! Ты же видишь, как ей тяжело!
- Ничего, ничего... Он легкий, - говорит Лида.
- Если он от нас уйдет... У меня даже специальности никакой. Помогите
мне, Лидочка! Умоляю вас... - плачет Надя.
За внутренней стеклянной дверью военизированная охранница с булыжным
рылом проверяет пропуска у служебного люда... А за внешней - бежит, то-
ропится, плетется, едет, мчится, тормозит и снова срывается с места
осенняя утренняя Москва...
После курсов Евгений Анатольевич прибегает в свой гостиничный номер
переодеться. В руках у него уже поздравительный тортик.
Вместо пожилого туркмена с "Панасониками" соседом его оказывается
здоровенный молодой мужик в одних кальсонах.
- О! У меня новый сосед? - радушно говорит Евгений Анатольевич. -
Здравствуйте, здравствуйте.
Сосед внимательно смотрит на Евгения Анатольевича:
- Слава богу! Я-то думал, придет сейчас какой-нибудь старый хрыч - с
ним и каши не сваришь. Здоров! - он протягивает руку. - Дмитрий Ивано-
вич! Можно просто - Митя.
- Евгений Анатольевич.
- Порядок! Значит так... Тебе сколько, Жека?
- Чего?
- Лет.
- А... Пятьдесят четыре.
- Ладно. Скажем - сорок пять. Ты выглядишь - зашибись! Обьясняю: зак-
леил двух телок. Придут к пяти. У меня - две бутылки самогона, баночка
килек и... вот твой тортик. Одна, чернявенькая, тебе. Не то евреечка, не
то армянка. Они, знаешь, какие заводные? Только туда рукой, а ее уже всю
трясет! А вторая, беленькая, мне. Годится? После захочешь - махнемся.
Они, по-моему, на что хошь подпишутся! И главное - потом не надо три дня
на конец заглядывать. Одна в судомойке, вторая на раздаче в каком-то пи-
щеблоке. А там, сам знаешь, осмотр за осмотром. Так что и тут порядок в
танковых войсках! Учись!
- Видите ли, Митя, дело в том, что я вряд ли смогу...
- Главное, не тушуйся, Женька! Я ж с тобой! Сели, по стакану, килеч-
ка-шмилечка, две-три дежурные хохмы, гасим свет и... понеслась по просе-
лочной!
- Вы меня не поняли, Дмитрий Иванович. Я сегодня приглашен в гости.
На
- Вот так уха из петуха! - растерянно чешет в затылке Митя. - Что ж
мне с двумя-то делать?..
Евгений Анатольевич оглядывает здоровенного Митю и говорит:
- Да вы и с двумя справитесь.
- Я не за себя боюсь. Я и троих до мыльной пены загоню. Лишь бы они
из-за меня не перецарапались... Мне сейчас эта гласность совершенно ни к
чему.
- А вы надолго? - вежливо спрашивает Евгений Анатольевич и начинает
переодеваться.
- Да нет! Всего-то на пару дней. Специально на сутки раньше выехал -
погулять...
- Командировка?
- На партактив вызвали, будь он неладен! Будто мы там у себя в горко-
ме все пальцем деланные! Да, Евгений, подвел ты меня. Сильно подвел!
От холодного ветра Мишка прячется в телефонной будке, стоящей непода-
леку от Настиного дома, и неотрывно следит за проездом, откуда должна
появиться Настя.
Но вот и Настя. Тащит тяжеленную сумку.
С перевязанной головой под "адидасовской" шапочкой Мишка выползает из
своего укрытия и неверными шагами идет Насте навстречу.
Увидев Мишку, Настя останавливается у своего подъезда, улыбается и
приветливо говорит ему:
- А я уж думаю, куда ты подевался! Хорошо, что встретила...
И тогда Мишка бежит к ней радостно и раскрепощенно.
- Тихо, тихо, тихо, - останавливает его Настя. - Я тут для тебя одну
любопытную книжечку достала. Как будущему юристу...
Настя вытаскивает из накладного кармана продуктовой сумки небольшую
книжку с бумажной закладкой в середине.
- Называется "Уголовный кодекс РСФСР". Вот слушай... - Настя открыва-
ет кодекс в месте закладки и начинает читать вслух: - "Статья сто девят-
надцатая. Половое сношение с лицом, не достигшим половой зрелости, нака-
зывается лишением свободы до трех лет. Те же действия, сопряженные с
удовлетворением половой страсти в извращенных формах..." На это у тебя,
слава богу, ума не хватило, так что, думаю, трех лет вполне достаточно.
Держи!
Она сует Мишке за пазуху кодекс и добавляет без всяких улыбок:
- И учи это наизусть, сволочь. Если еще ко мне хоть один раз прибли-
зишься - сидеть тебе от звонка до звонка! Понял, дерьмо собачье? И вали
отсюда, чтобы я тебя больше никогда в жизни не видела! "Малыш"...
И Настя входит в свой подъезд.
Бабушка лежит под свежим пододеяльником. На ней какой-то пестрый,
праздничный халатик, головка тщательно причесана.
В комнату входит Нина Елизаровна:
- Мамочка, я хочу прикрыть к тебе дверь. Там на кухне такое! Настя,
дуреха, во все чеснок сует. Шурует - просто загляденье! Я ее, по-моему,
такой еще в жизни не видела!
Бабушка в упор, не мигая, смотрит в лицо дочери.
- Тебе что-то нужно? - не понимает Нина Елизаровна.
Но старуха отводит глаза, и Нина Елизаровна закрывает дверь.
Теперь взгляд Бабушки скользит по стене с фотографиями и останавлива-
ется на старом снимке начала пятидесятых. Бабушка тех лет сидит на гну-
том венском стуле, а сзади, обняв ее за плечи, стоит двенадцатилетняя
Нина с ровненькой челочкой над бровями.
Бабушка все вглядывается и вглядывается в эту фотографию, и лицо до-
чери заполняет остатки ее сознания...
...Плохо и скудно одетая девочка Нина - самая старшая среди полутора
десятка маленьких ребятишек, закутанных в какое-то немыслимое тряпье.
Нина учит малышей играть в "классы", сама скачет с ними на одной но-
ге, кого-то утешает, кому-то вытирает нос, помогает крутить скакалку...
Вокруг ни деревца, ни кустика - только вытоптанный сотнями ног земля-
ной плац... А потом бабушкино сознание расширяется, и она уже видит за
плацем бараки, а впереди - высокий бетонный забор с металлическими штан-
гами, загнутыми внутрь зоны...
И туго натянутую колючую проволоку между этими штангами...
И вышки с часовыми по углам забора... Вот и сама Бабушка... Она стоит
в общем сером замершем строе женщин-зэков. А за спиной этого строя игра-
ют в "классы", прыгают, смеются и плачут их дети. Дети, живущие в лагере
со своими заключенными матерями...
Но вот строй по команде поворачивается и становится колонной.
Конвой берет оружие наизготовку. Распахиваются ворота зоны, и женскую
колонну уводят на работы за пределы лагеря. Девочка Нина, с челкой
из-под платка, смотрит вслед колонне - ждет, оглянется мать или нет...
Оглянулась! Да еще и рукой помахала!.. И счастливая улыбка озаряет
лицо голодной одиннадцатилетней Нины.
Остаются на плацу только Нина да десятка полтора заключенных ребяти-
шек - от трех до восьми лет...
На Ленинградском проспекте, в аэровокзале, Лида протаптывается к кас-
совому окошку и робко спрашивает:
- Вы знаете, у меня на завтра, шесть десять утра, билет "Москва - Ад-
лер"... Я не могла бы его поменять?
- На что? - слегка раздраженно спрашивает кассирша.
Лида вздыхает, проглатывает комок, собирается с силами и говорит:
- На деньги...
Она открывает дверь квартиры, когда Нина Елизаровна и Настя уже вовсю
готовят на кухне разную еду к бабушкиному дню рождения.
- Ой, как здорово! - в восторге кричит Настя. - Лидуня пришла!
- Тебя пораньше отпустили? - радуется Нина Елизаровна.
- Да, мои родные! Да, мои хорошие! - Лида выгружает из сумки бутылку
водки, бутылку коньяка, роскошную яркую бутылку "Чинзано". - Оказывает-
ся, меня еще вчера отпустили и вообще заменили!
Несмотря на то что последнюю фразу Лида произносит с очаровательной
ироничной непосредственностью, Настя и Нина Елизаровна успевают тревожно
переглянуться.
- Откуда это, Лидочка? - осторожно спрашивает Нина Елизаровна.
Но Лида пропускает вопрос матери мимо ушей и звонко, чуточку излишне
нервно предлагает:
- Девушки вы мои любимые! Давайте, пока никого нет, шлепнем по-разми-
ночному рюмашу просто так - друг за друга! Я - водку.
- Я - коньяк, - говорит Нина Елизаровна.
- Я - капельку этой штуки... - Настя показывает на "Чинзано".
- Это "Чинзано", дурашка! - кричит Лида.- Италия! Напиток богов!
Каждая открывает "свою" бутылку, наливает, чокаются, и Лида одним ма-
хом выпивает полную рюмку водки, Нина Елизаровна - половину рюмки
коньяку, Настя отпивает самую малость.
Она видит на бутылочных этикетках чернильные печати:
- Ресторанные?
- Сколько же это стоит?! - пугается Нина Елизаровна.
- Девочки! Кисаньки вы мои! - в голосе Лиды уже появились хмельные
интонации. - Плюньте! Какая разница - сколько? Откуда? Пусть наш дом бу-
дет полная чаша!
Тут Лида не выдерживает нервно-веселого напряжения и, разрыдавшись,
падает на стул, обхватив руками голову.
Нина Елизаровна и Настя бросаются к ней, но в эту секунду раздается
звонок в дверь.
- Боже мой! Кого черт несет раньше времени?! - Нина Елизаровна силой
поднимает Лиду, тащит ее в ванную: - Доченька... Любимая, успокойся, ма-
ленькая моя... Успокойся, девочка... Настя!!! Открой дверь! Займи
как-нибудь...
...Без пиджака, в женском фартуке с оборочками, Евгений Анатольевич
сидит на кухне и чистит картошку.
Настя нарезает хлеб, великосветски прихлебывает "Чинзано":
- Ах, Евгений Анатольевич! Вы уж извините, что я вас так напрягаю, но
когда собираются, как сказала мама, т о л ь к о с в о и...
- Что вы, Настенька! Наоборот, мне очень приятно...
Шумит вода в ванной, доносятся до кухни всхлипы, какое-то неясное
бормотание. Настя осторожно прикрывает ногой застекленную дверь кухни и
говорит с преувеличенной экзальтацией:
- Обожаю "Чинзано"! Италия... Напиток богов! Правда, сейчас, когда я
готовлюсь стать матерью...
- Как? - улыбается Евгений Анатольевич.
- Я говорю, приходится ограничивать себя перед родами.
- А-а! - Евгений Анатольевич весело смеется и тут же включается в иг-
ру: - И когда же это должно произойти?
- Месяцев через семь, через семь с половиной...
Шум воды прекращается, и слышен голос Нины Елизаровны:
- Настюша, у нас кто-нибудь есть?
- Все нормально, мамуля! Только с в о и.
- Иди, Лидочка, одевайся, я пол подотру, - слышится голос Нины Елиза-
ровны.
Дверь ванной распахивается, и оттуда с мокрой головой, почти голая,
выходит зареванная Лида.
Увидев незнакомого мужчину в фартуке с оборочками, Лида взвизгивает,
прикрывает грудь руками и скрывается в комнате с криком:
- Идиотка малолетняя!!!
Настя спокойно приканчивает рюмку с "Чинзано" и спрашивает у смущен-
ного и растерянного Евгения Анатольевича:
- Как, по-вашему, Евгений Анатольевич, Бермудский треугольник
действительно существует или это так - трепотня, чушь собачья?..
Намазанные, приодетые и причесанные Нина Елизаровна, Лида и Настя, а
также Евгений Анатольевич, в фартуке с оборочками, заканчивают накрывать
праздничный стол в большой комнате.
- Ты почему в джинсах? - шипит Нина Елизаровна на Настю.
- Мне так удобнее, мам. Евгений Анатольевич, будьте добры, принесите,
пожалуйста, блюдо с языком. Оно в кухне на подоконнике.
- Один момент! - и Евгений Анатольевич с удовольствием бежит в кухню.
- Какой еще язык? Откуда у нас язык? - удивлена Лида.
- Анастасия - добытчица. Волчица! - отвечает Нина Елизаровна.
- Ох, как я не люблю этого! Все эти дела торгашеские...
- А жрать любишь? - в упор спрашивает Настя.
- Очень. Но...
- Вот и заткнись, - говорит ей Настя.
- Девочки! - Нина Елизаровна показывает глазами на входящего с блюдом
Евгения Анатольевича. - Девочки!
Раздается несмелый короткий звонок.
- Твой пришел, - говорит Нина Елизаровна Насте.
Настя бросается в переднюю. Евгений Анатольевич поспешно снимает фар-
тук, но запутывается в завязках на спине. Нина Елизаровна подходит к не-
му сзади, помогает развязать тесемки:
- Да не нервничайте вы так, Женя...
В прихожей Настя повисает на отце:
- Папуля! Ура!.. А я тебе киндзу купила!
Александр Наумович смущенно улыбается - руки у него заняты кларнетом
в футляре, огромным букетом цветов, туго набитой сумкой. Он чмокает Нас-
тю в макушку:
- Ну, погоди, погоди, дочура...
Через голову Насти он печально-влюбленно смотрит на Нину Елизаровну,
видит рядом с ней незнакомого мужчину и тут же говорит быстро и сбивчи-
во:
- Лидочка! Здравствуй, детка... Настюхочка, возьми пакет... Тут тебе
ужасно семитские кроссовки и... Нинуля! Ниночка, поздравляю тебя с днем
рождения мамы! Мои прислали еще и лекарства для нее из Тель-Авива... Са-
мое эффективное средство для послеинсультников! Буквально чудодействен-
ное! Патент на это лекарство у Израиля закупили буквально все страны ми-
ра. Ну, кроме нас, естественно...
Лида и Нина Елизаровна целуют Александра Наумовича, Настя помогает
отцу снять пальто.
- Сашенька, познакомься, пожалуйста, это Евгений Анатольевич - мой
друг. Евгений Анатольевич, а это мой второй муж - отец Насти.
- Гольдберг, - представляется Александр Наумович. - Не против?
- Что?.. - не понимает Евгений Анатольевич.
- Это папа так бездарно шутит, Евгений Анатольевич. Не обращайте вни-
мания, - говорит Настя. - Неудавшийся вундеркинд, вечная запуганность,
три класса церковно-приходского хедера...
- Что же вы так о папе, Настенька, - огорчается Евгений Анатольевич.
Но Александр Наумович весело смеется, удивленно и гордо разглядывая
Настю, и говорит:
- Девочки, распатроньте сумку до конца. Я там ухватил какой-то про-
дуктовый заказик в нашем театре. Ничего особенного. Вы же знаете, ор-
кестру, как всегда, в последнюю очередь и что останется. Но все-таки...
Вдруг вам пригодится.
Но тут раздается второй звонок. Он совершенно не похож на звонок
Александра Наумовича - долгий, требовательный и, кажется, даже в другой
тональности.
- А это - твой, - говорит Лиде Нина Елизаровна.
Появление Виктора Витальевича категорически отличается от прихода
Александра Наумовича.
Никакой суетливости, никакого смущения. Каждое движение его крупного
тела, облаченного в дорогой костюм, исполнено самоуважения и досто-
инства.
- Здравствуй, Лида, - он подает дочери горшочек с цикламенами и не-
большой электрический самовар, расписанный хохломскими узорами. - Это
бабушке. Как она?
- Спасибо, папа.
- Как жизнь, Настя? - и, не ожидая ответа, протягивает Нине Елизаров-
не бутылку дорогого коньяка: - Здравствуй, Нина. Поставь на стол, пожа-
луйста.
- Здравствуй, Витя, раздевайся.
Виктор Витальевич еле кивает Александру Наумовичу и вопросительно
поднимает брови, глядя на Евгения Анатольевича.
- Это мой близкий друг Евгений Анатольевич, - с легким вызовом гово-
рит Нина Елизаровна. - Познакомьтесь, Женя. Виктор Витальевич - мой пер-
вый муж. Отец Лидочки.
- Очень приятно, - радушно улыбается Евгений Анатольевич.
Но Виктор Витальевич сразу же делает попытку определить разницу поло-
жений:
- М-да... Забавно. Ну что ж. Вы знаете, я только что с заседания пре-
зидиума коллегии...
- Это наверняка безумно интересно, - безжалостно прерывает его Нина
Елизаровна. - Но если ты поможешь расставить стулья...
Сильно хмельной Мишка сидит в детском "Кафе-мороженом".
А вокруг - мамы с маленькими ребятишками, бабушки с внуками, за угло-
вым столиком - здоровый парняга с двухлетним сынишкой на руках, с женой
и детенышем в складном креслице на колесиках.
Допивает Мишка шампанское, отыскивает мутным глазом официантку:
- Еще фужер!..
- Уже четвертый, - говорит официантка и кладет Мишке счет.
- Не считай. Неси! - Мишка бросает двадцать пять рублей на стол и не-
ожиданно для самого себя говорит: - Я за вас кровь в Афгане проливал!
Официантка приписывает к счету, дает сдачу и приносит Мишке шампанс-
кое.
Отхлебывает Мишка полфужера, обводит соловым взглядом столики, и на-
чинает ему казаться, что за каждым столом сидит Настя!..
За одним - Настя кормит с ложечки годовалого...
За другим - Настя с двумя близнецами!.. За третьим - Настя с грудным
младенцем на руках!..
За четвертым, в углу, - Настя с малышом в складном креслице, а рядом
с Настей - молодой, здоровый парняга с двухлетним сынишкой на руках...
Мишка залпом допивает фужер и кричит истошно на все кафе:
- Настя!!! Настя!.. - и роняет голову на стол.
В испуге начинают плакать дети.
Молодой, здоровенный парень передает жене сына и...
...выезжает из-за стола в инвалидной коляске. Он подкатывает к Мишке
и трогает его за плечо:
- Не шуми, браток. Дети пугаются.
Мишка поднимает тяжелую голову, тупо смотрит на парня:
- А ты кто такой?
- Да никто я. Не шуми.
- Я Афганистан прошел! - кричит Мишка и начинает сам верить в то, что
воевал в Афганистане.
- Один? - спрашивает парень.
- Чего "один"?..
- Один прошел что ли?
- Я душу свою там оставил!
- А я - ноги. Чего же теперь, детей пугать? Уходи отсюда.
- Извини... Извини, корешок, - лепечет Мишка.
В большой комнате за накрытым столом все сидят полукругом, лицом к
распахнутой двери бабушкиной комнаты, а Виктор Витальевич стоя произно-
сит тост:
- "...коня на скаку остановит, в горящую избу войдет!.." - настоящая
русская женщина, прошедшая вместе со своей страной, своей Родиной, тяже-
лый и славный путь, сумевшая сохранить и твердость характера, и
нравственную чистоту своей души. Да, да! Души!.. "Души прекрасные поры-
вы" старейшины этой семьи в трудные годы стагнации дали возможность ее
дочери, моей бывшей жене, закончить исторический факультет университета
имени Михайлы Васильевича Ломоносова, а нашей дочери Лидии получить дип-
лом института Плеханова! Смею надеяться, что и младшая ее внучка - Анас-
тасия, если сумеет избежать нынешнего тлетворного и разлагающего влияния
некоторых, "родства не помнящих" сил, пытающихся сегодня ошельмовать и
принизить весь пройденный нами более чем семидесятилетний путь, тоже
станет полезным членом общества. И перефразируя строки одного из лучших
поэтов нашей эпохи, так и хочется пожелать вам, уважаемая виновница се-
годняшнего торжества: лет до ста расти Вам без старости! Год от года
цвести Вашей бодрости!..
Виктор Витальевич заглядывает в бабушкину комнату и приветственно
поднимает рюмку:
- Стоя! Стоя! За бабушку все пьем стоя!
Все послушно встают. Лида бросает взгляд на отца и даже глаза прикры-
вает от стыда и злости...
Евгений Анатольевич, ошарашенный тостом Виктора Витальевича, смотрит
на Нину Елизаровну. Та успокоительно берет его за руку и говорит прямо в
маленькую комнату:
- С днем рождения тебя, мамочка! Поправляйся!
- Привет, бабуля! - кричит Настя и толкает отца коленом.
С трудом сдерживая смех, Александр Наумович подмигивает Насте и зал-
пом выпивает рюмку водки.
Все, стоящие у стола, тянутся бокалами в сторону бабушкиной комна-
ты...
...а Бабушка неподвижно лежит в своей старинной кровати красного де-
рева и очень смахивает сейчас на покойницу: глаза закрыты, количество и
расположение поздравительных цветов, окружающих ее сухонькое, бездыхан-
ное тельце, совершенно соответствует погребальному.
Так как это приходит в голову одновременно всем - то и оцепенение то-
же становится всеобщим и жутковатым...
Длится оно, к счастью, всего несколько секунд, потому что Бабушка
вдруг приоткрывает один глаз и чуть подрагивает пальцами правой руки.
Все облегченно вздыхают, шумно садятся за стол и начинают быстро за-
кусывать...
- Неужели это настоящий язык?! - в восторге восклицает Александр Нау-
мович. - Откуда?! Я уже забыл, как он выглядит!
В вагоне метро пьяный Мишка нависает над сидящим молоденьким сержан-
том милиции. У сержанта слипаются глаза от усталости:
- Слушай, друг... Я с дежурства. Сутки не присел. Понял? Отвяжись ты
от меня, ради Христа!
- А если она скажет, что мы... это самое... Вернее, она... Так ска-
зать, добровольно? - спрашивает Мишка.
- Все едино - сидеть тебе как кролику.
- А если я люблю ее?
- Вот и люби. Сидя. И тебя там, в колонии... любить будут.
- Как это?
- Как, как! Через задницу - вот как! Там, кто за малолетку попал -
сразу оприходуют!
- Так я и дался!
- Спрашивать тебя будут. Ножик к глотке и... Как ее звали?
- Настя.
- Вот и ты у них весь свой срок будешь - "Настя"!
Поезд замедляет ход. Милиционер видит название станции, вскакивает,
продирается к выходу. Мишка придерживает его за рукав:
- Погоди... Я еще спросить хотел...
- Пошел ты! - вырывается от него сержант. - Из-за тебя остановку свою
проехал! Нашкодят, сволочи, а потом...
И выскакивает из вагона. А поезд увозит Мишку далеко.
На кухне Нина Елизаровна держит поднос с чайной посудой и спрашивает
Евгения Анатольевича:
- Донесем?
У него руки заняты чайником, заваркой, тортиком...
- Вдвоем-то? - улыбается Евгений Анатольевич.- Да запросто!
Они осторожно выбираются из кухни:
- Знаете, Женя... Может быть, мне действительно съездить к вам нена-
долго? Я так давно не была на море! Вы мне завод покажете...
Евгений Анатольевич счастливо прикрывает глаза, наклоняется и целует
Нине Елизаровне руку, держащую поднос.
- А дом пока возглавит Лида, - шепчет ему Нина Елизаровна. - Так ска-
зать, пробный шар...
Когда они садятся за стол, Виктор Витальевич поднимает рюмку:
- А теперь - за Лидочкин отпуск! За Лидочкин Адлер!
Нина Елизаровна, Настя и Евгений Анатольевич переглядываются.
- Нет, - решительно говорит Лида. - За отпуск мы пить не будем. Тем
более, за Адлер.
- Но тебе же на работе дали отпуск?!
- Да. И я постараюсь использовать его на поиски другой работы.
- Я прошу объяснений! - требует Виктор Витальевич.
- Ну не хочет Лидочка ехать в этот вонючий Адлер! - резко говорит Ни-
на Елизаровна. - Наверно, у нее есть свои соображения.
- Какие еще соображения?! Пусть скажет!
- "А из зала кричат - давай подробности!" - поет Настя. - Действи-
тельно! Какие у простого советского человека секреты от коллектива?! Об-
щественное превыше личного! Да, Виктор Витальевич?
- Тебя вообще пока никто не спрашивает, сопливка!
Александр Наумович шлепнул рюмку водки, жестко сузил глаза:
- Я попросил бы вас, Виктор Витальевич, разговаривать с м о е й до-
черью в ином тоне.
- Все, все, все! - вскакивает Лида. - Сашенька! Не обращайте внима-
ния... А ты, папа, не смей цепляться к Насте! К вопросу об отложенном
отпуске!
Лида достает из комодика пятьдесят рублей и яркий пакет с купальни-
ком. Проходит в комнату Бабушки, кладет пятидесятку на столик у кровати:
- Бабуля! Милая... Я возвращаю тебе эту дотацию, которую наверняка у
тебя выпросила для меня мама... Это раз! Второе. - Лида подходит к сто-
лу, обнимает сзади Настю за плечи: - Настюха! Прими в дар купальничек.
Не обессудь, старушка, Гонконг, дешевка, всего пятьдесят рэ. Но от чис-
того сердца.
- Что ты, Лидуня, - растроганно произносит Настя. - Купальник - пре-
лесть! О таком мечтать и мечтать... Просто он мне сейчас совсем ни к че-
му.
- К лету, Настюшка. Бери!
- К лету - тем более... Не нужно, Лидуня. Оставь себе, родная.
- Почему? - огорчается Лида.
- Да потому, что я уже месяца полтора-два как беременна. Представля-
ешь, как я буду выглядеть летом? - улыбается ей Настя. Над столом нави-
сает жуткая тишина...
...Бабушка смотрит в большую комнату. Тревожно вздрагивает правый
уголок беззубого рта. Она поднимает руку, цепляется за веревку от рынды
и...
Бом-м-м!!! - медный гул тревожно заполняет квартиру.
Настя бросает взгляд на часы и включает телевизор.
Неподалеку от Настиного дома из уличной урны валит дым, вырываются
языки пламени. Продрогший и нетрезвый Мишка методично вырывает из уго-
ловного кодекса страницу за страницей, бросает их в полыхаюшую урну.
- Хулиган! - несется из форточки на третьем этаже. - Вот я сейчас в
милицию позвоню!
Мишка поднимает печальные глаза, бормочет себе под нос:
- Вали, тетка... Звони. Я уже в тюрьме...
На экране телевизора Хрюша склочничает со Степашкой, а "дядя Володя"
сладким голосом изрекает тоскливые дидактические истины...
Со своего ложа Бабушка неотрывно следит за экраном.
Теперь за столом все сидят так, чтобы не перекрывать Бабушке телеви-
зор. Первый шок от Настиного сообщения прошел, и в комнате стоит дикий
гам. Только Евгений Анатольевич испуганно помалкивает, не считая себя
вправе вмешиваться в чужие семейные дела...
- Я сейчас же звоню прокурору района - это мой старый товарищ - и мы
этого мерзавца изолируем минимум лет на десять! - говорит Виктор Ви-
тальевич.
- Так я его вам и отдам! Держите карман шире! - заявляет ему Настя. -
И про десять лет не смейте врать! Статья сто девятнадцатая, часть первая
- до трех лет! И все!
- А мы оформим это как изнасилование!
- А я на вас - в суд за клевету! И не лезьте не в свое дело!
- Но он же тебя предал!!! - кричит Нина Елизаровна. - Он посмел усом-
ниться...
- Он перетрусил, мама! Испугался, и от страха, как дурак...
- Нужно немедленно организовать аборт! - заявляет Виктор Витальевич.
- Лида, у тебя есть свой доктор по этому профилю?
- Откуда?!
- Но ты же взрослая женщина...
- У меня хахаль был достаточно опытный и осторожный!
- Хорошо. Достанем. Аборт необходим!
Александр Наумович выпивает рюмку водки, складывает из своих длинных
музыкальных пальцев выразительную фигу и сует ее под нос Виктору Ви-
тальевичу.
- Молодец, папуля! - восхищается Настя. - Ешь киндзу!
- Яблочко от яблоньки... - язвит Виктор Витальевич.
- Ну зачем же так? - брезгливо говорит Евгений Анатольевич.
- А вы-то тут при чем? - взрывается Виктор Витальевич.
- Он при чем! Он при чем! Он - мамин друг! - кричит Настя.
- Но почему Настя?! Почему она?! - бьется в истерике Лида. - Это я...
Я должна была! Сейчас моя очередь рожать!
- Лидка, милая, прости меня... Так получилось... - умоляет ее Настя.
- Я этого сама хотела! Очень! Очень! Очень!
- Как ты можешь говорить об этом так бессовестно?! - стонет Нина Ели-
заровна. - Этого стесняться надо!
- Да почему?! Почему, черт бы вас всех побрал?! - орет Настя. - Я хо-
чу родить ребеночка - чего я должна стесняться?!! Ты двоих родила - не
стеснялась же?!
- Я от мужей рожала! - в защиту своей нравственности Нина Елизаровна
широким жестом обводит стол с мужьями.
- Тебе никто не мешает еще раз родить от Евгения Анатольевича! Пожа-
луйста!
- Дура! Замолчи сейчас же! - в ужасе кричит Нина Елизаровна.
- В конце концов, это отвратительно и противоестественно, - говорит
Виктор Витальевич. - Забеременеть в пятнадцать лет...
Александр Наумович выпивает рюмку, закусывает и замечает:
- Вот если бы вы, Виктор Витальевич, забеременели - это было бы и
отвратительно, и противоестественно. А девочка в пятнадцать лет... Чуть
рановато... Но - ничего страшного.
- Может быть, для вашего племени и ничего страшного, но вы живете в
России, сударь! И извольте этого не забывать!
- Послушайте, вы ведете себя уже непристойно, - неожиданно твердо го-
ворит Евгений Анатольевич. - Эдак можно бог знает до чего договориться.
Но Виктора Витальевича уже не остановить:
- Что же это вы, Александр Наумович, в прошлом году со своей мамашей,
сестричкой, ее мужем и племянниками туда не выехали? Где же ваш хваленый
"голос крови"?
Александр Наумович улыбается, наливает себе водки и выпивает:
- Мой "голос крови" - в любви к моей дочери. К Ниночке - женщине, ко-
торая ее родила... К вашей Лиде, которая при мне стала хорошим взрослым
человеком... И в дурацком, чисто национальном, еврейском оптимизме - в
извечном ожидании перемен к лучшему.
- Папочка... - Настя целует отца в лысину. - Киндзу хочешь?
Виктор Витальевич вздыхает и скорбно произносит:
- О чем может идти речь, когда великую страну раздирают пришлые, чуж-
дые и изначально безнравственные...
- Да заткнись ты! - рявкает Лида. - Что за гадость ты мелешь?! И
отодвинься сейчас же! Ты бабушке перекрываешь телевизор.
- Что же делать?! Что же с Настенькой-то делать? - заламывает руки
Нина Елизаровна. - Женя! Ну хоть вы-то...
- Наше поколение... - не унимается Виктор Витальевич.
- Плевать я хотела на ваше поколение! - кричит ему Настя. - Я свое
поколение выращу! Такое - какое вам и не снилось!
Александр Наумович выпивает рюмку водки, берет Настю за уши, притяги-
вает к себе и целует в нос. Так, как это делала Нина Елизаровна. И спра-
шивает тихо и серьезно:
- А кого ты хочешь - мальчика или девочку?
Тут Настины глаза наполняются слезами. Чтобы не заплакать, она усме-
хается, смотрит на мать, на Лиду, на Евгения Анатольевича и говорит:
- Девочку.
Неотвратимо, как статуя поддавшего Командора, Мишка приближается к
Настиному дому...
На кухне тихо плачет Нина Елизаровна:
- ...и опять у нас роман не получается... Только что-нибудь решу -
все опрокидывается. Почему так не везет, Женечка?
- Ничего не опрокинулось, Ниночка... Ничего не изменилось! - обнимает
ее Евгений Анатольевич.
- Господи, Женя!.. Как же вы не понимаете, что изменения произошли
чудовищные и необратимые! Одно дело, когда еще час назад я была матерью
двух взрослых дочерей - и это придавало даже некоторую пикантность, - а
другое, когда в одно мгновение я превращаюсь в старуху, в б а б у ш к
у!.. - И Нина Елизаровна снова начинает плакать.
- Какая вы бабушка?! Что вы говорите! Настя родит, дай ей Бог, только
в июне. Ко мне мы должны поехать...
- Женя! Вы с ума сошли! Даже на два дня я не смогу оставить беремен-
ного ребенка!
Мишка подходит к Настиной квартире, нажимает на звонок и не отпуска-
ет, пока по ту сторону двери не раздается раздраженный голос Нины Елиза-
ровны: "Неужели никто не слышит звонка?!"
Раздается щелчок, дверь открывается, и Мишка говорит:
- Я люблю ее, Нина Елизаровна...
Из квартиры несутся шум, крики. Нина Елизаровна выходит на лестничную
площадку, прикрывает за собою дверь.
- Я люблю ее, - повторяет Мишка. - Я без нее... Пусть посадят, пусть
зарежут там... Позовите ее...
- Ты ее предал.
- Я больше не буду, - вдруг по-детски говорит Мишка.
- Будешь. Один раз предал - еще предашь. Это закон. И потом, ты уве-
рен, что она именно от тебя беременна?
Нина Елизаровна уходит в квартиру. Оскорбительно щелкает замок.
Со звериным воем Мишка барабанит в дверь кулаками...
Страшный стук несется по всей квартире!
- Я морду набью этому подонку! - возмущается Виктор Витальевич.
- Он два года в десантных войсках отслужил. Он вас на куски разорвет,
- с удовольствием говорит Настя.
- Тогда милицию вызвать. - Виктор Витальевич берет трубку.
- Положи трубку на место! - приказывает Нина Елизаровна.
Стучит Мишка кулаками в дверь, вопит истошно...
- Что ты мучаешь его, Настя?! - кричит Лида.
Пьяненький Александр Наумович наполняет водкой две рюмки:
- Я бы с удовольствием с ним познакомился.
- Ничего интересного, папа. Слабый, бесхарактерный, не очень умный, -
говорит Настя. - Наверняка поддатый сейчас. Постучит немного, выйдут со-
седи по площадке, отправят его в каталажку.
- Нет. Этого допускать нельзя, - Евгений Анатольевич встает из-за
стола. - Это постыдно. Как его зовут?
- Мишка... - Настя не на шутку встревожена.- Осторожней, Евгений Ана-
тольевич! Он все приемы знает.
- Ну да авось... - и Евгений Анатольевич направляется к двери.
Полумертвый, высохший бабушкин мозг заполняется страшным стуком. Че-
люсть отвалилась, рот кривится в беззвучном вопле, стекает слюна на под-
бородок, в широко открытых глазах дикий ужас...
- Настя-а-а!.. - кричит Мишка и молотит в квартиру.
Но тут дверь неожиданно распахивается, и Мишка видит перед собой Ев-
гения Анатольевича, который говорит ему:
- Михаил, ты бы вел себя поприличнее. А то ты этим только Настю
расстраиваешь. А в ее положении сейчас, сам понимаешь, огорчаться нельзя
ни в коем случае.
- Ах ты ж, козел старый! Я счас из тебя, курва, такую макаку сделаю -
по чертежам не соберут, падла!.. - орет Мишка.
- Ну что же ты так нервничаешь? Приди завтра, трезвенький, поговори
как человек. А то соседи сейчас выйдут и отправят тебя куда следует.
- Как же! Выйдут! Никто носа не высунет! Ну, иди, иди сюда, бздила!
- Тьфу ты, боже мой... Ну как с тобой разговаривать, Миша?
- Да кому ты нужен, сука, со своими разговорами?!
- Вот это верно, - опечаленно говорит Евгений Анатольевич. - Видать,
разговорами не обойтись.
Не успевает Мишка принять боевую стойку каратиста, как Евгений Ана-
тольевич дважды резко бьет его в солнечное сплетение - слева и справа.
Он подхватывает падающего, теряющего сознание Мишку, заботливо усажи-
вает его на ступеньки, садится рядом и обнимает его за плечи:
- Ну, все... Все. Успокойся, сынок. Сейчас пройдет... Это ненадол-
го...
Часам к двенадцати ночи обессиленные Нина Елизаровна, Настя и Лида,
уже переодетые в старенькое, домашнее, с измученными лицами, сидят за
опустевшим столом с грязной посудой, остатками еды и пустыми бутылками.
Бабушкина комната прикрыта.
Лида выливает себе в рюмку остатки коньяка.
Нина Елизаровна нервно трет виски - мучается головной болью.
Настя достает пачку "Пегаса".
- О ребенке подумай, - негромко говорит Лида.
Настя благодарно ей улыбается, комкает пачку и бросает в кучу грязной
посуды. И видит на комодике отцовский кларнет. - Папа опять кларнет за-
был...
- Ах, молодец Маринка! - потягивает коньяк Лида. - Ах, хваткая девка!
Мощнейшая провинциальная закваска! А ведь какой серенькой мышкой приеха-
ла к нам на первый курс!
- Что же делать с квартирой? Надо что-то с квартирой решать, - трет
виски Нина Елизаровна. - Появится маленький...
- Маленькая, - поправляет ее Настя.
- Деньги, деньги... - говорит Лида. - Сейчас за деньги...
- Ма, давай красное дерево толкнем - на него жуткие цены сейчас! -
оживляется Настя.
- А на что не жуткие? - усмехается Лида.
- Единственное, что от дедушки осталось, - грустно говорит Нина Ели-
заровна. - Да и не купит никто в таком виде. Реставрировать надо. Опять
деньги! Господи-и-и! Да когда же мы жить-то начнем по-человечески?! Ну
сколько можно? Ну смешно же прямо! Говорят, говорят, говорят! Уши ведь
уже вянут!
Не спит Бабушка - внимательно слушает. С тоской оглядывает свою широ-
ченную кровать красного дерева...
- Ладно тебе, мамуль... - Настя прижимается щекой к руке Нины Елиза-
ровны. - И так разместимся как-нибудь.
- Мам, у нас выпить нечего? - спрашивает Лида.
- После Александра Наумовича? Ты с ума сошла.
- Спокуха, девочки! - и Настя достает из-за дивана бутылку с
итальянским вермутом. - Когда я увидела, что папа уже в мажоре, я тут же
заныкала это.
На дне бутылки плещется граммов сто, не больше. Настя разливает "Чин-
зано" по двум рюмкам - сестре и матери:
- Вуаля! Кто - добытчик? Кто - волчица?!
- А себе, волчица?
- В глухой завязке. Или дети, или поддача!
- Мамуля, давай треснем за Настюху и... Пей, пей, мама! И будем исхо-
дить из реальных возможностей... Нам надеяться не на кого.
- Будь счастлива, дочура, - смахивает слезу Нина Елизаровна.
- Настюхочка! Будь здорова, киска! Вперед! - Лида выпивает свою рюм-
ку: - Внимание! Только следите за мыслью. Если шкаф поставить вот так...
А мамин диван вот сюда...
- Правильно! - кричит Настя. - То здесь встанет кроватка! Да?
- Оф корс, май систер! Стеллаж запихивается в нашу комнату...
- А комодик? - спрашивает Нина Елизаровна.
- На помойку! Тогда Настина раскладушка совершенно свободно встает
рядом с кроваткой и...
- Ну, правильно, - прерывает Лиду Нина Елизаровна. - И судно с бабуш-
киными делами можно будет выносить только мимо маленького.
- Ма-лень-кой!.. Сколько раз тебе говорить!
- Какая разница, если ребенок будет постоянно дышать миазмами?!
- Чем? - Настя впервые слышит это слово.
- Ну, что в судне бывает из-под бабушки.
- А-а-а... Но не вечно же это будет? Когда-то же придет и конец. - И
тут, судя по тому, как одновременно замолчали мать и сестра, Настя пони-
мает, что этого говорить не следовало. - То есть я хотела сказать...
- Ну что ты за сучка, Настя! - зло говорит Лида. - Как у тебя язык
повернулся?!
- Это же твоя б а б у ш к а... - тихо говорит Нина Елизаровна.
- Сами же говорили: "исходя из реальных возможностей"... - виновато
бормочет Настя.
В своей комнате Бабушка слышит Настин приговор и в панике поднимает
трясущуюся правую руку. Цепляется скрюченными пальцами за веревку от ко-
локола и резко дергает...
Но привычного "Бом-м-м!!!" не раздается. Тяжелый медный язык кора-
бельной рынды отрывается и падает Бабушке точно на голову.
По истощенному, парализованному тельцу Бабушки пробегает предсмертная
судорога, а в угасающем мозгу молниями несутся обрывки видений...
...Окровавленный Дедушка отшвыривает ее от своих ног...
...Подписывает, подписывает Бабушка протоколы! Друг ползет к ней,
плачет, умоляет...
...Наматывает волосы Бабушки на руку помощник Друга, расстегивает ши-
ринку форменных галифе...
...Вышки с часовыми... Строй заключенных женщин... Конвой... 3а стро-
ем одиннадцатилетняя Нина играет с маленькими заключенными детьми...
И все! И кажется - умерла Бабушка...
Но Бабушка открывает глаза! Оглядывает комнату, фотографии... Подни-
мает правую руку, очень осмысленно рассматривает ее. Потом поднимает ле-
вую! И, наконец, встряхивает своей маленькой птичьей головкой с жидкими
седыми волосенками...
Мало того - она пытается приподняться на локте, и это ей удается.
Она садится, осторожно спускает тоненькие подагрические ноги на пол
и, придерживаясь за столик, встает в полный рост!..
Удрученные концом разговора, Нина Елизаровна, Настя и Лида молча си-
дят за столом напротив двери в бабушкину комнату.
Скрипнула дверь... Все трое переглядываются, прислушиваются и вдруг
видят, как эта дверь начинает медленно открываться!
От страха и неожиданности они застывают и немеют. Только глаза у всех
троих становятся все больше и больше!
Распахивается дверь, и в ее проеме, словно в картинной раме, появля-
ется Бабушка - седая, патлатая, в несвежей ночной рубахе с потеками...
Чтобы не закричать благим матом, Нина Елизаровна зажимает рот рука-
ми...
Лида в кошмаре хватается за голову...
Настя сидит, не в силах оторвать глаз от этого невероятного явле-
ния!..
Бабушка стоит в проеме двери с фингалом под глазом, и вид у нее, пря-
мо скажем, мерзкий. И наглый. И наступательный. И жалкий...
- Вот теперь, когда Бог наконец надо мной смилостивился, - произносит
Бабушка скрипучим от долгого молчания голосом, - я на вас всех такое на-
пишу... в эНКаВэДэ!..
Сидят неподвижно три парализованные кошмаром женщины - сорока девяти
лет, двадцати шести и пятнадцати...
И только самая младшая, Настя, постепенно приходит в себя и, не отры-
вая от Бабушки глаз, негромко говорит:
- Черт побери... Неужели это опять может повториться? Исходя из ре-
альных возможностей...