lexass.spb.ru

Сто полей

Часть первая

СТРАНА ЛОЖНЫХ ИМЕН

Глава первая, в которой не происходит ничего, кроме катастрофы.

Клайд Ванвейлен вовсе не собирался открывать новую планету.
Получилось это чисто случайно. У Серого Пятна за его кораблем
погнались двое пиратов с фальшивыми опознавательными знаками
Порте-Кассино, даже не пиратов, если говорить честно, а
отощавших обывателей Ньютоны. Планету недавно вышибли из ООН за
несоблюдение прав человека, отчего местный диктатор, хоть и не
перестал расстреливать собственных болтунов, однако совсем
перестал преследовать собственных бандитов.
Если бы у Ванвейлена был хороший корабль и надежный экипаж, он
бы подождал эти катера и популярно, с помощью бортовых лазеров,
разъяснил им международное право, - но у Ванвейлена был этакий
грузовой бочонок с подтекавшими стабилизаторами, на котором он
вез на Эркон геофизическое оборудование и прилагаемого к
оборудованию геофизика по имени Сайлас Бредшо, скромного
молодого человека с застенчивыми манерами и глазами черными, как
донышко пусковой шахты. Бредшо, был нежен, тих, слюняв, и во
время погрузки так хлопотал над запечатанными контейнерами,
словно его буровые вышки были собраны из лепесков гортензии.
Ванвейлену подумал, что если его пассажир запсихует и доложит в
порту назначения о незарегестрированных средствах защиты на
борту, то у Ванвейлена опять отберут лицензию и еще, пожалуй,
конфискуют это старое корыто, и эта мысль ему не очень-то
пришлась по душе.
Тут два катера вздыбились и превратились в два широких синих
плевка длиной, с точки зрения приборов, в семь тысяч километров,
- Ванвейлен врезал по панели управления и ушел в
подпространство, не утруждая компьютер координатами выхода.
Когда дельта-поле вновь собрало корабль в одном месте, на
экранах сияла неведомая Ванвейлену россыпь звезд, а чуть справа
по курсу, как одинокая елочная игрушка, висел серебристо-синий
шар, важно подставлявший затянутый облаками бок небольшому
желтому солнцу. Даже невооруженным глазом можно было
заподозрить, что атмосфера на важном шаре - земного типа, и это
было редкой удачей. Весь экипаж, в количестве шести человек,
сбежался в рубку, и пассажир Бредшо, подскакивая от восторга,
потребовал подойти к планете.
Через полчаса грузовик вынырнул из гиперпространства в трехстах
пятидесяти километрах от поверхности планеты. Внизу был океан с
шельфовой нефтью, потом горы, магнитная аномалия, потом облака и
в разрыве - вечерняя степь с антилопами. Корабль вошел в ночную
тень над затянутым облаками материком.
- А это что? - спросил Бредшо, вдруг ткнув пальцем в синюю линию
на экране анализатора. Ванвейлен изумленно на него оглянулся. "А
геофизик-то мой ничего не смыслит в геофизике!" - вдруг
пронеслось в его голове.
И тут корабль словно сгребло клешней и потянуло вниз, к темным и
жирным, как свиной фарш, облакам.
- Какого черта, - выругался Ванвейлен.
Из облаков выскочила нехорошая тень, слева распустился
серебристый цветок и тут же превратился в гиганскую круглую
воронку всех цветов радуги.
- Это нападение! - закричал в соседнем кресле Макнейл.
Корабль въехал носом в одну из воронок и стал кувыркаться. Глаза
индикаторов пучились и лезли из орбит. Клод Ванвейлен бегал
пальцами по пульту управления - клавиши вдавливались с
бесчувственным резиновым звуком.
- Сбрасывайтесь, - заорал не своим голосом Бредшо.
Ванвейлен на мгновение оглянулся: геофизик сидел весь зеленые, и
глаза у него от ужаса были большие, как дисковые антенны.
- Сиди смирно, - зашипел Ванвейлен.
Корабль тряхнуло еще раз, радужные зайчики запрыгали по стенам и
приборам, изображение грузовых отсеков на экране вдруг полыхнуло
красным, - и - до Ванвейлена дошло, что он вез.
- Бросайте груз, - опять заверещал Бредшо.
Что Ванвейлен и сделал.
Корабль стал делиться, как созревшая амеба. Грузовые отсеки
уходили вниз, ракетоплан с аварийным запасом топлива - на запад.
Радужные воронки теперь выспыхивали далеко сзади, и издалека
казалось, что кто-то пытается поймать в разноцветный гигантский
сачок стальную бабочку в пять тысяч тонн весом. На ракетоплан
этот кто-то не обращал внимания.
Ванвейлен рвал пломбы с системы аварийного управления. Капсула
слушалась с трудом. Выскочил и лопнул парашют, за ним другой.
Берег материка, размытый инфракрасным светом, пропал на востоке.
Капсула шла над морем, теряя высоту быстрее, чем скорость:
четыре тысячи метров, две тысячи метров, полторы тысячи
метров...
Далеко впереди вновь возник берег, изрядный остров, горные леса,
обрывавшиеся у ледников. Восемьсот метров. Рули высоты как под
наркозом. Топливный индикатор помаргивал, когда ракетоплан
попадал в воздушные ямы. Берег был уже внизу. Ванвейлен с трудом
разворачивал машину. Датчики визжали, как побитая собака, что-то
радостно пело в системе подачи топлива. Ракетоплан развернулся и
пошел нырять над ночным берегом, обросшим лесом и изжеванном
когда-то ледниками.
Пятьсот метров. Под крылом ракетоплана мелькнул и пропал ночной
город. Паучьи ножки улиц сбегались к пристани и площади. "Экий
космодром для народных собраний", - подумал Ванвейлен.
В темном лесу мелькнула одна плешь, другая. Ракетоплан цеплялся
брюхом за деревья. "Сейчас или никогда", - подумал Ванвейлен,
аккуратно управляясь с приборами.
Дрожь прошла по кораблю, датчики нехорошо проорали и смолкли.
Что-то ухало и ворочалось в системе охлаждения, едкий дым пополз
было из-под панелей, но сгинул в вентиляционных шахтах.
Капсула сидела посреди проплешины в темном лесу и тихо шипела.
Ванвейлен повернулся к Бредшо и тоном, не предвещавшим ничего
хорошего, осведомился:
- Ну, что у вас там было? Плазменные гранаты?
Бредшо виновато мигал.
- Ясное дело, - сказал кто-то из экипажа, - гремучка у него в
контейнерах, вот он и испугался.
- Геофизики, - процедил Ванвейлен, - чтоб вас с вашей борьбой за
демократию... Всю галактику засморкали.
- А вас это не касается, - огрызнулся Бредшо, - вас нагрузили,
вы и везите.
- Меня это очень касается, - возразил Ванвейлен, - потому что
импорт бурового оборудования стоит одну цену, а импорт
демократии стоит совсем другую цену.
- А они экономят. - сказал кто-то. - Им Федеральный Сенат снизил
ассигнования на зарубежную демократию.
Бредшо, из-за кожуха накопителя, виновато блестел глазами.
- Это была ракетная атака, - сказал он, - Боеголовки типа
"Фавилла". Если бы они попали в корабль, от нас бы даже соплей
не осталось.
Ванвейлен изумился. Это же надо, - спутать искровые боеголовки с
радужными воронками мезонных бомб! Ну и слюнявых же специалистов
готовят Они на наши налоги!
- Не попали же, - сказал Ванвейлен, и ткнул пальцем в оранжевый
индикатор слева от бокового экрана. Индикатор, указывавший на
состояние грузовых отсеков, мирно помаргивал, как бы удивляясь:
"И чего вы меня оставили?"
- Точно не попали?
- Точно, - рассердился Ванвейлен, - и теперь, пожалуйста,
корабль там, а мы тут. Две тысячи километров, и еще триста.
- Можно добраться, - неуверенно сказал Бредшо.
- Ага. Вот только местной валюты нет, заказать билеты на
ближайший авиарейс.
- Это была не ракетная атака, - сказал один из экипажа,
Хатчинсон, - это была магнитная ловушка. Я однажды возил
контрабанду на Геру и попал в точно такую, - если корабль не
имеет опознавательного сигнала, его тащит вниз...
- Ребята, вы что, взбесились, - сказал бортинженер. - Это был
лазер. Экран же был весь серебряный.
Ванвейлен почувствовал некоторую дрожь в руках. Радужные воронки
еще стояли у него в глазах. Радужные воронки бывают только у
мезонных ракет, взрывающихся в атмосфере, типа "агаты", под
которую он попался под "Вегой-20".
- Есть еще мнения? - осведомился Ванвейлен. - Вы что видели,
Джеймс?
У Джеймса Макриджа глаза были виноватые и странные.
- Я, - откашлялся он, - знаете, я вчера фильм смотрел, по СВ, с
танками, - и вот мне показалось, что что на нас едет такой серый
танк с броней высшей защиты.
- Так, - сказал Ванвейлен, - значит, на нас в стратосфере наехал
танк. Вероятно, архангелы проводили тактические учения.
Василиска, дракона, и упыря с минометом никто не видел?
Но василиска не видел никто. Может быть, потому, что по СВ в
последнее время не показывали фильмов с василиском в качестве
центрального персонажа.
Тогда Ванвейлен переключил компьютер на воспроизведение и
затребовал данные получасовой давности. Экран осветился нежным
зеленым светом, и Ванвейлен несколько прибалдел. Судя по данным
компьютера, их вообще никто не атаковал. Судя по данным
компьютера, корабль сам пошел вниз, а потом закувыркался в
стратосфере, подчиняясь довольно дурацким, но все же выполнимым
приказам центрального блока... "Ого-го, - заплясало в голове
Ванвейлена, - это что же? Это значит, кто-то на том материке
взял управление кораблем на себя, разобрался за пару мгновений и
взял? Хотя постойте, а головы наши? Управление нашими головами
он тоже взял на себя? Ведь каждый видел, черт побери, разное!
Это ведь привидения можно видеть по-разному, а принять мезонную
ракету за магнитую ловушку... Лучше бы я долбанул этих
пиратов... Скверное это дело - быть подбитым мезонной ракетой,
но быть подбитым призраком мезонной ракеты - нет уж, увольте от
знакомства с такой цивилизацией...

В этот миг что-то клюнуло в прозрачную оболочку. Ванвейлен
включил наружное освещение и увидел, что из черных кустов в
корабль сыплются раздвоенные стрелы с белыми перышками. У
местного населения, судя по всему, неизвестных противоракетных
систем не было.
На рассвете выяснилось: корабль сел на огород с бататами.
Совладельцы огорода скрылись в лесу, оставив у столба в круглом
поселке обильную снедь, пальмовое вино и привязанную девушку.
- Всегда мечтал спасти принцессу, предназначенную в жертву
дракону, - сказал Ванвейлен, разрезая веревки. Принцесса впилась
ему в руку, звякнула ножными браслетами, схватила калебасу с
вином и убежала.
Ванвейлен ошарашенно жмурился, пытаясь понять, как согласуются
атака в верхних слоях атмосферы с девушкой, привязанной у
столба. И было что-то еще: ах да! Прибрежный город,
горбатенький, темный и какой-то средневековый...
Никто не спешил посылать свои военно-воздушные силы на розыски
ракетоплана. Казалось невероятным, чтобы высокоразвитая
цивилизация ограничилась одним материком.

На следующий день жители деревни вернулись.
Деревня была устроена незамысловато, поле - тоже: лес был
вырублен, выжжен и засеян. Таких вырубок было очень много: ливни
быстро вымывали почву, люди переходили на другое место, а
вырубка зарастала, видимо, лет двести-триста. Сил по-настоящему
навредить природе у людей не хватало, и они жили с ней в полной
гармонии. Ванвейлен благословил в душе здешний метод сельского
хозяйства: если бы не вырубки, ракетоплан распоролся бы о
деревья.
В деревне в правильном порядке стояли круглые хижины с
деревянными подпорками и заплетенными окнами. Подпорки все были
одинаковой длины, чтобы, в случае чего, отдать подпорку из
хижины покойника - соседу, но огород у каждого был совершенно
свой. Большой Короб - так, примерно, кажется, звали человека,
приставленного деревней к небесным гостям, - с гордостью провел
Ванвейлена по лощинам и террасам, указывая на свой огород, свою
пальму, свой таро и ямс.
Большой Короб, видимо, безошибочно угадал в Ванвейлене Большого
Человека из летающей деревни и свел его к Большому Человеку из
деревни наземной. Тот объяснил Ванвейлену с помощью знаков, что
девушки и еда у столба были товаром для обмена с богами.
Ванвейлен не понял, что требовалось от богов взамен: железная
чешуя, возмещение за потраву или хорошая погода. На всякий
случай он объяснил, что девушка в качестве товара им не
подходит. Тот вздохнул, развернул пальмовые листья в принесенной
с собой корзине и вытащил оттуда два полукилограммовых бруска
золота. На брусках были иероглифы, похожие на головастиков, и
клеймо: множество людей на городской площади. Ванвейлен погладил
брусок и подумал, что, вероятно, с жителями этого мира можно
будет все-таки найти общий язык.
В деревне поспешно солили, коптили, кололи, сушили, - Большой
Человек деревни, Белый Батат, гонял людей, как мух. Ванвейлен
понял, что идут какие-то грандиозные приготовления к торговой
экспедиции по обмену с прибрежным городом, а может, и дальше.
Дикари быстро освоились с богами и стали воровать с корабля все,
что попадалось им под руку. Бредшо сказал, что это потому, что у
них другие представления о собственности, но Клайд Ванвейлен
подстрелил парочку дикарей, и с этих пор представления дикарей о
собственности не очень отличались от представлений Ванвейлена.
Ванвейлен так и не вытряс из Бредшо признания, на какую из
многочисленных спецслужб Федерации тот работает, но про себя
решил, что речь идет о Комиссии по соблюдению межконституционных
ограничений, - говорят, именно там обитали вот такие парни, -
непременно с двумя дипломами, очками на носу, печальным взглядом
и сравнительно слабыми кулаками.
С самого начала Ванвейлен подумал, что неплохо бы иметь что-то,
чем можно торговать с дикарями. Но, поскольку местные автоматы
для размена денег не принимали кредитные карточки Космобанка,
пришлось поступить по-другому. Бредшо нашел в горах подходящий
песочек, - все-таки, видимо, что-то в геологии он понимал, чтобы
не засветиться. Из подручного материала и остатков двигателя
соорудили печку и наделали для дикарей всяких бус, - красных,
розовых и синих. Эти бусы так понравились туземцам, что они
меняли на них свиней, коз, и квадратные золотые слитки.
Бредшо сказал, что менять десяток пестрых бусинок на золотой
слиток - это значит обирать аборигенов Ванвейлен сказал, что еще
одно такое заявление со стороны Бредшо, - и он скормит Бредшо
аборигенам на завтрак.
Ванвейлену очень хотелось собрать побольше золота. Ванвейлен
стал расспрашивать, скорее знаками, чем словами, где они берут
слитки, и разузнал, что на юге, ближе к стране мертвых, есть
города, сделанные людьми, приплывшими из-за моря, и что эти
люди, вероятно, родственники Ванвейлена, поскольку плавать по
морю, наверное, труднее, чем летать по воздуху.
Ванвейлен собрал экипаж и сказал, что если они собираются всю
жизнь есть бататы и сливаться с непотревоженной природой, то
лучшего места в галактике им не найти. Он же, Ванвейлен, намерен
добраться до прибрежных городов, нанять там корабль, переплыть
море, добраться до корабля и улететь с планеты.
Некоторое время обсуждался проект строительства самого
неуклюжего вездехода в мире, который должен был потреблять в
качестве горючего местный бататовый самогон. Но двигатель
разлетелся при первом же испытании. Самогон, заготовленный в
невиданных на острове количествах, раздали населению, и, надо
сказать, это дело стало впоследствии у туземцев ежегодным
праздником.
На празднике Ванвейлен объяснил, что ему нужны носильщики.
Дикари из деревни отказались сами идти к побережью, но,
соблазненные красивыми бусами, напали на соседнюю деревню.
Половину пленников они продали Ванвейлену, за сорок бус штуку, а
половину усыновили, чтобы потом съесть.
Бредшо вел себя смирно и водворять демократию не порывался.
Возможно, это было связано с тем, что в племени и так
господствовала демократия, столь полная, что она не нуждалась
даже в спецслужбах для охраны демократии. Он только сказал, что
Ванвейлен оправдывает свою репутацию.
Да, была у двадцатисемилетнего Ванвейлена репутация, была с тех
самых пор, когда Ванвейлен возглавлил маленькую экспедицию
"Интерспейса", - компании время от времени посылали в космос
хлюпкие разведывательные ракеты, потому что эти деньги
списывались им с налогов. Никто не хотел тогда идти под
начальство молодого голодного капитана, сына нью-тайваньских
эмигрантов, и Ванвейлен набрал людей со всяческими прорехами в
биографии. За Вегой-20 это отребье отказалось лететь дальше, и
капитану пришлось продырявить пару горячих голов, чтобы охладить
остальные. Экспедиция завершилась довольно удачно, но по
возвращении Ванвейлена из компании вышибли.
Так вот появилась у Ванвейлена репутация, а заодно и файл в
федеральном компьютере. Ха-ароший файл, увлекательный, кабы не
этот файл, и не выбрал бы господин Бредшо себе такого капитана
для импорта геофизической демократии...

Когда у землян стало шестьдесят рабов, Ванвейлен снял с корабля
все оборудование, какое хотел, навьючил рабов копченым мясом,
саговой мукой и разобранным ракетным двигателем, запасся хорошей
водой и двинулся к побережью.
Дорогу в город дикари и в самом деле знали отлично. Через десять
дней земляне увидели с вершины холма городские здания. Тут рабы
сложили поклажу, сели под пальму, зажарили курицу, скатили
косточки к Городу вниз, собрали свои корзины и объяснили
Ванвейлену, что он может их, конечно, съесть, но в город они не
пойдут.
Ванвейлен не стал их есть, и земляне спустились в Город одни.
Маленький город с большим космодромом для народных собраний был
пуст лет триста. Время и отчасти землетрясение потрудились над
ним, но преуспели мало, ибо люди им не помогли.
Люди пропали, а душа города осталась на месте: виноградные
прессы и земляные печи для меди и золота, фрески на стенах, дома
и очаги, боги и оборотни-предки, спустившиеся с гор в виде
животных. В городских цистернах плескалась дождевая вода, но
изощренная система подземных каналов, пронизывавшая горные
террасы, была безнадежно разрушена. В доках рассыхались корабли
со звериными мордами, за стенами городских садов дичали яблони и
пчелы, в храмах на голодных богах истлела одежда, в золотых
рудниках на склонах гор обрушилась деревянная крепь: "Люди
вынесли из гор золото и потеряли интерес к этой земле," -
подумал Ванвейлен.
В храмах стояли яшмовые ларцы, в ларцах - сандаловые валики, на
которые когда-то были навиты шелковые свитки. Слова истлели.
Из-за обилия рисунков и подписей город сам был как большая
книга, но Ванвейлен не умел читать и только разглядывал
картинки.
На картинках текла обычная жизнь людей, вещей и исчадий
фантазии. Стучали по наковальне кузнецы, лавочники расхваливали
товар, умирали и воскресали боги, и над рудниками, похожими на
преисподнюю, росли золотые деревья с говорящими яблоками. Люди
были маленькие и с паучьими ножками, - те, кто рисовал
картинки-комиксы, знали, что главные действующие лица
нарисованных историй - не люди, а вещи более непреходящие:
Города, Сады, Священные Вещицы.
Но самое невероятное было - клады. Круглые монеты, квадратные
монеты, монеты со звериными головами и головами человеческими,
монеты с дырочкой посередине и вверху, но чаще всего: рубленые
слитки с номером и печатью, изображавшие множество людей на
площади. Детекторы обнаруживали заветные кубышки в пересохших
колодцах, в кладках печей, в самых бедных домах, и почти во
всех: золото, золото, золото.
Конечно, не одно золото. Были там вазы, драгоценные камни, мечи,
полуистлевшие ткани. Вещи продолжали жить: на рукоятках мечей
пели райские птицы, на клинках тявкали собачки, кувшины дремали,
стоя на маленьких лапах, сложив ручки на животе. И главное -
Ванвейлен нашел несколько морских карт, вырезанных на
черепаховых пластинках и на нефрите. Карты указывали рельеф
берега, направления течений и ветров, и кружки городов на том
берегу.
А через несколько дней Бредшо набрел на еще одну карту. Эта была
очень красивая карта. Ее никто не прятал в сундук, и она была
выложена плоскими камешками на внтуренней стене какого-то храма.
Центр карты был не на полюсе и не на экваторе, а немного к югу
от середины восточного материка, и в центре этом была выложена
ониксом черепаха. Восемь ног черепахи переходили в восемь
главных меридианов. Карта была выполнена в ортогональной
проекции, искажения нарастали по мере удаления от центра, и
заморский берег был мало на себя похож.

Город был, однако, покинут не совсем: не то снова приезжали
переселенцы, не то наведывались пираты. Длинный шпиль у храма на
городской площади был починен недавно, и на стапелях в доке
сидел новый корабль с одинокой мачтой и пустыми уключинами для
весел. Киль его, восемнадцати метров длиной, был вытесан из
одного куска дерева, и с обоих его концов удивленно посматривали
на землян два резных длинношеих дракона.
Ванвейлен осмотрел корабль и сказал:
- Вот на этот корабль мы погрузим вон то золото, и доплывем на
нем до материка.
Накануне отплытия, когда круглый корабль качался в бухточке, к
Ванвейлену, скорчившемуся у костра, подошел Бредшо. Ванвейлен,
сев на корточки, выгребал из углей завернутую в пальмовые листья
дикую курицу, - рецепт, подсмотренный у местного населения.
- Неужели вы действительно думаете дотащить все это золото до
"Ориона"?
- Да.
- Глупо. А знаете ли вы, во сколько раз грамм золота дешевле
грамма рения?
- Жаль, что горожане забыли спрятать свой рений в тайники.
- Глупо. Нас убъют за это золото.
- Нас убъют и без него. А вы что, боитесь, что мы потонем в
море?
- Просто я не люблю деньги.
- Мистер Бредшо, если человек говорит, что он не любит деньги,
это значит, что деньги его не любят.
Бредшо пожал плечами, и они некоторое время в молчании ели
курицу. Курица была божественная. Аромат ее возносился над
опустевшим городом, и местные голодные боги свесились с облаков
на запах и жадно глотали слюнки.
- Кстати, - полюбопытствовал Бредшо, - откуда на вашем корабле
бортовые лазеры? И почему вы не стали стрелять в пиратов?
- Вас побоялся, - сказал Ванвейлен, - думаю, сидит невинный
геофизик, испугается, донесет.
- Да, - сказал Бредшо, - испугался помидор помидора.
Помолчал и прибавил:
- Странная все-таки история приключилась с кораблем. Как вы
думаете, что нас ждет на том берегу? Мне так ужасно интересно,
куда мы попадем?
Ванвейлен ничего не думал о том, что его ждет на том берегу. Он
привык думать только о тех вещах, про которые можно надумать
что-то толковое, и тут он думал до конца. О вещах, о которых
думать бесполезно, а можно только гадать, он никогда не думал.
- Да, - сказал Ванвейлен, - очень интересно.
- А?
- Очень интересно, куда мы попадем. Вдруг у них там сейчас
гражданская война, и они распотрошили нашу ракету, - и лупят
сейчас друг друга вашим... геофизическим оборудованием.

На следующий день корабль со звериной мордой отплывал из пустого
города. Неудачно развернутый травяной парус хлопнул и сбил
Ванвейлена с ног, и бывший капитан "Ориона" долго воевал с новым
своим двигателем и ругался, что всякая катастрофа - великий шанс
для примитивных устройств.
Окончив свое занятие, он подошел к поварам: бортпрограммист
Хатчинсон готовил обед, а Бредшо стоял рядом и, вместо того,
чтобы чистить батат, чесал языком.
- О чем спор? - осведомился Ванвейлен.
- Да вот, Клайд, - сказал Бредшо, - мы спорим о политическом
устройстве земель за материком. Согласитесь, что от их уровня
развития и образа правления во многом зависит, сумеем ли мы
добраться до корабля. Вот Хатчинсон полагает, что мы столкнемся
с целым рядом таких же э...э.. городских республик, как этом
покинутый город. А мне кажется, что горожане вовсе не были
самостоятельным государством. Они были частью какой-то очень
дисциплинированной империи, которая приказала им переселиться
отсюда, - вот они и переселились. И согласитесь, что если на том
берегу нас ожидает централизованное государство со шпионами и
доносчиками, то про корабль наш давно донесли по начальству и
прибрали к рукам, и договориться с таким правительством будет
нелегко.
- Я на стороне правительства, - сказал Ванвейлен. - им на голову
сваливается три тонны плазменнных гранат, ракетометы и прочее, а
потом являются хозяева всего этого барахла и заявляют, что они
мирные люди и поклонники свободы. Кстати, для кого вы везли мой
груз?
Бредшо надулся.
- Не скажу.
- Подумаешь, теорема Ферма, - фыркнул Ванвейлен. - Если учесть,
что на Эрконе всего две воюющие стороны, и если учесть, что наши
доблестные спецслужбы вряд ли будут поставлять оружие этому
уголовнику-президенту, то, стало быть, оружие предназначалось
будущим демократам.
Бредшо молчал. Хранитель государственных тайн.
- Так вот, учтите - сказал Ванвейлен. - Я, конечно, не знаю, что
там на том берегу, рабовладение или еще какое хитрое слово, но я
полагаю, что по сравнению с режимом на том берегу даже президент
Эркона может получить медаль за прогресс и демократию. И если вы
там тоже попытаетесь нести в массы огонь свободы, то я вас
придушу раньше, чем это сделают массы. Никакой самодеятельности,
ясно? Наше дело - дотащить это золото до корабля и улететь. Мы -
торговцы. Торговцы не спасают прекрасных принцесс, не убивают
драконов и не вступаются за права угнетаемого населения.
Понятно?
Бредшо сказал, что ему понятно.

***

Прошла неделя. Люди из горной деревни спустились на праздник в
Город. В городе они увидели, что нелюди, прилетевшие с неба,
уехали по морю на погребальном корабле, который строят раз в
четыре года и пускают по воде со всеми отходами жизни. Староста
сказал, что вряд ли такой поступок принесет нелюдям удачу, если
только они не большие колдуны. А колдовство этих людей было
слабее деревенского. Ведь они прилетели с неба в большой тыкве,
а деревенские колдуны летали на небо безо всяких тыкв, и это
было гораздо сложнее.
А люди очистили Большой Дом и площадку перед ним, после чего
Белый Батат устроил на площадке обещанный праздник. Пришли со
всех деревень. Раскрасили тела, сообразуясь с фресками и надели
на ноги лучшие браслеты, сообразуясь с браслетами, которые
надевали боги на их предков, но несколько хуже, потому что
браслеты предков были из железа, а браслеты нынешние - из перьев
и лака. Пришлось немало потрудиться, чтобы съесть за неделю всех
свиней и овощи, потому что Белый Батат запасал и менял все для
праздника один год и еще один год и еще четверть года. В конце
прошел слух, что Белый Батат что-то оставил себе: люди пришли с
камнями и пристыдили его, что в следующий раз не будут на него
работать. Он выменял откуда-то свиней и раздал еще.
У Большого Короба был родственник, Малый Короб. Вместе им
причиталась целая свинья. Большой Короб был человеком уважаемым,
и ему причиталась почти вся свинья, а Малому Коробу - только
левая задняя нога. У Малого Короба явилась хорошая мысль, и на
празднике он спросил:
- А нельзя ли нам получить свинью живой?
Белому Батату было, конечно, все равно, и он обещал им свинью
живой. А вскоре Малый Короб пошел к Большому Коробу и сказал:
- Я, пожалуй, передумал. Отрублю-ка я лучше свою ногу и съем.
Большой Короб испугался, потому что трехногая свинья никуда не
годилась, и стал его уговаривать. Наконец тот уступил, выпросив
себе вторую заднюю ногу.
Через неделю Малый Короб опять пришел к Большому и сказал:
- Я, пожалуй, передумал: съем-ка я эти задние ноги.
Большой Короб испугался и посулил Малому Коробу третью ногу.
"Ну, так и быть", - сказал тот и ушел.
А через неделю он вернулся снова и сказал:
- Гляжу я на нашу свинью, и так мне хочется съесть свою долю.
Тут Большой Короб плюнул и сказал:
- И зачем я с тобой связался! Забирай свинью целиком и уходи.
Отчего, однако, если ты такой хитрый, ты не можешь нажить свиньи
сам?
После этого Большой Короб взял мотыгу и пошел копать ямс на
огороде Дикого Кота, чтобы Дикий Кот прополол кукурузу на
огороде Рябушки, а Рябушка за это подарил Большому Коробу
поросеночка от своей свиньи.
Если бы Большой Короб умел считать, он бы посчитал, что у него
почти сто полей, огородов и деревьев. Однако Свои поля, как
известно, имеют затем, что это очень почетно, и затем, чтобы
знать, на чьем Чужом ты работаешь.
А Малый Короб через три дня свинью зарезал и съел.
И больше мы не будем упоминать об этом острове, пусть их живут и
наживают добро, а станем рассказывать о том, что происходило на
восточном берегу, на материке.

Глава ВТОРАЯ, в которой оказывается, что Страна Великого Света
лежит и на востоке, и на западе, и на севере, и на юге, однако
непременно по ту сторону горизонта.

В эту пору в Горном Варнарайне, в усадьбе Золотой Улей жил
человек по имени Шодом Опоссум. Он был один из самых
рассудительных людей в округе, и многие обращались к нему за
советом и поддержкой. Этой весной пришла пора выдавать замуж его
младшую дочь. Шодом решил добыть побольше мехов перед приходом
храмовых торговцев, снарядил три больших лодки и поехал грабить
деревню Лисий-Нос, принадлежавшую Коротконосому Махуду, его
давнему врагу. Все вышло как нельзя лучше, а еще Шодом навестил
храм матери зверей, стены сжег, а украшения и прочее взял себе.
На обратном пути Шодом остановился в усадьбе Птичий Лог, и
хозяйка сказала ему, что рыбаки, ездившие к Темному острову за
черепахами, видели там на мели разбитый корабль, точь-в-точь как
корабли предков на скалах.
- Кто там был, люди или покойники, неизвестно, - сказала
хозяйка, - но их было не больше семи и держались они смирно.
Дружинник Шодома, Арнут Песчанка, сказал ему:
- Если это покойники, какой смысл с ними драться? Все равно
навье золото, если его взять силой, обернется углем и грязью.
- Можешь остаться, - говорит Шодом Опоссум.
- Я не останусь, - говорит Арнут Песчанка, - однако я вижу, что
поездка эта добра не принесет.
Через некоторое время Шодом вышел по малой нужде и оставил в
сенях секиру. Возвращается - а с секиры капает кровь. Шодом стал
ее вытирать, а железо течет, течет, словно женщина в месячные.
Тогда Шодом пихнул секиру под лавку, чтобы никто не заметил, и
вернулся на свое место.
Хозяйка, однако, увидела, что он стал рассеян, усмехнулась и
сказала:
- Вряд ли тебе, Шодом Опоссум, этот корабль по зубам, потому что
три дня назад здесь проехал Марбод Кукушонок. А теперь он стоит
у Песчаного Вала, и ходят слухи, что он решил с этим кораблем не
связываться.
Тогда Шодом Опоссум сказал:
- Марбод Кукушонок своей храбростью торгует за деньги, вот она у
него и кончилась.
И наутро выехал к Темному острову.
А женщина проводила его и вернулась во двор. Слышит - собаки
подняли страшный лай. Вот она входит во двор, и видит, что это
лают не ее собаки, а посреди двора бьются пернатый Вей и рыцарь
Алом, и собаки лают и визжат с пластины на панцире Алома, и еще
клекочет кречет с лезвия секиры. Но тут Вей взмахнул плащом из
птичьих перьев, в точности таким, какие рисуют на людях Великого
Света на скалах, - перья посыпались с плаща, превратились в
голубые мечи и оранжевые цепы, бросились на собак и стали их
мять и трепать, так что кишки разлетелись от угла до угла.
Рыцарь взмахнул рогатым копьем и затрубил в рог: наваждение
сгинуло, голубые мечи полетели на землю простыми листьями с
золотыми кистями, собаки стали рвать бумагу...
Тут, однако, Пернатый Вей взмахнул рукой, кинул в землю семена:
из земли - копья в виде колосьев, новые воины.
Женщина убежала к себе бочком, в ужасе, села прясть: глядь, а на
прялку вместо кудели накручены собачьи кишки...
Она рассказала все служанке, и та говорит:
- Не к добру это. Потому что, несомненно, тот морской корабль из
Страны Великого Света, и люди с него - из рода Пернатого Вея.
А женщина подумала и добавила:
- Сдается мне, однако, что не про Шодома Опоссума это видение,
хоть он и уважаемый человек, а в Варнарайне скоро настанут
страшные времена...

* * *

А с Марбодом Кукушонком было следующее. Услышав про корабль, он
не подал виду, а велел плыть к соседнему островку, где была
рыбачья деревушка. Жители попрятались, но Кукушонок не велел
ничего трогать.
Ночь была с двойной луной, по воде плавали льдинки.
Вечером Марбод подвязал штаны и куртку, надел на пальцы рук и
ног кожаные перепонки, чтобы лучше плавать, взял с собой в мешке
лук, стрелы и меч. За два часа переплыл пролив, а еще до
рассвета перешел на другую сторону Темного острова, где видели
корабль.
Корабль был, действительно, точь-в-точь как корабль предков, и
весь светился белым светом. Когда рассвело, стало видно, что он
лежит на мели, и мачта у него сломана. Люди на корабле совсем не
береглись: двое прошли мимо кустов, где сидел Марбод, взявшись
за руки, так что тот мог бы без труда изловить обоих.
К вечеру на берег выбежал медведь. Один из людей махнул рукой:
налетел вихрь, задрожали листья на деревьях, в воздухе
замелькали голубые мечи и оранжевые цепы: медведь упал и умер.
Марбод решил, что увидел достаточно, убрался и стал ждать.
* * *

Когда Шодом Опоссум подъехал к острову, над морем стоял туман.
Шодом, однако, был человек осмотрительный и боялся, что у
острова тумана не будет. Чтоб люди с корабля не успели
перестрелять лошадей из луков, он велел заранее спустить коней в
воду и привязать их за кормой, а когда те почувствуют под ногами
дно, - садиться и скакать.
Тумана над островом, действительно, не было, а люди с корабля
спали на берегу. Дружинники Шодома подкрались к ним и задавили
их щитами, так что те не успели проснуться, как их скрутили, как
циновку.
Шодом Опоссум положил в мешок того чужеземца, который казался
главнее, - впоследствии стало известно, что его звали Ванвейлен,
погрузил мешок в лодку и поплыл к кораблю.
Тут из-за мыска выехали еще лодки, и с них закричали:
- Сдается мне, что бой здесь неравный!
Шодом Опоссум увидел, что это Марбод Кукушонок, и что людей у
него в три раза меньше.
Лодка Кукушонка сошлась с его лодкой. Кукушонок стоял на носу.
На нем был пятицветный боевой кафтан, украшенный облаками и
птицами, панцирь был скреплен роговыми застежками, на голове у
него был шлем, увенчанный перьями белого кречета, а за спиной -
колчан с бамбуковыми стрелами, отороченными белым пером и меч
Остролист. Рукоять меча была увита золотой нитью.
А поверх всего на Марбоде Кукушонке был длинный малиновый плащ
королевских посланцев, с жемчужным оплечьем и печатью у пояса,
такой плойчатый, что даже меча не видно в складках, и расшитый
по подолу золотыми лапами и листьями, и плащи эти давно видали
лишь у предков на скалах. А королевских посланцев в стране вот
уже век как не рассылали, потому что никто их все равно
слушался.
Марбод закричал:
- Именем короля - прекрати разбой!
А дружинник Шодома Опоссума поглядел на плащ Кукушонка и сказал:

- Что-то нынче много развелось живых покойников, - корабль как у
предков, плащи как у предков...
Шодом Опоссум засмеялся и крикнул Марбоду:
- Сними тряпку - мешает драться!
Марбод Кукушонок отвечал:
- Сдается мне, Шодом Опоссум, что твоей голове не место на твоих
плечах, раз ты говоришь такие слова.
Тут одна лодка зацепилась за другую, люди Марбода выскочили на
палубу и начали биться, и не все люди у Шодома сражались так
храбро, как обещали.
Марбод сбросил плащ и кинулся на Шодома. Шодом нанес ему удар
под названием "клюющая перепелка", но Марбод подставил щит, и
меч вонзился в щит с такой силой, что застрял в нем. Марбод
отвел щит и выворотил меч у Шодома из рук.
Тут Шодом схватил секиру, завертел ею и отступил за мачту, а щит
его остался перед спускной балкой. Марбод бросил швырковый
топор, - тот порхнул и пригвоздил шодомов щит к балке.
А затем Марбод ударил Шодома ударом "кошачья лапа бъет справа",
так, что у того соскочил подшлемник и шлем слетел с головы, сбил
его с ног, занес меч и сказал:
- Признайся, что ты напрасно оскорбил меня, и нечестно было
грабить чужеземцев.
Шодом был человек рассудительный, он вздохнул и ответил:
- Многие бы предпочли смерть такому унижению. Однако я думаю,
что нет позора быть побежденным лучшим мечом королевства и
человеком из рода Кречетов.
И Шодом Опоссум закричал людям, чтоб перестали драться.
Однако у Марбода было несколько дружинников из тех, что во время
битвы, помимо желания, превращаются в рысей и волков, так что
прежде чем все успокоились, многие еще получили отметины на
память, а от некоторых на воде остались лишь пузыри, а потом и
пузыри пропали.
После этого Марбод подошел к чужеземцу, который во время драки
выбрался из мешка, и помог ему встать на ноги.
Марбод Кукушонок, однако, ничего не взял из принадлежащего
Шодому. Все считали, что оба вели себя очень благородно, - ведь
лари на лодках Опоссума были забиты мехами. А чужеземцы вели
себя довольно-таки гнусно, потому что когда началось сражение,
их как бы отпустили, и старший даже выполз из мешка, а они
сидели и смотрели, словно их это не касалось.
Друг Марбода, Белый Эльсил, сказал ему:
- Ты сегодня сделал две глупости: отпустил живым Шодома и не
взял добра у чужеземцев. Будет время, и ты раскаешься в этом.
Потому что чужеземцы, видно, и вправду колдуны, однако те, кто
во всем полагается на колдовство, а воевать не умеет, кончает
плохо.
- Молчи, - сказал Марбод. - Если они помогут мне в том, что я
задумал, мне не придется жалеть ни о чем.
Марбод Кукушонок и Шодом Опоссум перегрузили вещи из корабля на
свои лодки, и это были в основном золотые слитки. После этого
корабль сняли с мели и отвели в Золотой Улей, поместье Шодома
Опоссума.
Чужеземцы почти не говорили ни на языке богов, ни на языке
людей, однако поняли, что Кукушонок дрался за их жизнь и добро,
были ему очень благодарны и подарили много золота.
Они хотели также подарить кое-что Шодому Опоссуму, но тот не
хотел брать от таких трусливых людей ничего, иначе, чем за
деньги.
Тогда Марбод Кукушонок сказал:
- Сдается мне, Шодом, что ты питаешь дурные мысли в отношении
этих людей, а мне надо уезжать, и я не хотел бы, вернувшись,
найти их мертвыми.
Тогда Шодом Опоссум взял от чужеземцев столько золота, сколько
они хотели, и зарыл это золото в беличьем болоте. Все поняли,
что не будет удачи тому, кто этот клад выроет.
Перед отъездом Шодом сказал Кукушонку:
- Я хочу, чтоб ты знал, что моя жизнь и мои земли - все это
теперь твое, и ты вправе просить у меня все, что пожелаешь.
Кукушонок ответил:
- Я о многом попрошу тебя, а сейчас мне бы хотелось одного,
чтобы ты помирился с Махудом Коротконосым, потому что наступают
странные времена и покойников в королевстве, действительно,
чересчур много.
Марбод Кукушонок как всегда, был удачлив, потому что сделал все,
что хотел, и даже больше того, раз Шодом стал его другом.
Марбод оставил чужеземцев в Золотом Улье чинить корабль и
обещался вернуться через месяц.
- Правда ли, - сказал Марбод Кукушонок, прощаясь, - что в
Золотом Улье есть подземный храм Ятуна?
Шодом Опоссум побледнел, а собаки на ножнах его меча
насторожились.
- Это я так спрашиваю, - сказал Марбод Кукушонок. - Прошлое не
должно стоять между нами. Разве я плохо воевал для короля этой
зимой?

* * *

Карта с морскими течениями и торговыми городами соврала, и карта
с империей-черепахой соврала тоже. Не было на Западном Берегу ни
городов, ни империи. Были замки над морем, усадьбы за каменными
стенами и деревни за сосновым тыном.
Хуже всего, однако, было то, что и кораблей, подобных кораблю
землян, нигде не было, - только их подобия были высечены на
"скалах предков". Были этакие плоские лодки без киля, на которых
было удобно заходить в реки и грабить приречные деревушки, а на
торговые корабли с глубокой осадкой спроса не было. Заморский
корабль с золотом торчал как бельмо на глазу. Впрочем, без
золота он торчал бы еще больше, - здрасьте, приперлись, - а
зачем, спрашивается? Со своим золотом - значит, торговать, а без
золота - значит, грабить.
Ванвейлен ломал себе голову: кто же построил корабль на том
берегу?
Все считали их оборотнями, но мало ли оборотней на свете?
Ванвейлен думал, что Марбод Кукушонок спас их корабль, приняв
его за корабль из страны Великого Света, как на скалах.
Ракетоплан, вероятно, не произвел бы на него такого впечатления.

Поместье Шодома Опоссума сохраняло от городка, на месте которого
оно располагалось, лишь одно, но самое существенное - имя.
Золотой Улей. Поместье было как поместье, со всеми его
составляющими: усадьбой за крепостными стенами, дворовыми
службами, деревней, лесами, лугами, дружинниками, рабами, богами
и предками.
Ванвейлен и Бредшо поселились в усадьбе на горе, остальные - в
деревне у моря, поближе к кораблю.
Люди в усадьбе и люди в деревне жили в одном поместье, но в
разных мирах. Мир людей из усадьбы создал Белый Кречет, разрубив
в поединке у мирового древа чудовище Вея. Мир людей из деревни
создал государь Великого Света, старый Вей, который взошел по
мировому древу к подземным пряхам и принес оттуда ячмень, просо
и искусство свадебных церемоний. Люди из деревни и люди в
усадьбе были, однако, согласны в том, что Мировое Древо - та
самая желтая катальпа, что растет на бывшей площади разрушенного
города.
Люди из деревни и люди из усадьбы глубоко чувствовали
сопричастность всему живому. Поэтому человек из деревни, убив
куницу, относил ее к скале закона, и вся деревня собиралась на
суд. Там кунице доказывали, что убил ее не человек, а дротик.
Дротик пороли и выкидывали. Это было тем проще, что его
сланцевый наконечник был одноразового пользования. Поэтому
человек из усадьбы полагал, что убить другого человека - не
страшнее, чем убить куницу.
Мир деревни был грубым и плоским, и делился, как крестьянский
дом, на три части: в одной хранились плоды земные и морские, в
другой жил скот, а в третьей помещались люди. Мир усадьбы был
вертикальным, с башней в середине. В подклетях и пристройках
жили рабы и дворовые, в горницах, на втором этаже - дружинники и
господа, в верхних покоях жили женщины, а в левой угловой башне
жил предок рода, Большой Опоссум, и при нем - Старая Женщина,
тетка нынешнего графа.
Люди из деревни и люди из усадьбы жили в разных мирах, потому
что говорили на разных языках. В усадьбе называли свой язык
аломским, в деревне называли свой язык вейским. География и
история земли за Голубыми Горами, земли, куда должен был упасть
"Орион", на аломском и на вейском языках описывались по-разному.

Мир аломов был миром свободных людей и укрепленных поместий. Он
стал таковым много лет назад, когда братья Ятун и Амар завоевали
страну Великого Света. Братья алкали славы, а не имущества.
Когда Амар зарубил в поединке последнего доблестного государя
страны, он не позарился на его дворцы и сады; дворец он сжег
вместе с покойником, а золото и земли раздал дружине. Почтение к
убитым противникам и щедрость к дружинникам были отличительной
чертой предков. Песни настоятельно советовали и впредь не
зариться на золото, а раздавать его сотрапезникам, особенно
певцам, и напоминали, что Страна Великого Света погибла из-за
жадности ее жителей и их страсти к приобретению.
Люди из деревни, напротив, отлично знали, что Страна Великого
Света за Голубыми Горами существует до сих пор, и в минуту
свободомыслия называли себя ее подданными. Устройство ее было
известно во всех подробностях и описывалось так: посреди страны
Великого Света - Город, в Городе дворец, во Дворце - Океан
больше нашего моря, в Океане остров, на острове - гранат, каждый
плод - тысяча зернышек, каждое зернышко больше горы. Сорвешь
плод - не портится, приставишь к ветке - опять растет. Под
корнями граната ходит золотая черепаха Шушу, из корней текут
четыре источника: молоком, изобилием, просяной бузой и
справедливостью. Нет там ни зноя, ни холода, нету горних господ
и гор тоже нет, нет ни бедных, ни богатых, ни торговцев, ни
воров, сами жители золотые, руки у них серебряные, а едят они
сытный жемчуг.
По агентурным сведениям, от взгляда ее справедливого государя
Харсомы изо рта змеи вместо яда течет сладкое молоко, а орел по
его приказанию таскает корм воробью.
Впрочем, точное местоположение страны Великого Света вызывало в
деревне некоторые разногласия. Местный знахарь утверждал, что
обыкновенному человеку, чтобы дойти до Небесного Города, нужно
истоптать три пары железных башмаков. Сам он, будучи человеком
необыкновенным, частенько летал туда по ночам. Монах-побродяжка,
ржаной королек, которого Шодом Опоссум собаками вытравил из
дочкиной горницы, уверял, что далеко ходить не надо, Небесный
Город с его орлами и воробьями - внутри нас, да мы сами -
снаружи. Так что каждый может видеть его образ, но при жизни
ничего, кроме образа, не увидит.

Свободу в обоих мирах ценили чрезвычайно, однако понимали ее
по-разному. В замковой трапезной свободным считался тот, кому
король, при условии несения военной службы, пожаловал поместье.
В замковой кухне свободным считался тот, кто имел право сам
выбирать себе господина. В деревне свободным считался тот, кто
крепок земле, а не господину. Так что если господин продает
землю, то не может сковырнуть с нее человека, а должен продавать
его вместе с землей. И только управляющий поместьем не уставал
подчеркивать, что он - верный раб хозяина, и что даже свободные
люди должны уповать на графское милосердие и страшиться
неумолимости верного раба.
Человек внимательный мог, однако, заметить, что в аломском языке
очень много вейских слов, а в вейском - много аломских.
Так или иначе - люди из деревни говорили по-вейски, люди из
усадьбы - по-аломски, а друг с другом они объяснялись на языке
Богов, - или языке Закона.
В почитании закона сходились все. Люди из усадьбы почитали закон
баранами и благовониями, люди из деревни приносили ему в жертву
черепашьи лапки и просяные зерна. Было бы преуменьшением
сказать, что законы незыблемы, как скалы, ибо они и были
скалами. Скалы были иссечены изображениями предков и взаимными
обязательствами между ними и людьми, и было это сделано еще до
прихода аломов, когда людей не было, а на земле жили одни
предки. Обитатели поместья чтили изображения, и расходились лишь
в толковании подписей. Аломы считали, что Большой Человек на
скале именуется "владельцем поместья", в вейцы переводили
надпись как "чиновник при общине".
Относительно взаимных обязательств каменного человека и живых
крестьян, сомнений, однако, не было. Незыблемый закон обязал
каменного человека ссужать деревни солнцем, теплом,
безопасностью и справедливостью. Взамен Большой Человек или его
представители получали от каждого жителя деревни в год
четырнадцать яиц, кувшин конопляного масла, курицу, десять дней
полевых работ и еще кое-какую мелочь за лесную и морскую охоту.
Страна Великого Света на скалах была вечна, неуничтожима и
беспредельна. Ее государи судили сильных и защищали слабых,
разговаривали с богами и советовались с народом, они сами пахали
поля золотым плугом и поучали, как пахать, крестьян. Они правили
по ту сторону гор и по эту сторону гор, по ту сторону океана и
по эту сторону океана, и среди их владений числились заморские
города, а среди их атрибутов - резные деревянные корабли,
точь-в-точь похожие на тот, в котором приплыли чужеземцы.
Бредшо вылечил дочку графского управляющего, она спросила:
- Правда, что ты из Страны Великого Света, - и Бредшо поглядел
вокруг и ответил:
- Да.
Ванвейлен не знал языка, на котором говорили в маленьком городе
на другом берегу моря, однако за морем писали иероглифами, а в
беспредельной стране с одинаковыми законами писали буквами.
Ванвейлен видел: когда в том городе художник рисовал льва, он
прорисовывал во льве скелет, печенку, и сердце, словно полагая,
что главное в звере - не видимость, а суть. А на скалах Золотого
Улья звери были нарисованы, как сумма своих частей. Художник
полагал, что от перемены мест слагаемых эта сумма не меняется, и
если ему не хватало места для львиных ушей, он рисовал эти уши
на животе, а рентгеновских снимков, как на Западе, не рисовал
никогда.
Стало быть, с каким-то из атрибутов империи - либо с
одинаковостью, либо с беспредельностью, - дела с самого начала
обстояли неважно. И докуда бы ни простиралась империя два века
назад, - ее города превратились в поместья, ее государи умерли и
не воскресли, Золотой Улей опустел, дикие пчелы жили в дупле.
Крестьяне почитали страну Великого Света. Крестьяне расписывали
горшки теми же словами, которые употреблялись на скалах для
докладов древним богам. Они не изменили ни буквы: однако, увы,
изменилась грамматика, и то, что было настоящим временем,
превратилось в сослагательное наклонение. Отчет о процветании
стал молитвой о куске хлеба.
Был и еще один простой и общепринятый язык - язык оружия. Понять
его было так же несложно, как выучить дорожные знаки, но
научиться разговаривать сложнее, чем научиться водить машину.
Ванвейлен, однако, рьяно взялся за дело.

Из дневника ванвейлена.

Сегодня граф показывал мне свои сокровище: стоит кладовая,
темная, как местное население, а посереди сундуки. На стенке
череп с вделанной в него жемчужиной. Я стал рыться в сундуке и
вытащил книгу с серебряным павлином вместо обложки (за павлина
она и попала в сокровищницу), и исписанную только с одной
стороны. Я облизнулся, и граф тут же подарил мне книгу. Пока
босс хвастался сундуками, мальчишка-раб все время норовил ткнуть
факелом в соломенную стреху. Я не выдержал и спросил, не боится
ли босс пожара? Босс надулся и спросил, что я хочу этим сказать,
- каждую неделю он ходит любоваться своим добром, и еще ни разу
стреху не подожгли. Я разозлился и сказал, что сегодня не
подожгли, так завтра подожгут. Граф возразил, что это может
случиться только от дурного сглаза, и вообще, чего это я пророчу
дурные вещи? Ну вот, - толкуй тут противопожарную безопасность.
Теперь, если что, меня же и назовут колдуном.
Я утащил книгу и решил писать на обратной стороне дневник. Что с
той стороны - никто не знает. Неровные строчки - должно быть,
божьи гимны. Бедная старая книга! Сначала ее держали в сундуке
из-за серебряного павлина, а теперь варвар со звезд употребляет
оборот на путевые заметки.
Когда мы шли обратно, мне все время казалось,что граф думает: а
не спихнуть ли меня в одну из каменных дырок в полу? Он,
наверно, и сейчас думает.

Мальчишку, который держал факел, послали на псарню пороть.

Время они считают приливами. Утренний прилив, дневной, вечерний
и полночный. Еще говорят: "в час, когда женщины замешивают
тесто".

Я спрашивал у графа об земле за Голубыми Горами, куда свалился
бедняжка "Орион". Граф позвал певца, и тот спел мне песню. О чем
песня, я не понял из-за крайней скудости своего словарного
запаса. В конце все страшно возбудились и стали плясать. Сломали
половицу.

Сегодня мне песню спели второй раз. Там было про двух братьев,
которые завоевали земли империи до Голубых Гор и, не дожидаясь
полной победы над империей, решили честно ее поделить. Дележка
проистекала довольно остроумным образом. Один брат сказал: давай
я поделю землю на две части, а ты выберешь, какая из них твоя. А
если не хочешь, ты дели землю на две части, а я выберу, какая из
них моя. Завоеватели были слабо сведущи в географии, и не знали,
что земля за Голубыми Горами в пятьдесят раз больше, чем земля
перед Голубыми Горами.
Думаю, при империи местному народу жилось лучше, потому что
хуже, чем сейчас, ему житься не может.

Я кажется, начинаю понимать книгу. Это стихи и язык не очень
изменился.

Сегодня на пиру слышал песню про страну Великого Света и
прибывшего из нее путешественника. Навострил уши в ожидании
географических сведений и услышал, как герой плыл через четыре
моря и три острова, и там был остров, покрытый бесами, кричащими
так, что один в великом шуме не слышал другого, и магнитный
остров, который повыдергал все гвозди из обшивки корабля, и
птичка, которая схватила корабль в когти и унесла его на гору из
драгоценных камней, и я уже совсем перестал слушать, как вдруг
подошел певец и потребовал от меня золота, потому что песня эта
была сложена о моем путешествии!
Не могу сказать, что я страдаю от отсутствия информации об
империи, но все это информация, видимо, того же рода, что
информация о моем путешествии.

Позавчера вернулся Марбод: с ним было сорок дружинников и целая
куча всякого добра. Они разделили добро и устроили пьянку
почище, чем я видел однажды в Джерсийском космопорту. Теперь я
понимаю, что значит "и благородные рыцари начали пировать".
Марбод предложил мне ехать завтра с ним. Бредшо сказал, чтобы я
этого не делал. Я послал Бредшо к черту.

У меня такое впечатление, что это совершенно статичная система.
В ней ничего не может измениться. Главное, что придает ей
стабильность - абсолютное военное превосходство знати над
крестьянами и столь же абсолютное ее невежество.

Я отправился с Марбодом.
Мы плыли целый день и приплыли к какому-то городку. Жители
городка залезли на стены и стали швырять в нас всякой утварью
для убийства. Я решил, что нам конец. Марбод подогнал один из
кораблей под самые стены, перекинул через поперечный брус у
мачты канаты и вздернул на этих канатах лодку: в лодке сидели
лучники. Они осыпали жителей стрелами, а потом перескочили на
стены. Марбод был первым.
В жизни не думал, что шестьдесят человек могут взять город (без
мезонных ракет). Марбод согнал все население на главную площадь
и потребовал от них тысячу "ишевиков" выкупа. Население со
слезами на глазах благодарило Марбода. Ишевики были принесены.
Пятерым из тех, кто ловчее других швырялся в нас утварью для
убийства, Марбод предложил быть его дружинниками. Пятеро
исполнили танец восторга.
На оборотной странице моего дневника- стихи о белых гусях.
Престарелый поэт империи вышел в сад и решил, что опять выпал
запоздалый снег, присмотрелся, - а это прилетели весенние гуси.
Любовались на весенних гусей и долюбовались до Марбода
Кукушонка.

Вчера приплыли к островку, оставили лодки и поехали по лесу (на
лошадях, их возят с собой в лодках). Вдруг навстречу нам -
молодец с вооруженной свитой. Молодец выехал вперед и Марбод
выехал вперед. Молодец вытащил свой меч и Марбод вытащил своей
меч. Молодец сказал, что его меч - лучше. Марбод выразил
сомнение. Молодец сказал, что его меч лучше, и поэтому он хочет
подарить этот меч Марбоду. Марбод сказал, что в таком случае он
готов подарить свой меч молодцу.
Они поменялись мечами, и молодец присоединился к нам. Зовут
молодца Лух Медведь.
Поехали на другой конец острова и разграбили там деревеньку. Над
деревенькой торчит замок, хозяин которого отлучился по
уважительной причине, - грабит другую деревеньку. Опять мы взяли
рыбацкую деревеньку с помощью лодок, поднятых на мачту. Я
спросил у Марбода, часть ли так делают, и он сказал, что он это
первый придумал неделю назад.
Однако!
Опять была дикая пьянка.
На мою долю досталось много всякого добра.

Мы едем встречать торговцев из храма Шакуника, которые недавно
повадились ходить в здешние края за черепахами, янтарем и
мехами. Эти люди приходят с Востока, из-за Голубых Гор, то есть
из страны Великого Света. Марбод сказал, что у торговцев я могу
обменять доставшуюся мне добычу на множество удивительных вещей,
которые производят в империи и которые нельзя добыть с помощью
грабежа. Я ответил, что я сам хочу идти за Голубые Горы и
обменять там меха и золото с большей прибылью.
Во взаимоотношениях Марбода и торговцев есть какая-то тонкость -
я не понял, в чем дело, по безъязыкости.

Оказывается, Марбод знает стихи про белых гусей и невыпавший
снег. У меня челюсть отвалилась от удивления так, что Лух сунул
мне в рот дикую грушу. Я вынул грушу и стукнул ей Луха по уху.
Меч Луха лежал далеко, и когда все кончилось, у меня была
расцарапана рожа, а у Луха штаны обгорели в костре. Марбод
ограничился замечанием, что мы проявили неуважение к древним
стихам.

Марбод обнаглел, и кончилось это, как и должно было кончиться -
плохо.
Мы явились к довольно большой усадьбе. Стены были деревянные, но
стояли на таком большом насыпном холме, что их нельзя было
поджечь. У дедушки владельца усадьбы и дедушки Марбода, кажется,
были какие-то свои счеты по поводу какой-то местной русалки, или
оленихи, которую один взял в жены, а другой - изнасиловал.
Вечером явился местный изменник и сказал, что знает старый
подземный канал, по которому вода шла в усадьбу, когда на ее
месте был город. Марбод спросил у изменника, нет ли при замке
старой подземной пещеры с храмом, и тот ответил, что есть. Мы
полезли в канал. Изменник был липовый. Нас поймали: Марбода,
меня, и еще троих, которые были сразу за нами.
Нас привели в большой зал и там привязали к столбу. Нас
обыскали. Из меня вытрясли несколько золотых монет и лазерный
пистолет "эй-си", выкрашенный для маскировки желтой краской и
разрисованной картинками по мотивам различных преданий. Монеты
были тут же розданы присутствующим, пистолет был выброшен в
очаг, как чужеземный талисман, видимо не принесший никакой
пользы своему владельцу.
Марбод напомнил, что он, между прочим, королевский
уполномоченный. Хозяин спросил, а что такое король, и тут между
ними последовал диалог, в котором непонятные мне политические
намеки были перемешаны с понятными, но совершенно непечатными
словами. Потом хозяин показал на меня и спросил, с каких это пор
Марбод таскает с собой колдуна? Я спросил, отчего это я колдун,
и хозяин сказал: человек таскается за воинами, а дерется плохо,
кто же он, как не колдун? После этого они стали обсуждать, что
делать с нами, и слушать это было довольно-таки противно.
Потом хозяин велел отвести нас в подвал, потому что на нем,
оказывается, есть зарок - не пытать людей в ночные часы. Нас
троих отвели вниз, прикрепили цепью к обитому медью брусу, а
потом вздернули брус к своду, и мы повисли, не касаясь земли,
хотя никакой невесомости вокруг не было. Мы висели во внешней
башни, и было слышно, как под стенами замка люди Марбода воют,
как осиротевшие кошки.
Когда тюремщики ушли, Марбод раскачался, забрался ногами на
балку и выдернул из гнезда цепь, за которую был привешен. Через
час в камеру опрометчиво заглянул желавший полюбоваться на нас
охранник. Марбод удушил его цепью, забрал ключи, спустил брус,
на котором мы висели и выпустил нас. Мы втащили часового внутрь
и заперлись. Марбод выломал прутья из окошка. Мы разодрали все,
что на нас было, на длинные полосы и связали этими полосами
цепи: получилась довольно длинная веревка. Мы спустились во двор
и прошли к воротам. Марбод придушил часового и выпустил меня
через этакую форточку в воротах, величиной с аварийный люк. Я
спросил, не хватит ли на него сегодня, и он ответил, что не
хочет, чтобы в Ламассе рассказывали, как Марбод Кукушонок голым
утекал из замка. Он сказал, чтобы я шел к лагерю и привел
обратно воинов, если меня не придушат по ошибке.
Когда мы пришли к воротам, они были открыты: человек двадцать из
числа вражеских дружинников налезало на Эльсила, защищавшего
ворота, а еще чуть поодаль человек шесть шуровало на лесенке в
центральную залу. Мы покончили с ними. Когда мы вошли в залу, то
увидели, что посереди залы, на столе, сидит голый Марбод и ест с
меча утку. В зале было шестнадцать трупов, включая хозяина
замка, и кишки висели на стенах. Люди Марбода присоединились к
нему. Я отошел в сторонку и тихонько блевал себе там, пока меня
не засмеяли.
Марбод сказал, что он, как королевский уполномоченный, забирает
замок от его прежнего владельца за неблагодарность и передает
его Луху Медведю. Все захохотали.

Марбод везде очень настойчиво справляется о подземных пещерах и
заколдованных храмах, провалившихся под землю. Справляется -
значит пытает.

Я стал доискиваться, в каких отношениях Марбод с королем, и
вышло, что этой зимой Марбод был в наилучших отношениях с
королем, а недавно они наговорили друг другу крупных слов.
Причиной этому некая черная кобыла с белым пятном на заду,
принадлежавшая королю, и человек по имени Арфарра-советник. Этот
Арфарра, желая рассорить Марбода с королем, сказал Марбоду, что
король на него сердит и что Марбод может в этом сам убедиться,
попросив у короля черную кобылу, - король ему непременно
откажет. Королю же Арфарра сказал, что Марбод совсем обнаглел и
везде похваляется, что король отдаст ему любимую черную кобылу.
Король пришел в ярость. Марбод, с подачи Арфарры, попросил
кобылу, король, с подачи Арфарры, послал Марбода туда, куда не
может довезти не только кобыла, но и транссолнечный звездолет
класса "А+".
Марбод страшно сердит на Арфарру, и я не хотел бы быть на месте
человека, на которого Марбод сердит. Этот Арфарра - родом из-за
Голубых гор и сбежал от тамошних властей. Меня страшно занимает
любое известие о людях из-за Голубых гор, - ведь именно туда
упал наш корабль.
Марбод сказал про Арфарру:
- Это страшный колдун, и он хочет забрать себе всю власть в
королевстве. У него самого души нет, но с ним бегает такая белая
мангуста, - это и есть его душа.
Я не вытерпел:
- Слушайте, Марбод, вы тоже везде таскаетесь с кречетом на
плече, вы же ведь не скажете, что это ваша душа?
- Почему же, - сказал Марбод, - это моя душа.
Вытащил из ножен меч и прибавил:
- И это моя душа. У человека много душ. А у вас в чем душа?
Гм... В чем у меня душа?

Мы встретились с нашими подопечными из храма Шакуника. Отец
Адрамет, глава каравана, - сволочь страшная. Натравил Марбода на
деревеньку, цены в которой его не устраивали. Марбод забрал у
жителей меха и янтарь, но вместо того, чтобы продать их
Адрамету, в припадке хвастовства сжег все на лужайке. Адрамет
бегал вокруг костра и вопил, как радиационная сирена.
Вернулись обратно. Бредшо оглядел меня с головы до ног и
спросил, понимаю ли я, что участвовал в разбойничьем походе. Я
ответил, что мне было интересно. Мы поругались.
Бредшо сказал, что под старым городом есть пещера. По-видимому,
это та самая пещера, которую ищет Марбод, и сдается мне, что в
этом храме добра будет побольше, чем во всех ограбленных нами
деревеньках, вместе взятых.

* * *

Итак, в начале весны храмовые торговцы явились в поместье, где
жили остальные земляне, и начался торг.
Товарообмен был не так уж велик. Крестьяне чтили древний закон
на скалах, по которому каждый маленький человек не имел права
убивать более десяти черепах в год. Господа чтили закон, по
которому большой человек получал от маленького не более трети
добытых "мехов и костей".
Поэтому-то крестьяне, будучи людьми мирными и законопослушными,
и судились с каждой лишней куницей. А дружинники, будучи людьми
воинственными, но тоже законопослушными, добывали меха и кости в
соседних деревнях.
Приехал с торговцами и сын хозяина, на пир и охоту собрались
окрестные сеньоры. Младший Опоссум, только что пожалованный
землей в королевском городе Ламассе, привез с собой в
патриархальную глушь культуру двора: отец одобрил черноволосых
рабов, доставшихся Младшему Опоссуму в зимнем походе, рубленные
серебряные слитки и переливчатые ткани, но покачал головой при
виде острозадых амфор с вином. В нем боролись инстинкты
рачительного хозяина и расточительного сеньора.
- Отцы наши не глупей нас были, - сказал он, глядя на вино. -
Разве просяная буза хуже?
Младший Опоссум возразил, что мир не стоит на месте, а движется
вперед.
Ванвейлену Марбод нравился: ибо был высок, строен, голубоглаз и
дьявольски красив. "Притом же без него нас бы передушили, как
цыплят..."
Особенно, однако, нравилось то, что прошли времена предков, и
славный рыцарь охранял торговый караван, а на шее, вместо зубов
убитого противника, носил яшмовое ожерелье из страны Великого
Света, и каждый камень был символом, а не частью покойника.
Марбоду Белому Кречету было три раза по восемь лет. Он был
человек совсем иного покроя, нежели Шодом Опоссум не глава
поместья, а главарь дружинников, не домосед, а путешественник и
приобретатель: alias странствующий рыцарь.
Он был младшим сыном в древнем роду Белых Кречетов и раздавал
дружинникам не земли, а золото и коней. Воины обожали его и
требовали подарков, как крестьяне - дождя от идола.
На женщин Марбод производил такое же впечатление, как на воинов.
В горнице дочь хозяина, Идрис, сказала служанке:
- Ах, как он красив. Боевой кафтан - красный с золотом, и с
золотой кистью у шва, рукоять меча перевита каменьями, кружева
оплечья - как перья белого кречета, а поверх кафтана - ферязь с
соболиной опушкой!
За вечерней трапезой певец сравнил Марбода с древними героями,
зачатыми в горне и рожденными в булатной чешуе, которые считали
позором добыть трудом то, что можно добыть разбоем, и бесчестьем
- не раздать или не проиграть добытого.
Ванвейлен полюбопытствовал: неужели слава, да имена убитых -
единственное имущество Марбода?
Третий Опоссум вздохнул.
- Женское проклятие, - сказал он. - Два года назад его сестра
опозорила род. Он убил на поединке любовника, а потом зарубил и
ее саму...
Бредшо услышал и раскричался так, что его одернули:
- Слушай, это твоя сестра или сестра Кукушонка?
Хозяйский сын, однако, сказал:
- Чужестранец прав. Что тут хорошего? Осквернил железо, отдал
его во власть покойнице. Та наколдовала: быть мечу как бочке в
аду, брать, да не наполняться.
Монах-шакуник слушал разговор, улыбаясь одними глазами. Для него
сродство меча и адской бочки явно не требовало для подтверждения
акта колдовства.
- Марбод Кукушонок, - сказал он, - был бы весьма богат, если бы
не тратил все, что стяжал мечом, на судебные штрафы. Последний
вергельд за него заплатил храм: триста ишевиков за Ферла
Зимородка.
- Шестьсот ишевиков, - удивился один из соседей. - Ферл был
королевским конюшим. И зарубил его Марбод прямо на глазах
короля.
- Шестьсот, - согласился монах. - Храм заплатил триста, и еще
Марбод Кукушонок отдал одного из своих белых кречетов.

* * *

Храмовые торговцы продавали не вещи, а узоры. Люди в деревне
покупали узоры на стеклянных бусах и лаковых браслетах. Люди в
замке покупали узоры на мечах, швырковых топорах, щитовых
бляхах, коврах и шелковых тканях.
Ванвейлен не мог не признать, что его умозаключения об упадке
ремесел и искусств были несколько преувеличены. Никто в поместье
не плел таких кружев и не ткал таких ковров. Камни
торговцев-шакуников были огранены много искусней, а клинки были
прочней и надежней, нежели в покинутом заморском городе.
Как и подобает представителям культуры более развитой,
монахи-шакуники не только скупали меха и черепашьи щитки, но
несли в массы передовое представление о мироздании.
Ванвейлен сошел на широкий двор под родовой дуб, где глава
каравана, отец Адрамет, объяснял дружинникам, что на том свете
человек не так живет, как на этом, как то раньше считали глупые
воины. Вовсе нет. На том свете от человек остается только душа,
а от вещей - изображение.
Из этого следовало, что раньше, например, чтобы человек имел на
том свете коня, надо было коня положить в могилу. Теперь же было
достаточно положить изображение коня - одно, два, три, тысячу -
и иметь на том свете табун крылатых лошадей.
Новые времена - времена головокружительного, хотя и посмертного,
обогащения! Дружинники кивали и раскупали пластины с крылатыми
конями и костяные жертвенные деньги.
Отец Адрамет и другие смело входили в крестьянские дома. В домах
над очагами сушились шкуры. Шкуры дубились оленьим пометом и
порченой рыбьей икрой, но отца Адрамета, в господском кафтане
или шелковом зеленоватом паллии, затканном по подолу ветвями и
травами, материальная обстановка смущала так же мало, как
оборванных проповедников ржаного королька.
Отец Адрамет объяснял молодому охотнику-крестьянину:
- Три часа ловишь куницу, два часа наказываешь дротик за то, что
он ее поймал, чтобы душа куницы не подумала на тебя плохого. А
теперь, - продолжал монах, возьми этот железный наконечник: на
нем с самого начала признано: "Это я тебя поймал", и двух часов
на оправдание не нужно.
Крестьянский сын глядел на дротик, как на невесту, мать его
неодобрительно вздыхала: хитрый монах достал дротик после того,
как было выменяно все необходимое для дочкиной свадьбы.
Получалось, что дротик надо менять в счет будущего лета. И уже
не раз так бывало с этими монахами, что влезешь в долги из-за
бус и дротиков, а потом надо продавать, чтобы расплатиться, сына
или дочь.
- Железо - господская вещь, - сказала женщина.
- Да, господская, - с вызовом заявил сын. - Такой дротик купить,
все равно что найти хорошего господина: ни по каким куньим судам
таскаться не нужно, береги время и наживай добро.
И выменял три штуки.
Ванвейлен, присутствовавший при этой сцене, осклабился и
смолчал: он не бог, всех не выкупишь.
Да впрочем, глава каравана, отец Адрамет, и с богами умел
поспорить. Что ему законы на скалах: у него и на законы была
управа в виде комментариев. Ему-то, истинному жителю страны
Великого Света, был известен тайный смысл имен, он доказывал:
законы на скале ограничивают не число добытых панцирей, а число
убитых черепах. И очень умно делают. Потому что в древности
панцирь над огнем снимали не с убитой, а с живой черепахи. Потом
черепаху отпускали наращивать второй панцирь, - и закон был
соблюден, и равновесие в природе не нарушено.
Через три дня отец Адрамет навестил корабль в сопровождении
Марбода Кукушонка. При виде золота глаза его засветились
страшным волчьим блеском. Он оглядел хозяйственную утварь на
стенах и равнодушно сказал:
- С тех пор, как государь отвратил свой взор от заморских краев,
там немногому научились.
- А это что? - вдруг удивился он. - Обряд какой?
Ванвейлен осклабился:
- Нет, это черепаха. Я ее третьего дня поймал для проверки и
снял, с живой, панцирь. И она, представьте, нового не нарастила,
а сдохла...
Марбод Кукушонок расхохотался и хлопнул Ванвейлена по плечу.
Монах продал заморским торговцам несколько восхитивших их
безделушек и объяснил, как проехать морем в королевский город
Ламассу.
- Я слыхал, - сказал Ванвейлен, - там через два месяца будет
весенняя ярмарка. Много ли я выручу на ней за шкуры?
Ванвейлену досталась довольно большая добыча, причитавшаяся
участнику Марбодова похода.
Монах удивился.
- Какая ярмарка? Ярмарка - это для простонародья. Есть еще в
Ламассе купеческий цех, - но они чужого торговца со свету
сживут, если у него нет покровителей. Есть еще знатные люди. Но
знать норовит чужакам не платить. Торговля ведь выгода
бесчестная, не то что выгода от похода или от игры в кости... Я
вам дам письмо в храм Шакуника. Бог у вас все купит по самой
справедливой цене, и шкуры, и золото, и продаст все, что вам
надо. Храм Шакуника много значит теперь в стране. Наш монах,
господин Арфарра, главный королевский чародей и советник. Это он
строит Ламассу заново.
"Арфарра, Арфарра, - завертелось в голове Ванвейлена, - а, это
та сволочь, которая поссорила Марбода с королем".
- Я, - сказал Ванвейлен, - не собираюсь ничего покупать в
Ламассе. Я хочу ехать в империю. Там ваши шелка выйдут мне
дешевле.
- Это очень трудно, - попасть в империю.
- Да-да, она окружена стеклянными горами и огненными реками.
Однако Западные Острова тоже, согласно местной географии,
окружены огненными реками, и, как видите, я сюда прибыл.
Колючие глазки монаха так и вознились в дикаря с Западных
Островов. О-го-го, любопытный нынче пошел дикарь,
вольнодумный...
- О нет, - сказал, помолчав, монах, - империя окружена не
огненными реками, а всего лишь таможнями. И, к слову сказать,
наш храм и лично господин Даттам имеют монополию на ввоз в нее
золота.
- Мо-но-по-лия, - весело изумился Ванвейлен, - да что вы мне
голову морочите? Здесь у кого меч в руках - у того и
монополия...
Монах усмехнулся.
- Здесь - да. В империи совсем другие условия, чем здесь. Или вы
не слышали песен в замках и рассказов в селах?
Ванвейлен молча поигрывал кошельком, - шитым подарком монаха.
Кошелек изображал страну Великого Света: Шелковые ветви, золотая
черепаха, мед праведности и Серединный Океан. Витиеватая надпись
напоминала надписи на скалах и уверяла, что одинаковые золотые
обитатели кошелька будут усердно трудиться для хозяина улья.
Пожелание одинаковости было явно нелишним. Здешние монеты редко
бывали одного веса: их нещадно портили и опиливали. Полновесные
- зарывали в землю.
Ах ты консалтинговый агент! Много тут охотников меня просвещать
за мои же деньги!
- Ах совсем другие условия? - сказал Ванвейлен. - Вы не можете
мне объяснить, как в стране, завоеванной теми же, что и здесь,
аломами, образовались совершенно другие условия? Сдается мне,
что эти условия придумал ваш язык, чтобы заработать, не сходя с
места, большую комиссию на моем золоте.
Тут Ванвейлен случайно глянул на Марбода Кукушонка и вздрогнул.
Тот разглядывал улей-кошелек в руках заморского торговца, и на
красивом его лице на миг мелькнуло такое выражение, что, будь
Кукушонок колдуном, все молоко в округе, несомненно, в этот миг
бы скисло.
- Страна Великого Света непохожа на здешние места, - надменно
сказал торговец, - законы ее вечны и нерушимы, и по приказу
нашего государя распускаются цветы и птицы начинают нести
яйца...
- И золотые пчелы живут в хрустальном дереве?
- Яшмовом дереве, - поправил монах.
- И нет в ней ни бедных, ни богатых, ни воров, ни торговцев?
Храмовый торговец кивнул еще раз.

Вернувшись с корабля, отец Адрамет долго и неторопливо
размышлял. Как и все торговцы храма, он совмещал обязанности
купца и шпиона. Ничего не укрывалось от его глаза: ни растущее
недовольство здешней дикой знати политикой далекого короля, ни
рост разбоев на дорогах, ни бродячие проповедники, ни... ни вот
этот странный варвар Ванвейлен: какой это дикарь не верит в
Страну Великого Света? а потом, что это за шуточки с черепахой?
Он что, варвар или ученый из Храма, чтобы проверять сказанное на
опыте? И отец Адрамет сел за письмо господину Даттаму.

* * *

Когда монах ушел, Марбод и Ванвейлен сошли на землю, нашли
хороший лужок, и там Марбод стал показывать Ванвейлену прием под
названием "сойка стоит на хвосте" и множество иных, столь же
полезных. Кукушонок очень обхаживал заморского гостя.
- А кто такой этот Даттам, без которого нельзя ввозить в империю
золото? - спросил Ванвейлен.
- Королевский побратим, - сказал Кукушонок, - он и его дядя
долго воевали с императором Великого Света, и в конце концов
император сделал его дядю наместником.
Сбросил короткий, шитый малиновым шелком плащ, и добавил:
- Две свиньи на наши желуди, - Даттам и Арфарра, один торговец,
а другой и вовсе колдун.
И завертел мечом, не допуская дальнейших разговоров.

* * *

Следующим утром Ванвейлен поехал к скале закона полюбоваться на
каменных Больших Людей. Подъехал: у скалы во внеурочный час
стояла фигурка в плаще, шитом облаками и листьями: Марбод
Кукушонок мерялся с каменными предками. "А что, - подумал
Ванвейлен, - у Больших Людей та же жизнь, - едят, справляют
обряды, охотятся, развлекаются..."
Ванвейлен поглядел туда, куда глядел Марбод, и увидел, что тот
смотрит на место, где два больших человека сидят за игровым
столиком из ста полей с прихотливыми фигурками. Этой игры, среди
игр в охоты и пиры, в кости и карты, он в замке не видел. И
сердце Ванвейлена, - а он был хорошим шахматистом - заныло.
Ванвейлен справился у Кукушонка об игре и правилах.
- Я правил не знаю, - мрачно ответил Кукушонок, - а вот советник
Арфарра при королевском дворе, страшный охотник до "ста полей".

Глава ТРЕТЬЯ, в которой повествуется о родословной Белых
Кречетов и о зимних походах короля.

То, чего не мог добиться Марбод с помощью пыток, Ванвейлен
достиг тщательным обследованием городских развалин,
расположенных в миле от замка. Разрушенные дома поросли
павиликой и уже вековыми деревьями, и место напоминало сказочный
город, превращенный волшебником в лес.
Детектор распознал у западной стены большую карстовую пещеру, и
Ванвейлену, слишком хорошо помнившему дотошность, с которой
плетка Марбода доправшивала относительно "стеклянной горы" всех,
кто под эту плетку попадался, сразу нарисовалась дивная картина
подземного храма, где жители осажденного города спрятали два
века назад свое имущество. Ванвейлен облазал скалы и сверху и
снизу и убедился, что никакого прохода в пещеру нет, за
исключением, - сколько можно было судить по неровной картинке на
экране, - узкой рубленой шахты, терявшейся наверху скалы среди
раскрошенных людьми и корнями развалин. Вероятно, это были
развалины того самого храма, который "ушел под землю".
Бредшо уговаривал его не жадничать, - слишком много любопытных
глаз было вокруг, и самые любопытные, бесспорно, принадлежали
храмовому торговцу Адрамету. Если большинство местных считало
людей с корабля колдунами, то отец Адрамет сам был колдуном и
шарлатаном, и, в качестве такового, ни в какое колдовство не
верил.
Ванвейлен согласился с ним. В тот же день вечером, запершись в
горнице, Ванвейлен распотрошил пару патронов из минного
пистолета и преобразовал их в безоболочное взрывное устройство в
500 грамм тротилового эквивалента. Вместо взрывателя Ванвейлен
воспользовался сушеной веревкой из местных водорослей,
пропитанной гусиным жиром, - необыкновенные характеристики этой
веревки Ванвейлен успел отметить на деревенском празднике, где с
помощью веревки заставляли "бегать огонь по земле". Все это
хозяйство он сложил в самую обыкновенную долбленую тыкву и
вечером зарыл в развалинах храма, вывесив наружу хвостик,
рассчитанный на три часа горения.
Лавины в горах весной случаются часто, и поэтому никто во время
ночного пира не обратил внимание на взрыв: только Бредшо
укоризненно посмотрел на Ванвейлена, да Белый Эльсил заметил,
что, кажется, старая Мирг опять вздумала топать ногами, и что
ничего хорошего не бывает после того, как старая Мирг топнет
ногой.
А вечером, после пира, Белый Эльсил отозвал Марбода в сторону и
сказал:
- Сдается мне, Марбод, что этот Ванвейлен нашел стеклянную гору
под самыми нашими ногами, потому что вчера он искал в замке
веревку и лопату. И еще думается мне, что он умеет видеть в
темноте, потому что он искал лопату, а факелов не искал.
Утром Ванвейлен дождался, пока гости и хозяева уедут на охоту,
подхватил мешок с заготовленным снаряжением, и пошел к старому
городу.

Это утро было то самое утро, когда весна, в облике оленя, гуляет
среди почек и ростков. Марбод Кукушонок, Лух Медведь и еще
некоторые отправились на соколиную охоту встречать весну. По
дороге всадникам встретилась кучка крестьян: те замахали шапками
и попадали на колени перед Кукушонком, называя его Ятуном, но на
своем языке.
Лух Медведь обратил на это внимание благородных господ.
Кукушонок побледнел, но промолчал. Лух Медведь был первым
силачом округи и женихом дочери хозяина, прекрасной Идрис.
Накануне он опять проиграл Марбоду игру в кольцо, и невеста на
его глазах распорола шелковый копейный значок, который вышивала
два месяца.
Съехались к старому городу, где в дуплах развалин много было
птиц. Весеннее солнце, лед на лужицах, боевые веера, крики дам,
льдинки на земле, как пластины панцирей, и панцири поверх
кафтанов, как драконья чешуя. Пух перепелов летел как перья
Великого Вея, заклеванного противником, - скоро прорастет
просом.
Всех удачливей были две птицы: сизый, с темными усами по бокам
сапсан, принадлежащий Луху Медведю, и великолепный белый кречет
Марбода Кукушонка. Марбод получил от герцога трех птиц. Одного
оставил себе, другого отдал за убийство Ферла Зимородка, а
третий сдох месяц назад, и Марбод тогда два дня пролежал,
накрывшись с головой одеялом.
Боевой друг Марбода, Белый Эльсил, высмотрел на тропке следы
лошади, и сказал:
- Никак это отпечатки Жемчужной Пяди, той, которую ты, Марбод,
подарил чужеземцу. Сдается мне, что он поперся в стеклянную
гору, и как бы он не сломал свою шею.
Марбод возразил, что этот человек колдун, и шею ему сломать
трудно.
- Я же не говорю, что он сломает шею в горе, - отвечал Эльсил, -
а я говорю, что он свалится с лошади, потому что на лошади он
ездит хуже хомяка.
- Да, - сказала задумчиво прекрасная Идрис, гладя сизого
ястреба-перепелятника, - живой человек в стеклянный дворец не
полезет. Мой дед полез, но сошел с ума.
- Рассказывают, Марбод Кречет в Золотую Гору лазил.
Лух Медведь сказал преувеличенно громко:
- Так то рассказывают.
Через некоторое время Кукушонок незаметно исчез.
- Сдается мне, - сказал один из людей Луха хозяину, - что
Кукушонок принял близко к сердцу ваши слова.
Лух подумал: "Не мне жалеть, если он пропадет в стеклянной горе,
да и басни все это, нету тут никакой дырки на небо".
Охотники, однако, поскакали к старой катальпе.

* * *

Ванвейлен закрепил веревку за ствол ближайшего эвкалипта,
осторожно съехал в дыру и посветил фонариком. Как он и
предполагал, взрыв пробил каменный свод пещеры, - далеко вниз
уходила черная лестница, засыпанная грудами сверкающих
кристаллов.
Вдруг веревка закачалась и отошла от стены.
- В стеклянный дворец хотите?
Ванвейлен ошеломленно поднял голову.
Наверху стоял Марбод Кукушонок и правой рукой держал веревку, на
которой качался Ванвейлен. За спиной колчан, в колчане стрелы с
белой соколиной опушкой торчком над головой, и посреди стрел -
живой кречет. Птица топорщила крылья, гулькала. Ванвейлену не
очень-то понравилось висеть на веревке в руках Киссура.
Киссур поднатужился и выдернул его наверх.
- А раньше тут этой дырки не было.
- Не было, - буркнул Ванвейлен - так стало.
Киссур улыбнулся. Он знал, что колдун найдет заколдованый храм.
Он за этим и рассказывал о храме колдуну. Как только чужеземный
колдун увидит, как Киссур ищет заколдованный храм, он
обязательно заинтересуется этим делом.
- Я с вами, - сообщил Киссур.
- Не боитесь оборотня? - сказал Ванвейлен.
- Сроду того не было, - ответил Киссур, чтобы оборотень съел
кого-то днем.
- Тогда принесите факелы, - сказал Ванвейлен.
Глаза Киссура задумчиво сощурились.
Все колдуны очень непоследовательные люди. Сегодня они садятся
на облако и летят к богам, а завтра, если им надо идти из одного
сельца в другое, месят ногами грязь... Марбод, например, сам
видел, как Ванвейлен сшиб мишку карманной молнией, а потом в
замке Лахнер Ванвейлен висел на бревне, как окорок, хотя дело
шло о его жизни. Говорят, что колдовская сила в колдуне то спит,
то бодрствует. Вот и сейчас: колдун намеревался лезть в пещеру
без света, полагаясь на колдовской глаз, - а между тем Киссур
доподлинно знал, что Ванвейлен видел в темноте хуже цыпленка.
Между тем подъехали другие всадники. Принесли веревки,
изготовили факелы.
Отец Адрамет протянул Ванвейлену круглый, как тыква, фонарь,
закрытый со всех сторон, и промолвил:
- Я немножко понимаю в горах, господин Ванвейлен. Я не возражаю,
чтобы вас считали колдуном. Но вот слышали ли вы взрыв вчера
вечером и видите ли эту дырку? Этот взрыв был вызван совершенно
естественной причиной, - скоплением горючего воздуха, который
иногда бывает в пещерах. Мой вам совет - не ходить в пещере с
открытым огнем и не совать лицо к полу, ибо этот воздух стелется
по низу и может взорваться опять.
Ванвейлен с охотою взял фонарь и съехал по веревке вниз. Киссур
опять замотал веревку за сук и спустился вслед за Ванвейленом.

С первого же взгляда Ванвейлену стало ясно, что отец Адрамет
все-таки мало понимал в геологии, ибо карстовая пещера вся
обросла горным хрусталем, и принадлежала к тому типу, что
называют "хрустальный погреб". Горючего газа в таких пещерах не
бывает. Раскрошенные взрывом друзы и грозья кристаллов заплясали
в фонаре, и, едва Ванвейлен прошел несколько шагов, он заметил,
что подземный храм был создан людьми, стоявшими на очень высокой
степени цивилизации, и прекрасно знавшими законы оптики. Редкие
неповрежденные кристаллы складывались в несомненно имевшую - до
взрыва - смысл систему зеркал, и сравнительно короткая лестница,
ведшая к полуистлевшим дверям, была превращена в почти
бесконечную посредством простого оптического трюка: тоннель
постепенно и равномерно сужался, и выход был гораздо ниже и уже
входа.
Они сошли вниз степенно и осторожно, и распахнули двери.

Когда Марбод вошел в главный зал, он увидел, что хрустальный
трон посередине был пуст, а цветы и животные вокруг окаменели.
За троном - нефритовые врата в святилище, за вратами верхушки
сада, величиной с целое королевство: листва была золотая, груши
на деревьях из агата, померанцы из яхонта. И так хитроумно
устроил Ятун этот сад, подобный небу, что множество украшенных
колонн вставало там, где, казалось, ничего нет, чудились стены
там, где их не было, распускались пионы там, где была лишь тьма,
плыла черепица в облачных пеленах. Мир был украшен наилучшим
образом и являл собой воплощение удачи. Марбод знал, как себя
вести: не рвать очарованных яблок, и, что бы над тобой ни
делалось, стоять смирно.
Марбод растворил двери в сад:
- Озеро!
Но озеро мелькнуло и пропало. Прокатилась в хлопьях синего
тумана яшмовая колесница, распустились и опали хрустальные
орхидеи, из углов полезли красномордые твари, глаза как кубышки.

Чужеземец в ужасе схватил Марбода за руку, а потом вдруг сказал
непонятное:
- Анаморфные изображения! Многомерные зеркала.
Точно колдун - назвал имена красномордых, и волшебство для него
пропало.
Марбод поднял факел повыше:
Головоглазы сгинули, мелькнул лотосовый затон, опять из воды
полезло, извиваясь...
- Да. Незаколдованного озера здесь нет, - сказал Кукушонок и
вышел.

Они долго ходили по хрустальной пещере, которую древние зодчие
превратили во храм: жемчужина изнутри, плетенье цветов и огней,
гора как висячий сад. Тысяча Ванвейленов, тысяча Кукушонков, две
тысячи факелов: мир, замкнутый снаружи, а изнутри безграничный,
как человеческое "я".
Все это было очень красиво, и Ванвейлен полагал, что фокусы
храма могли бы собирать богатый урожай с ротозеев галактики, но
никакого золота и алмазов Ванвейлен не видел. Храм был ограблен
- или эвакуирован - много веков назад, и в нем не было ничего,
кроме горного хрусталя и очень занятных миражей, обличавших в
конструкторах храма великих умельцев по части световых фокусов.
Те, кто делали храм из хрустальной пещеры, знали законы оптики и
архитектуры не в пример лучше обитателей поместья, где у челяди
в центре мира была кухня, а у господ - трапезная, и по полу в
центре мира разбрасывали для тепла солому.
Оставались тайники. Но если Ванвейлен хотел что-нибудь отыскать
в этой пещере, ему надо было как-нибудь избавиться от своего
спутника. Репутация колдуна была здешним эквивалентом
дипломатической неприкосновенности, но он не собирался ее
укреплять, демонстируя перед Киссуром новейшие достижения
научно-технической революции.
Они прошли немного и вошли в новый зал: тот постепенно повышался
пятью уступами, в которых Ванвейлен после некоторого колебания
опознал ступеньки, хотя каждая ступенька была шириной со
взлетную полосу. Над ступеньками стоял пустой трон, и под троном
валялся череп хомячка.
Марбод взбежал по ступенькам и вспрыгнул на трон.
Ванвейлен бочком двинулся в сторону.
- Осторожней!
Одна из каменных половиц под Ванвейленом заскрипела и начала
переворачиваться. Ванвейлен взмахнул руками. Куртка его
нанизалась на каменный шип, торчащий сбоку. Несколько мгновений
Ванвейлену казалось, что куртка удержит его на месте, но потом
дрянная здешняя ткань треснула и разорвалась, и Ванвейлен
полетел вниз.
- Эй, вы живы? - закричал Марбод, подходя к дырке.
- Спустите фонарь, - узнаю.
Марбод спустил фонарь. Ванвейлен огляделся и хмыкнул. Ступенька,
видимо, была предназначена специально для дураков и
проворачивалась на шарнирах. Под ней начиналась глубокая яма, в
дно которой были вбиты заостренные колья с железными колпачками.
Но за много веков в подземелье проникла вода, колья сгнили, и
теперь Ванвейлен плюхнулся в затхлый суп из деревянных хлопьев.
Ванвейлен пошарил под задницей и выудил оттуда парочку
заржавленных наконечников.
Марбод свесился вниз.
- Ну и ну, - сказал он, - это они сами сгнили или это вы их
заколдовали?
- Сами сгнили, - сказал Ванвейлен.
Марбод кинул ему веревку и вытащил наверх.
Через полчаса нашли нефритовые полки с книгами: не истлевшие
свитки, не доклады небу. Ванвейлен раскрыл кожаный том: в руках
негромко хлопнуло, вспучилось серым. Кукушонок был куда
проворней Ванвейлена: выбил книгу из рук и подхватил ее в мешок.
И тут же - во второй. Мешок пошел прыгать, загудел. Что-то
больно впилось в лоб, потом в щеку. Ванвейлен глянул: пчела с
полосатым брюшком.
Поднес факел пониже к полу: целая россыпь костей.
- Господи, - сказал Ванвейлен, - сколько покойников.
Марбод Кукушонок решил, что под покойниками Ванвейлен имеет в
виду не кости, а пчел, и кивнул. У аломов была такая легенда,
что последние защитники города превратились в золотистых пчел. И
точно: пчелы в этих местах были необычайно злые, нападали на
человека без повода, а уж если какая затесается под доспехи...
- Хорошо еще, что весна, - сообщил Марбод. Летом они бы успели
нас заесть до смерти.
- И что нам с этим делать? - спросил Ванвейлен про колыхающийся
мешок.
Марбод усмехнулся:
- Сидели бы в осажденной крепости - сбросили бы со стены. А так
- выкурим и мед съедим. К весне, однако, мало осталось.
- И часто они живут в старых книгах?
Марбод осторожно поднес факел: на всех томах замерцали дырочки.
- Так уж их, сволочей, закляли, - сказал Марбод, - Книгочеями
были, книгочеями и остались.
- А что вы ищете в этой пещере?
- Я с Медведем поспорил, что меня не сожрут.
Ванвейлену не понравилось, что Марбод врет колдуну.
- Неправда, - сказал он. - Вы ищете заколдованое озеро. А чего
вы при этом хотите от меня?
Марбод внимательно поглядел на собеседника. Вдруг лицо его
нахмурилось, и он спросил:
- Это еще что за штука у вас в кармане?
Ванвейлен глянул вниз и остолбенел. Уходя с Марбодом, он отдал
мешок со снаряжением прибежавшему к горе Бредшо, во избежание
неприятностей. И только маленький курносый лазер, сунутый им в
карман куртки, остался на месте. Каменный шип порвал куртку, и
ствол лазера высунулся из прорехи, предательски помаргивая
линзой.
- Дайте-ка это сюда, - сказал Марбод.
Ванвейлен мертвой рукой вынул пистолет. Впрочем, тот был
закамуфлирован под местный талисман с помощью белой и зеленой
краски, и формою напоминал перешибленную кошачью лапу.
К тому же в лазере имелся датчик, а на руке Ванвелена - толстый
браслет, подававший датчику сигналы. Благодаря этому из лазера
мог выстрелить только Ванвейлен.
Марбод подвертел в руках странную штуку, попробовал на зуб и
принюхался. Штука пахла Ванвейленом. Глаза Марбода как-то
странно зажглись. Несмотря на то, что лазер, для легкости, был
где можно, сделан из пластика, несмотря на то, что ни одно
оружие в мире Марбода не имело такого кургузого вида и линзочки
на конце, Марбод, казалось, чутье профессионала уловил в этой
штуке что-то родное.
Вдруг Марбод оставил пистолет в покое и сказал:
- Где-то в горе есть дворец, во дворце озеро или река, в реке -
меч последнего Кречета.
- Последнего Кречета? Но ведь вы тоже Кречет?
- Последнего короля из рода Кречетов, - уточнил Марбод.
- Марбод, строители этого храма знали гораздо больше, чем ваш
народ. Золотой Улей разрушили, когда завоевывали империю. Здесь
не может быть мечей ваших королей.
Марбод усмехнулся сразу тысячью лиц.
- Город разрушили гораздо позже.
- Но песни...
- Певец в замке поет то, за что платит хозяин замка. Мы сожгли
много городов, но Золотой Улей остался цел, а губернатор его
поклялся в верности Ятуну Кречету и положил начало роду
Мохнатого Синко. После гибели последнего из королей-Кречетов его
младший сын бежал сюда, к своему верному вассалу, и сидел здесь
еще полгода. Когда город взяли, король Шадаур Алом приказал его
разрушить, а земли отдал Опоссумам. Город велел убить. Храм,
однако, провалился сквозь землю, и некоторые поют, что в
храмовом озере утонул истинный меч.
Марбод встал, встряхнулся, чтоб сошлись пластины на панцире.
Ванвейлен усмехнулся. Да, поют, что в мире сменяли друг друга
века: золотой, яшмовый, хрустальный, железный, и не очень,
видимо, ошибаются. Не считая, конечно, того, что нынешнему,
железному веку, не хватает железа даже на сплошные доспехи.
- Что же до здешних чудес, - сказал Марбод, - предки мои учили,
что бог - это Свет, и что все прочие боги - его отражения и
атрибуты, и они возводили пустые троны и статуи из света, и свет
открыл им о себе удивительные тайны, как вы это видите здесь.
- Почему же, - спросил Ванвейлен, - король Шадаур Алом не
приказал меч выловить?
- Потому что этот меч испепелит руку любого самозванца, который
до него дотронется, и Шадауру не очень-то хотелось разыскать
меч, который сожжет ему руки.
Марбод помолчал.
- Мне, - сказал он, - давно нагадали, что в подземном храме я
найду солнечный меч и помошника. А из предсказанного многое
исполняется, особенно потому, что предсказано.
"Насчет солнечного меча можешь считать, что предсказание
исполнилось", - подумал Ванвейлен, гляда на лазер в руках
Марбода.
- Помошника - в чем? - спросил Ванвейлен вслух.
Марбод испытыюще глядел на него. Красивое, спокойное лицо,
совсем не такое, как тогда, когда он на глазах Ванвейлена в
Черной Деревне рубил пленников: "Ах вот не хотите, суки,
выкупаться за двадцать ишевиков? А за десять мне вас кормить
будет дороже..."
- Господин Арфарра - сказал Марбод (а, это о том, кто поссорил
его с королем), - очень сильный колдун. Чужеземный колдун. Люди,
которые не боятся ни меча, ни виселицы, боятся чужеземных
колдунов. Если бы, однако, нашелся другой чужеземный колдун,
пусть даже и не очень искусный... Сила колдуна - в том, что
думают о нем люди...
И замолчал. Он, Марбод, не будет торопить колдуна с ответом. Но
и отказаться ему не даст. Прыгала саламандра на факелах, прыгали
в мешке покойники из Золотого Улья, и души пластин панциря,
крытые красным лаком, резвились в зеркалах, подобно маленьким
драконам хрустального сада.
- Отдайте-ка мне эту штуку, - вдруг сказал Ванвейлен, показывая
на лазер.
- А что это?
- Не знаю, за троном лежало.
- Положите это лучше на место, - сказал Киссур, - тут полно
всяких вещей, которые были сделаны еще до времени людей, а когда
люди начинают пользоваться силами, которые существовали еще для
них, может выйти черт знает что.
На этом разговор их в пещере закончился, и Ванвейлен сходил за
пустой трон, чтобы отставить там лазер, - но, конечно, не
оставил, а сунул за отворот сапога, потому что не так-то много у
него было с собой таких штучек, чтобы расставаться с ними без
крайней необходимости.
"Черт побери, - думал Ванвейлен, - только этого мне и не
хватало! Хорошо, что он не сделал этого приглашения Бредшо, у
того и так язык чешется проповедовать среди местных крестьян.
Стать истинным колдуном при истинном короле? Неужели этот
мальчишка думает, что историю делают мечом, хотя бы и волшебным?

Но когда Ванвейлен вылез из пещеры, и увидел разрушенные стены,
оплетенные павиликой, и стертую роспись на рассыпавшихся дверях,
он вдруг вздрогнул и подумал: хотя похоже, что здесь триста лет
историю делают именно мечом. Будто в этом мире закон
исторического регресса вместо исторического прогресса.

* * *

Наверху было солнечно и шумно.
Лух Медведь нахмурился, увидев Кукушонка живым.
Развели костер, зажарили дичь, мешок с пчелами повесили над
дымом. Марбод посадил Ванвейлена по одну руку, а Белого Эльсила,
своего боевого друга, по другую. Еще дальше сел Бредшо: только
эти двое чужеземцев и оказались среди охотников. Когда наелись,
Ванвейлен стал расспрашивать о родословной солнечного меча, и
Белый Эльсил рассказал ему следующую историю.
Когда аломы жили там, где ровно и песок, у короля их родились
два сына: Ятун и Амар. Мать Ятуна и Амара принесла в приданое
мужу драгоценный меч и яшмовое ожерелье. На свадьбе было
сказано, что потомки меча и ожерелья покорят страну Великого
Света.
Однако муж бросил женщину и детей, а драгоценные подарки отнял.
Выросши, Ятун и Амар потребовали от отца вернуть приданое. Тот
оказался. "Что делать? Как ни решить - все зло, а откажешься
выбирать - прослывешь трусом". Потому что, с одной стороны, надо
отомстить похитителю родового имущества, а с другой - нельзя
поднять руку на отца. В таких случаях гадают на постороннем, и
посторонний нагадал: можно убить отца. Но прибавил: сделав это,
вы завладеете страной Великого Света, но навлечете на нее
проклятье и раздоры. Но так как ожерелье с мечом были очень
красивые, то Ятун и Амар пошли и убили отца.
- А потом? - спросил Ванвейлен.
- Потом Амар забрал себе ожерелье, а Ятун - меч. Завоевали
страну Великого Света, разделили ее и поссорились. Род Амара до
сих пор правит на востоке, а дом Ятуна пресекся и меч сгинул.
- Не сгинул, - поправил Белый Эльсил, - а спит на дне озера и
ждет истинного короля.
- Стало быть, - подытожил Ванвейлен, которому в свете недавнего
предложения Марбода не терпелось узнать всю подноготую
волшебного меча, - Страна Великого Света распалась на кусочки по
причине родового проклятия. А отчего утонул меч? Новое
проклятие?
Что-то хрустнуло. Это Кукушонок сломал двурогую стрелу и кинул
обломки в огонь. Листья катальпы укоризненно зашумели. Один из
дружинников всполошился, стал вылавливать из огня железный
наконечник.
Белый Эльсил поднял голову с колен Марбода и посмотрел на
Ванвейлена. Он был зол на чужеземца за то, что Марбод пощадил
его и его золото, за то, что из-за чужеземца Марбод не взял
Эльсила с собой в подземный храм, и особенно - за последний
вопрос.
- Меч утонул не от проклятия, - сказал Эльсил, а от женского
коварства. Дочь последнего Ятуна понесла от дворцового пажа.
Король велел его казнить на своих глазах, а дочь отдал рабу.
- Вольноотпущеннику, - поправили сзади.
Эльсил усмехнулся.
- Ну, вольноотпущеннику. Ведьмино отродье, приплыл в корзинке.
Имя дали - просто Алом, как всем незаконнорожденным. Король,
конечно, сделал потом зятя дворцовым управляющим.
"Гм, - подумал Ванвейлен, - интересно, король зятя сделал
управляющим, или управляющего - зятем?"
- Женщина, однако, должна была отомстить за смерть возлюбленного
и приказала мужу убить отца и братьев. Рабу самому на такое не
решиться.
Тут один из дружинников поднял голову, и увидел, что прибежал
лесной дух-щекотунчик с глазами как плошки и сел меж ветвей
катальпы. Но дружинник был глупый, и подумал, что щекотунчик
прибежал на запах бузы и жареной дичи.
А Лух Медведь вскричал:
- Что ты брешешь! Отец первого короля Алома - сам Шакуник! Всех
великих королей вынимали из корзинок и птичьих клювов!
Белый Эльсил усмехнулся.
- Все равно престолом он завладел незаконно... Это-то вы не
будете оспаривать?
- Почему? - спросил Бредшо. - Потому что захватил его убийством?

Белый Эльсил покачал головой.
- Нет. Когда Шадаур Алом получил королевство, все родственники
его жены по мужской линии были мертвы, а имущество по закону при
этом переходит к старшей дочери. Не считая, конечно, вдовьей
части. Вдова затворилась, три года жгла свечи. Наконец покойник
явился: совсем как при жизни, только голову держал под мышкой.
"Боги, говорит, меня отпустили до утреннего прилива."
Теперешние Белые Кречеты - от ребенка, зачатого этой ночью. И с
тех пор, как он зачат, род Аломов, стало быть, царствует
незаконно.
Лух Медведь вскочил с места:
- Это позор, что тут рассказывают о короле! Знаем мы, от кого
беременеют через три года после смерти мужа!
Надо сказать, что Лух Медведь не так давно захватил караван с
шерстяной тканью из Кадума, и очень многие его за это попрекали,
потому что он почти ничего не раздал дружинникам.
Марбод Кукушонок тоже встал, распустил шнурки у плаща, плащ
кинул на землю, и ссадил на него с плеча белого кречета.
- Такие слова, - сказал Кукушонок, - не кадумская шерсть. За
такие слова полагается платить.
Тут собачьи головы на ножнах мечей насторожились, а люди
увидели, что сегодня случится две песни: про стеклянный дворец и
про поединок. А щекотунчик в ветвях катальпы посинел и стал
делать так: глаза у него остались неподвижными, а все остальное
завертелось в шкурке, как жернов.
Марбод Кукушонок и Лух Медведь вынули мечи и велили людям
рисовать круг, и тут сбоку вынырнул отец Адрамет, монах-шакуник:

- Сударь... Никто не сомневается в величии вашего рода. Но что
будут говорить о сегодняшнем дне? Королю скажут: Марбод
Кукушонок дрался, чтоб доказать, что монахи-ятуны способны
творить чудеса.
Смысла замечания Ванвейлен не понял. А Кукушонок закусил губу,
вбросил меч в ножны и молча сел. Его красивое лицо совершенно
побледнело.

* * *

Возвращались, торопясь поспеть к вечерней трапезе. С крутой
тропки из-под копыт лошадей ссыпались камешки, и далеко справа в
море плавало уходящее закатное солнце. Ванвейлен размышлял:
"Пусть два брата покорили двести с лишним лет назад империю.
Значит, и условия в одной ее части не могут сильно отличаться от
условий в другой. С этой стороны огненной горы монахи продают
зуб Шакуника, он же - швырковый топор на языке людей. С той
стороны горы продают, видимо, чешую Шакуника, она же -
черепаховый гребень... Страна Великого Света - всегда по другую
сторону огненной горы, но по ближайшем рассмотрении удивительно
схожа. Ибо иначе что останется от исторической необходимости,
которая все же существует? А что поймет местный крестьянин или
Кукушонок в их корабле? Даже обшивки не одолеют. Крестьянин
скажет: обвалился зубец Небесного Града, а Марбод решит: вот он,
пропавший меч Ятуна увеличенных размеров..."
Марбод ехал рядом. Он ждал ответа от колдуна и очень жалел, что
не смог подраться с Лухом Медведем. Потому что он победил бы
Медведя и подарил бы ему жизнь и все остальное, и Медведю
пришлось бы стать как бы младшим братом Кукушонка. Вот они,
монахи, такие: делают вид, что мешают поединку, а на самом деле
мешают примирению после поединка.
- А скажите, - спросил Ванвейлен, - за Голубыми Горами - такие
же порядки?
Марбод помолчал. Пятнадцать лун назад он побывал в соседней
стране, но при всех говорить об этом не собирался. Об отсутствии
его ходили удивительные слухи. Дружинники его рассказывали, что
Марбод провалился в Золотую Гору и провел там один день, - а в
среднем мире в это время прошло полгода.
- Я там не воевал, - ответил Марбод.
Ванвейлен фыркнул про себя. По-видимому, война была тут не
только главным способом экономического обмена, но и главным
способом обмена информацией.
- А кто воевал? - спросил он.
Марбод понял, что колдун не заметил нелжи, опечалился: плохой
колдун. Ну да ничего. Колдуна делают слухи, а не заклинания.
Поберегись, Арфарра, я такие слухи распущу про этого колдуна!
Припомнится тебе неподаренная лошадь!
- Покойный король собирался воевать, да не успел. Господин
Арфарра воевал, да и господин Даттам. Господин Даттам и его дядя
два года воевали против императора, пока император не сделал
дядю наместником провинции.
Ехавшие впереди охотники услышали имя Даттама и заволновались.
Кто-то внезапно запел песню. Это была красивая песня о молодом
рыцаре Даттаме. В ней говорилось, что меч Даттама сверкал над
миром, как полумесяц, и что белый плащ его расстилался над
полями, как иней, и что все, что он ни награбил, молодой Даттам
отдавал войску. Это была хорошая песня с грустным концом, потому
что она кончалась рассказом о том, как Даттама предал его
собственный дядя, и как дядя получил звание наместника, а Даттам
должен был постричься в монахи.
Ванвейлен перегнулся через седло к отцу Адрамету и сказал,
улыбаясь:
- Сдается мне, отец Адрамет, что ваши слова о могуществе империи
несколько преувеличены, если человек может поднять восстание
против императора и заполучить через это титул наместника.
Отец Адрамет пожал плечами, видимо не желая ввязываться в
неприятный политический разговор даже далеко от родины.
- Да, - сказал задумчиво Марбод, поправляя красивой рукой удила,
- так всегда. При сильных правителях мятежнику полагается
веревка, а при слабых правителях мятежнику полагается титул
наместника. Вот и мы, Кречеты, - король хотел бы нас удавить,
как давят блоху в миске, а мы из поколения в поколение -
наместники Верхней Ламассы.
- По наследству?
- О, - сказал Киссур, - не то, чтобы по наследству, потому что
где-то в законах королевства есть запись, что чиновники должны
назначаться каждые три года. Каждые три года король нас
утверждает в этой должности, но я не слыхал, чтобы он кого-то не
утвердил.
- А что будет, если король вас не утвердит?
Марбод улыбнулся.
- Вы видели, господин Ванвейлен, сегодня утром, как вертелся в
деревне шаман, призывая весну? Что будет, если шаман откажется
вертеться? Весна, я думаю, все равно наступит, а вот у шамана
будут серьезные неприятности.
Ванвейлен усмехнулся. Когда дело шло об обычаях грязных
крестьян, суеверный красавец Марбод выказывал себя чуть ли не
атеистом.
- А храм Шакуника сильнее короля?
- Шакуники, - сказал Марбод, - просто торговцы. Не было еще
такого, чтобы торговец в мире что-то значил.
Ванвейлен рассердился:
- Сдается мне, Марбод, что торговцы храма кое-что значат, раз вы
охраняете их караван, да и грабите по их указке.
В мире что-то сломалось. Марбод помолчал, облизнул губы.
- Я - королевский инспектор, - сказал он. - Ежели торгаши
просили у меня покровительства...
Хлестнул лошадь и ускакал.
Лух Второй Медведь погладил сапсана и громогласно заметил:
- Шакала назвали шакалом, а он в ответ: у меня грамота, что я
волк... А вот вы, господин Ванвейлен, сразу видно, знатный
человек, - и по словам, и по осанке. И корабль ваш честный, а не
купеческий...
Слева, задумчиво склонив голову, слушал медвежьи слова храмовый
торговец. Он уже заметил, что заморские торговцы для торговцев
держатся слишком гордо. Так и собирался доложить.
Монах-шакуник перегнулся через седло к Ванвейлену и, подмигнув,
хитро спросил:
- Что же такого предложил вам Марбод в пещере, что вы так
открыто разрываете с ним отношения?
- Я? Я не хотел...
- Бросьте, господин Ванвейлен, - или вы не знали, что нет
худшего способа обидеть знатного человека, чем назвать его
торговцем или другом торговцев? Эти люди горятся тем, что их
прабабку изнасиловал горный дух, и что предки их жрут прохожих в
своих могилах, и они считают, что совершили угодное небу дело,
если застали на горной тропе торговца и, ограбив его, зарубили.
Так что он вам предложил?
Ванвейлен густо покраснел. Предложение Марбода быть идейным
наставником в государственном перевороте его не очень-то
устраивало; но доносить он на Марбода не собирался. Не то чтобы
Ванвейлен был против государственного переворота как такового, -
но ему казалось, что если Марбод сядет на место короля, в этой
стране ничего не изменится, да и вообще в ней ничего нельзя
изменить.
- Что он вам предложил?
Ванвейлен нагло улыбнулся монаху и спросил:
- Так значит, Марбод - королевский инспектор! А что делает
королевский инспектор?
- Королевский инспектор, - сказал монах, - это глаз и око
центральной власти; он собирает налоги и творит суд, он защищает
сирых и слабых и утирает слезы вдов и сирот, бедняку он служит
защитой, а богачу - карой...
- И много налогов собрал для короля Марбод в этой поездке?
- Видите ли, - сказал монах, - не все налоги собираются
инспекторами. Бывает, что король милостиво дарует пожалованным
землям иммунитет, и владельцы их сами собирают налоги и творят
суд. И хотя никто не отменял звания инспектора, и не отнимал у
короля право собирать налоги, эти милости королей продолжаются
больше двух веков, и...
- И Марбоду Кукушонку не пришлось в этой поездке судить сильных
и оберегать слабых?
- О, - сказал монах, - на следующий день после того, как он
получил плащ и печать королевского инспектора, он рассек эту
печать мечом, на спор, а иные говорят - проиграл в кости. Вы
представьте себе, как бы Кукушонок уберег слабых... Уж лучше
пусть граф судит свое имущество.
Монах покачался в седле и добавил:
- И он выпросил у короля плащ и печать инспектора для этой
поездки, чтобы никто не мог сказать то, что вы только что
сказали, потому что профессия торговца в этих местах не в чести.

- Я это заметил, - отозвался Ванвейлен.
Когда они выехали из заколдованного леса-города, уже вечерело, и
Марбод с дружинниками был шагов на сто впереди. Слева от него
показался деревянный храм ржаного королька, а перед храмом, на
паровом поле, крестьяне по-своему праздновали весну: сложили по
кругу сор и солому, зажгли костры, и прыгали через них, парами,
как можно выше.
От бузы и огня крестьяне тоже были совсем пьяные, побросали
шапки и кинулись к господам, а проповедник, ржаной королек,
схватил под уздцы лошадь Кукушонка и закричал на своем языке о
короле умершем и воскресшем.
Лух Медведь и другие засмеялись. У Марбода на щеках вспыхнули
два розовых пятна и сверху - два красных пятна, левый глаз
закатился внутрь, а правый - выкатился наружу и налился кровью.
На седле у Марбода висела боевая плетка, хорошая плетка, с
рукоятью, отделанной посеребренными черепаховыми щитками, семь
хвостов о семи когтях, всего сорок девять железных когтей и
пятидесятый - золотой шарик.
Марбод снял эту плетку и ударил ей проповедника так, что содрал
с него рогожный куль, в который тот был одет, и потом ударил еще
раз. Проповедник, наверно, был очень огорчен, потому что упал и
не шевелился.
А Марбод на коне перемахнул через канаву, и челядь за ним.
Марбод закричал, чтоб не упускали крестьян, а те стали визжать и
увертываться от копыт, потому что мечей господа не позорили.
Ванвейлен поскакал наперерез, схватил лошадь Кукушонка за узду и
закричал:
- Как вы смеете!
Кукушонок, однако, перехватил руку, уперся ногой в брюхо его
коня и выдернул Ванвейлена из седла, как редьку из грядки,
- А как они смеют позорить моего родового бога?
Ванвейлен посидел на земле и пошел к бродячему проповеднику. Тот
лежал, как сломанная бамбуковина: мертв. Рядом монах-шакуник, в
кафтане цвета морской ряби, с облаками и листьями, безмятежно
глядел на продолжение охоты.
Тут только Ванвейлен сообразил, что бывший королевский род и
нынешний простонародный бог зовутся одинаково - Ятун. Можно было
и сообразить раньше, но дело в том, что словом "ятун" по-аломски
и по-вейски назывались разные животные. На аломском "ятуном"
называли Белого Кречета, великолепную господскую птицу, чья
жизнь стоила дороже жизни раба. По-вейски "ятуном" называлась
птичка из рода соколиных, но совсем другая: мелкая и пестрая;
мутный рыжий глазок, ворох неопрятных перьев на красных ножках.
Птичка ела червяков, падаль, снулую рыбку и чужих птенцов. В
усадьбе ее называли "ржаным корольком". Говорили, что она
бесчестит свой род, как шакал бесчестит род волков.
- Самая последняя птица, - сказал как-то Шодом Опоссум. - Я
владею крестьянином, крестьянин владеет коровой, а ржаной
королек сидит на корове и выбирает из нее клещей...
А тем временем на поле мало кто из крестьян сумел убежать. Девки
страшно кричали, а мужики, по приказу Марбода, сносили хворост
для праздничных костров к подветренной стороне деревянного
храма.
Марбод снял колпачок со своего кречета. Птица взлетела на колчан
за спиной, била крыльями и следила за крестьянами, как за
перепелами.
Не прошло столько времени, сколько нужно, чтобы сварить горшок
каши, как все было готово. Марбод выбрал из колчана гудящую
стрелу, зажег и пустил в вязанку. Крестьяне тоскливо заголосили.

- Так, собственно, почему убили последнего короля Ятуна? -
спросил Ванвейлен монаха-шакуника, отца Адрамета.
Монах молча глядел, как в вечернем воздухе занимается огнем
жилище чужого бога.
- Я мало что знаю, - сказал он. - А что знаю, знаю со слов
господина Даттама. Здешние сеньоры соглашаются, что вся земля -
собственность короля. И дана в распоряжение не им, а
божественным предкам. И вот последний Ятун долго думал и
сообразил, что Бог - один, а все прочие боги суть его атрибуты и
качества. Сеньоры было согласились, но вскоре выяснились
некоторые богословские подробности. Оказалось, что есть боги
истинные, а есть боги ложные, а стало быть, несуществующие.
Список несуществующих богов совпал со списком непокорных родов.
Это, конечно, было совершенно справедливо: согласитесь, что
ложный бог должен внушать своим потомкам ложные мысли.
- А земли, - проговорил Ванвейлен, - которыми владеют
несуществующие боги, должны, стало быть, воротиться к богу
истинному...
- Несомненно, - кивнул монах. - Но заметьте, что и все прочие
боги - лишь свойства и имущества великого Ятуна. Кто такой,
например, Большой Хой? Просто топор в руке Ятуна, его атрибут и
его раб. А все, чем пользуется раб, тоже принадлежит хозяину.
Стало быть, богу-предку на небе принадлежат другие боги, а
богу-внуку, королю, принадлежит вся земля.
- Понятно, - сказал Ванвейлен, - и тогда-то случилась эта
история с женским коварством.
- Да, - кивнул монах, - тогда случилась история с женским
коварством.
- И новый король поспешил вернуть богам все права свободных
людей.
- А что же еще ему оставалось делать? - сказал монах. -
Особенно, если учесть, что его попрекали рабским происхождением.

- Да еще сын кстати у покойника родился, - прибавил сквозь зубы
Ванвейлен.
Монах-шакуник глядел на горящий храм. Да какой там храм! Стойло!

- Говорят, - сказал монах, - колдун после смерти становится
втрое сильнее. Странное дело. У короля не хватило сил навязать
свою веру огнем и мечом. Его убили, и род истребили, и храмы
ушли под землю. А теперь шляются оборванцы, и хотят убедить
народ в том, в чем не смог его убедить сам король, вывернуть мир
наизнанку, как шубу в праздник, и так его и оставить. Сеньор
неугоден богу, купец неугоден богу, весь мир неугоден богу, одни
праведники угодны! Зачем же он его создал? Ходят странники и
нищие и учат, что не спасешься, пока не раздашь все добро
странникам и нищим...
- Да, - сказал Ванвейлен, поглядывая на расшитую золотом ферязь
божьего служителя, на пальцы, унизанные перстнями, - вы
исключительно по богословским причинам не любите ржаных
корольков.
- Шакун, - сказал монах, - великая сила, разлитая в мире. Он
предшествует субъекту и объекту, действию и состоянию. Он
невидим, как свет, но делает видимым все остальное. Он различает
вещи друг от друга и придает им значение и форму. И нет ничего в
мире, что может быть чуждым ему. Почему же золото, или чаша с
каменьями, или меч, или земля должны быть ему чужды? Что за
бешеная гордость - говорить: "Человек - образ и подобие божие, а
в идолах и вещах божьего образа нет"?
Помолчал и спросил у Ванвейлена:
- А что, ваша вера похожа на веру ржаных корольков?
- Почему вы так думаете?
- А вам тоже не нравится все вокруг. Но вы глядите и не
вмешиваетесь.

* * *

По дороге в замок Ванвейлен пытался представить себе, что
изменится в здешнем мире, если корона окажется в руках такого
человека, как Марбод Кукушонок, и решил, что ничего не
изменится.
Наутро Ванвейлен сошел во двор храма: сеньоры собирались на
охоту.
- Вы не едете с нами? - окликнул его Марбод, как ни в чем ни
бывало.
- Нет, - сказал Ванвейлен, - я больше не буду ездить с вами,
Марбод.
Вместо охоты Ванвейлен отправился к сожженному храму: там
крестьяне повесили мертвого проповедника на дереве вверх ногами,
а потом положили в кожаную лодку и пустили в море. Особенно они
не горевали: "Он сам сказал, что его убьют, а на четвертый день
он воскреснет".

* * *

Два дня не происходило ничего, достойного упоминания.
В третий день Шуют, благоприятный для начала путешествий, все
гости собирались покинуть замок, и поэтому накануне хозяин
устроил пир для всей округи: приехало сорок три человека и
больше двухсот челядинцев.
Залу переодели, расстелили скатерти с золотыми кистями. Выросли
горы мяса, разлились озера вина. Предки могли съесть барана
зараз: как отстать от предков?
Потом все соглашались, что пир кончился очень странно, и многие
говорили, что это чужестранцы его сглазили.
Наверное, так оно и было. Конечно, чужестранцы молча сидели и
слушали, однако же колдун не рыцарь, чтобы говорить громко.
Бывает, просто взглянет, - а молоко уже прокисло...
Говорили о Весеннем Совете, который созывал король в городе
Ламассе, а потом как-то заговорили о самом городе. Дело в том,
что люди были Ламассой не совсем довольны.
- За год, - пожаловался хозяин, - от меня сбежало в Ламассу
двадцать семь человек. И не кто-нибудь! Лучший шорник сбежал,
кузнецы сбежали, шерстобиты. Король объявил, что всякая собака в
стенах Ламассы свободна - вот они и бегут. А теперь что?
Прикажете мне ехать в Ламассу и покупать у моего же шорника мое
же добро? - обернулся он внезапно к Марбоду Кукушонку.
А на Марбоде Кукушонке, надо сказать, опять было древнее платье
королевских посланцев: длинный малиновый паллий с жемчужным
оплечьем, с мешочком для печати у пояса, такой плойчатый, что
даже меча не было видно в складках.
Марбод помолчал и сказал:
- Да, лавочников там много.
- Надо на Весеннем Совете объяснить королю, - сказал Той
Росомаха, - что ему нет выгоды разорять своих верных. А выгода
от этого только храму Шакуника: разве вы, сударь, продали бы
давеча монахам кузнеца Луя, если бы он не пытался уже дважды
сбежать в Ламассу?
Тут внесли новую перемену блюд и еще переменили факелы на
стенах. Сидели, надо сказать, так: по правую руку от хозяина -
Лух Медведь. Дальше, со стороны Кукушонка сидели Духон
Полосатый, заморский гость Клайд Ванвейлен, монах-шакуник
Адрамет, дальше - опять заморский гость Сайлас Бредшо, дальше
Ичун Долгоглазый, Шомад Верещатик и Кадхун Черное Лицо. По левую
руку тоже все сидели местные гости.
И вот Шомад Верещатик, Лухов побратим, опять спрашивает Марбода
Кречета:
- А ведь если кузнец в Ламассе станет свободным, то он и воином
станет? И получается, сударь, что ваша дружина - уже и не
дружина, а просто городское ополчение, а вы - так, издольщик при
чужом войске.
Марбод отвечает:
- Я на удачу короля не жалуюсь.
- А откуда известно, что эта удача - королевская? - говорит
Верещатик. - Рассказывают, что у короля теперь не только
торговцы привозные, из храма Шакуника, но и колдуны оттуда же.
Хозяйский сын, тоже королевский дружинник, сказал, однако:
- Господин Арфарра, - не колдун, а полководец.
- А зачем тогда, - возразил ему Верещатик, - он обещал королю
восстановить старый бронзовый храм о семидесяти колоннах, каждая
колонна которого извещает, кто и где дерется? Как раз в самом
подлом вкусе ворожба, чтобы войну заменить соглядатайством.
Тут внесли третью перемену блюд,
На пиру был человек по имени Таннах Желтоглазый, хороший
рассказчик. Шомад Верещатик заметил его и спросил:
- Сударь, а как же так вышло, что в позапрошлом году вы дрались
за короля, а в этом - за герцога Нахии?
Таннах ответил:
- Потому что наши предки так не дрались, как король в это году!
Тут все стали уговаривать Таннаха рассказать о том, как в этом
году воевали, потому что такие вещи каждый любит послушать много
раз. Таннах стал рассказывать:
- Советники короля собрались и решили, что земли по западному
берегу Рябьей реки весьма плодородны и населены, и приобрести их
- большая выгода и честь. И вот, когда уже вырос новый урожай,
дружины переправились через реку и оказались в области племени
далянов. У вождя далянов дочь замужем за графом Нахии, по
прозвищу Пекари Рубчатое Ухо. Рубчатое Ухо поспешил на помощь
далянам, а королю послал учтивое письмо. В письме было сказано,
что герцогство пожаловано было его роду родом Кречетов, а король
- потомок вольноотпущенников, и что, стало быть, герцог не может
быть связан узами верности с нынешним королем Варай Аломом. Дядя
короля по материнской линии, Най Третий Енот, обрадовался, что,
кроме далянов, придется драться еще и с герцогом, разорвал
письмо и сказал: "Чем больше противников - тем больше славы". Но
королевский советник Арфарра покачал головой: "Надо поссорить
наших врагов и разбить их поодиночке". По совету Арфарры король
написал герцогу ответное письмо и вымарал в нем несколько строк.
Вождь далянов узнал о письме и тоже захотел его прочесть. Увидев
зачеркнутые строки, он спросил: "А это что за исправления?"
Герцог ответил на это: "Так было". Вождь далянов промолчал, но
про себя подумал, что герцог решил скрыть от него правду о
сношениях с королем и потому-то и зачеркнул строки. Они
поссорились. Пекари Рубчатое Ухо увел свои войска, и король
легко разгромил далянов. Меж тем герцог одумался и понял, что
король не простит ему учтивого письма. Он заперся в своем замке
и разослал письма друзьям. Марбод Кукушонок явился к нему с
дружиной на помощь. Дядя короля, Най Третий Енот, узнав об этом,
заявил: "Чем больше противников - тем больше славы. Большая
честь - побить сразу и Пекари, и Кречета". Но королевский
советник Арфарра возразил: "Надо поссорить врагов и разбить их
поодиночке". По совету Арфарры король написал герцогу письмо, в
котором напоминал, что старший сын герцога, Ахая Полый Рог -
названный брат короля, и звал его к себе на пир перед битвой.
Полый Рог обрадовался случаю познакомиться с воинами мо
лодого короля. Король и Полый Рог веселились всю ночь и под утро
легли спать в одной палатке. Перед сном Полый Рог заметил:
пьяный король сгреб со стола какие-то бумаги и сунул их себе под
подушку. Ночью Полый Рог неслышно встал, зажег светильник и
вытащил бумаги из-под короля. Это было письмо от Марбода
Кукушонка. Тот писал королю, что не хочет сражаться против
своего законного государя и ждет только случая, чтобы
перекинуться.
Сын герцога, вернувшись в замок, обвинил перед всеми Марбода в
измене. Марбод Кукушонок возмутился и потребовал божьего суда -
поединка. Противники сразились, Марбод, понятное дело, убил
герцогского сына...
Тут Шомад Верещатик сказал:
- Мир совсем испортился. Марбод написал изменническое письмо, а
божий суд выиграл.
Таннах огорчился:
- Неужели я так плохо рассказываю? В том-то и дело, что никаких
писем Марбод не писал. А письмо написал королевский советник, и
подучил короля, как сделать так, чтобы оно попало в руки сыну
герцога.
- Все оттого, - сказал старый Досон Ворчун, - что молодых людей
учат читать и писать. Если бы сын герцога знал лишь то, что
подобает рыцарю, то и никакой беды бы не было.
Таннах продолжал:
- Советник сказал королю: "Герцогский сын вызовет Марбода на
божий суд. Марбод суд выиграет, но, конечно, не сможет служить
герцогу, ставшему его кровником. Тогда он придет к вам и
предложит свой меч. А вы ответите: "Из замка есть подземный ход,
и он тебе известен. Проведи по нему дружину ночью, и перебей
людей герцога". И как Арфарра сказал, так оно и вышло.
Тут все посмотрели на Марбода Кукушонка, потому что хуже этого
нет: убить и предать того, кому служил. Хуже этого бывает,
только когда воин выпьет из колодца, куда ведьмы ночью бросили
дохлого кролика.
Таннах тоже посмотрел и увидел, что тот берет свой плащ
королевского инспектора и расправляет так, чтобы меч не путался
в складках одежды.
Таннах смутился и молвил:
-Так оно и вышло, только в одном советник ошибся. Марбод о
подземном ходе отказался говорить, и сказал, что негоже брать
замок бесчестным путем. Король, конечно, встал на его сторону. И
что же? Арфарра колдовал три ночи; на четвертую сделался дождь и
град, вся земля бормотала. Утром пошли на приступ: в замке нет
ни одного живого, одни развороченные покойники, и листья с
деревьев облетели... Горожане радовались, а люди негодовали,
потому что в этом штурме никто не добыл себе ни имени, ни славы,
только мухи да стервятники поживились.
Тут внесли четвертую перемену блюд. Таннах продолжил: "Герцог,
однако, ушел за подмогой накануне штурма, и поскольку он
проиграл битву, очень многие стали на его сторону, испугавшись
короля. Герцог разбил лагерь у Рябьей Реки. Военачальники короля
стали держать совет: каждый радовался случаю отличиться на
глазах короля. Но королевский советник Арфарра сказал: "Лагерь
герцога - в речной пойме. Я запружу реку, и мы переловим его
воинов корзинами, как лещей". "Аломы воюют не заступами, а
мечами," - возразил дядя короля, Най Третий Енот. Но король
послушался не его, а своего чародея. Арфарра дал в руки воинам
лопаты, и в четвертую ночь лагерь герцога был затоплен. Арфарра
расставил засады в укромных местах и горных проходах, и
благородных воинов ловили корзинами, как лещей, и силками, как
зайцев, и знамена плавали в воде, как листья. Герцога Нахии
стащили с коня и привели в королевский шатер. Его поставили на
колени перед королем, и герцог не знал, куда девать от стыда
глаза, потому что его платье было в грязи и тине. Най Третий
Енот сказал королю: "Пощади его, ибо побежденный противник -
верный вассал и лучший друг". Королевский советник Арфарра
возразил: "Следует мириться только с сильным врагом, но
разбитого врага не оставляют в живых".
А герцога в это время держали на коленях. Король решил
послушаться дядиного совета и обратился к герцогу: "Признаешь ли
ты себя вассалом короля?" - "Признаю," - ответил герцог. Тогда
король сам снял с герцога веревки, посадил за стол и устроил
большой пир. Советник Арфарра был недоволен, и король, заметив
это и страшась за судьбу герцога, велел им пить вино из одной
чаши. Вот Арфарра налил из серебряного чайника вина себе и
герцогу и выпил с ним за дружбу. Но у чайника было двойное дно,
и себе Арфарра налил хорошее вино, а герцогу налил яду, тот
выпил у пал замертво. Король рыдал от горя всю ночь - его пир
был опозорен.
- Да, - сказал хозяин, - бывало и раньше, чтобы гостей убивали,
спрятав воинов в двойных стенках шатра, но чтобы гостей убивали
из чайника с двойными стенками...
- А как королевский советник хотел сгубить Ная Третьго Енота под
Кадумом, знаете? - спросил Росомаха.
- Сделайте милость, расскажите, - отвечали ему.
- Король держал совет, - продолжал Таннах, - почему так медленно
растет Ламасса? "Потому что, - говорит Арфарра, - окрестные
сеньоры чинят разбой над торговцами, а городские цеха притесняют
новых ремесленников". "Потому что, - возражает Най Третий Енот,
- в семи переходах от столицы - вольный торговый город Кадум, и
если разрушить город и ремесленников переселить в Ламассу, то и
торговли в ней станет больше". Король увидел, что правду говорит
Най Третий Енот, да и дружина требовала подарков. Он велел
Арфарре взять Кадум.
Третий Енот обрадовался, потому что стены Кадума были
неприступны, и Арфарра провел бы под ними много времени. Но
Арфарра сказал: "Если брать город снаружи, на это надо много
людей, а если брать город изнутри, - надо гораздо меньше. Мой
план таков: я наряжу часть дружинников торговцами, а часть
посажу в бочки, якобы с бузой. Они пройдут за городские стены, а
ночью перебьют стражу и откроют нам ворота". Тогда Най Третий
Енот увидел, что дело и вправду сулит выгоду, и попросил
поручить это ему. Арфарра согласился. Все удивились, но
королевский советник сказал, "Этот человек мне все время мешает.
Пускай его едет в Кадум. В Кадуме его дернут на базарной площади
за бороду, он и зарубит обидчика. От Ная я избавлюсь, а Кадум
все равно возьму". Эти слова передали Наю, и он только
улыбнулся.
Арфарра сказал, что торговцы не ездят на боевых конях, и
заставил Ная и его людей пересесть на заморенных кляч. А потом
он велел ему снять боевой кафтан и надеть зеленый, суконный.
Памятуя о словах Арфарры, Най все стерпел.
Вот подъехал Най с людьми и бочками к заставе перед городом, и
начальник заставы окликнул его: "Эй, торговец! Это нечестно, что
подлый мужик едет на таком коне!" Най Третий Енот закусил губу,
но вспомнил о словах Арфарры и подарил начальнику коня.
Вот проезжает Най через городские ворота, и начальник стражи
окликает его: "Эй, торговец! Ты, видать, немало обжулил народу,
что собрал такой большой караван. А мои дети мерзнут с голоду!"
Най Третий Енот закусил губу, но вспомнил о словах Арфарры и дал
золота простолюдину.
Вот приехал Най на городскую площадь, а граф Кадума был в это
время в городе и пришел посмотреть на новоприбывший караван. "Да
ты как стоишь перед графом, мужлан!" - напустился на графа Ная
граф Кадума. "Так стоит, - сказали в свите, - будто стоит втрое
больше своего вергельда". "А коли так, - сказал граф, - так
пусть он мне завтра пошлину заплатит втрое против обычной". "Я
тебе прямо сейчас заплачу," - ответил граф Най, вытащил из сена
меч и зарубил Кадума прямо на площади. Тут пошла веселая
торговля: люди Третьго Енота стали отвешивать покупателям по
полфунта хорошего удара, да отмерять по полвершка дубинного
звона, а те платили им той же монетой. Горожане испугались,
лишившись графа и видя доблесть нападающих, да и королевское
войско было уже у стен. Так Най Третий Енот овладел Кадумом и
поднес его королю. А Арфарра сказал, что тот не выполнил
уговора, и потому король не имеет права отдать Наю земли графа
Кадума. И с тех пор Най Третий Енот возненавидел Арфарру, ибо
понял, что тот посылал его на верную гибель.
А отец Адрамет слушал и улыбался. Он тоже хорошо знал, как
обстояли дела, хотя и не воевал, потому что люди Даттама ходили
за войском и скупали всю добычу, и он был среди них.
- А ведь земли герцога Нахии тоже остались у короля, - заметил
хозяин.
- Завоеванная земля принадлежит королю, - возразил его сын.
- Может, оно и так, - заметил Росомаха, - но только земля
принадлежит королю затем, чтобы он пожаловал ею тем, кто
завоевал эту землю, а если король будет сидеть над своей землей,
как ростовщик над кубышкой, так кто же будет за него воевать?
А Таннах Желтоглазый сказал:
- Земли остались королю, и он отдал их простолюдинам, которые на
них сидели, а участники похода получили свою долю деньгами. А
деньги отдали своим же бывшим рабам в Ламассе!
Тут Лух Медведь поглядел на хозяйского сына. А у того, надо
сказать, на кафтане по червленому бархату шли накладки вроде
хвоста ската - не очень искусной работы и серебряные.
- Да, - сказал Лух. - То ли король не доплатил своим воинам, то
ли они переплатили ремесленникам.
- Вы меня не так поняли, сударь, - сказал Таннах. - Я сказал не
"заплатили", а "отдали". И не оружейнику, а, скажем,
красильщику, чтоб он себе на эти деньги завел новую красильню, а
потом с красильни отдавал долю с дохода. Это все Арфарра
придумал и назвал "планом обогащения народа посредством ссуд и
паев".
Тут, однако, Кукушонок не выдержал и стал отгибать у плаща
роговые застежки:
- Мои деньги, - говорит, - все ушли на виры. А что осталось -
отдам вашей родне.
- Я о вас, сударь не говорю, - возразил Таннах. - Кречеты -
совсем другое дело. Кречеты - королевский род, и весь Мертвый
город в Ламассе - принадлежит, слава Лахут, роду Кречетов. Не во
всей Ламассе королевский колдун распоряжается.
Надобно сказать, что Таннах не знал, что старый Зомин, ленник
Кречетов, владевший Мертвым городом, три луны как умер. И что по
новым законам выморочный лен перешел к королю. Если бы он это
заранее знал, то ничего бы не произошло. Но когда ему указали на
ошибку прилюдно, он взял и уперся:
- Что за чепуха! Пусть король пользуется землей, владеют-то ей
все равно Кречеты. Как король, Варай Алом, конечно, сеньор
Кречетов, а как держатель Мертвого города - он теперь их вассал.

Тут все обомлели, потому что, действительно, получалось, что
король теперь - вассал Кречетов.
А хозяйский сын заметил:
- Это по наущению Афарры король не приносит вассальной клятвы.
Тут языки у всех развязались, люди стали Арфарру поносить, как
могли, потому что было за что.
Надо сказать, что всю эту ругань чужеземцы слушали, прямо-таки
разинув рот... Но мы ее пересказывать не беремся, да и
невозможно. Ведь даже о битве у Рачьей реки можно сложить песню,
хотя бы и хулительную. А как сложить песню о том, как
Арфарра-советник учредил при дворе новые должности, насажал туда
простолюдинов, а старых титулов хоть и не отменил, но превратил
в пустое место?
Шардаш Кривой Сучок даже так разошелся, что заявил:
- В конце концов, Кречеты не виноваты, что крестьяне молятся
ржаному корольку, - однако понял, что сказал совсем не то,
сконфузился и сунул палец в рот.
И вот, когда все наругались и перепились, встал Шодом Опоссум,
хозяин, и сказал:
- Я так думаю, что если король хочет иметь верных воинов, по
обычаю, то и сам должен обычаи соблюдать. И уж если мы все тут
собрались, и те, кто будет на Весеннем Совете, и те, кто не
будет, - нам надо составить грамоту, и сказать в этой грамоте:
если король не принесет Кречетам вассальной клятвы - то и мы ему
ничем не обязаны.
И если король принесет вассальную клятву - это значит, что он
уважает обычаи королевства и свободу сеньоров, а если нет - то
тогда сеньорам придется самим защищать свою свободу, и, клянусь
божьим зобом, мы ее защитим, ибо свобода - эта такая штука,
которая слаще, чем перепелка в шафранном соусе и девственница в
брачную ночь!
Все были пьяны, составили грамоту и подписали.
Впоследствии, как только советник Арфарра узнал о пире, он
кинулся доказывать королю, что это Марбод Кукушонок сговорился
насчет грамоты с Опоссумом и подзуживал остальных. Но король
только рассмеялся и заявил, что советник вечно считает: раз
что-то произошло, значит, кто-то это замышлял.
Поскольку, однако, ничего случайного в мире не бывает, то и
выходит, что пир сглазили чужестранцы.
Потому что бывает, что пир кончается поединком или кровной
местью. Бывает также, что кто-то повздорит с королем и убьет его
людей, а Шемка Алома, прадеда нынешнего короля, за обиду
подстерег и убил на охоте Каш Одноглазка. Бывает, что кто-то не
повинуется королю и поэтому не едет на Весенний Совет: для
отсутствующих решения совета как бы не обязательны.
Но чтобы благородные люди собрались и уговорились явиться на
совет для неповиновения, да еще бумажку какую-то подписали,
словно судейские крючки, - такого никто не помнит, и сколько же
бед должно из таких вещей выйти!

* * *

Утром следующего дня, весьма благоприятного для начала
путешествий, чужеземцы, снабженные письмом к господину Даттаму,
отплыли в королевский город Ламассу. Сорок четыре дня оставалось
до весенней ярмарки, и шестьдесят два - до Весеннего Совета.
Погадали на прощанье, и прутья легли так, что лучше бы, право,
не гадать. Шодом Опоссум спросил у чужеземца, как ему вчерашний
пир?
Ванвейлен сказал:
- Я был очень удивлен. Я думал - у вас ничего не происходит, и
нет такого человека, который осмелится все исправить.
Таннах Желтоглазый удивился:
- Как ничего не происходит? Вон - дочь у хозяина выросла, вон -
новый флигель построили. А вы надолго собираетесь оставаться в
Ламассе?
- Нет, - сказал Ванвейлен, - я постаюсь убраться из нее до этого
вашего Весеннего Совета, так как сдается мне, что не все,
приехавшие на Весенний Совет, оттуда уедут.
А прутья у шамана легли скверно потому, что Марбод Кукушонок не
пришел прощаться с чужеземцем и подарок его вернул. Сказал:
- За позавчерашнее оскорбление я с него ничего не возьму, потому
что мало чести убивать человека, который так дерется. Однако,
сдается мне, пути наши еще встретятся, и, клянусь божьим зобом,
я сыграю с ним не в "сто полей", а в игру свободных людей.
Все нашли, что Марбод Кукушонок говорил так с досады. Потому что
Ванвейлен дрался не так плохо и даже делал "летящую ящерицу". А
из лука стрелял совсем хорошо, если не считать того, что
подстрелил однажды зайца в ста шагах. А в зайцев стрелять
гнусно, потому что заяц - это крестьянская еда, а охота -
господское искусство.

* * *

Марбод глядел со скал, как отплывает корабль с птичьим лицом и
настланными друг на дружку ребрами. Ни один колдун, даже
чужеземный, не захотел иметь дела с Арфаррой. Почему? Или есть в
этом проклятом кащее что-то, кроме колдовства, и интриг, и
неподаренного коня?
Какими зельями он завораживает смердов, что они бегут в Ламассу,
какими заклинаниями заморочил он короля, что тот поднимается
против знати?
Дунул порыв сильного ветра, Марбод покрепче закутался в плащ, -
Марбоду показалось, что это черная тень, шпион Арфарры,
пролетела, спеша, с рассказом о вчерашнем пире.
Марбод схватил лук и выстрелил: черная тень пискнула, сгинула в
море.
Ну, береги перышки, советник Арфарра!

Глава ЧЕТВЕРТАЯ, в которой рассказывается о том, как послушник
Неревен рассердил бога в желтой парчовой куртке.

А теперь мы покинем Золотой Улей и больше туда не вернемся, а
расскажем о том, что происходило в королевском городе Ламассе.
Не спутайте, однако: королевский город - это не столица, а
город, чьи вольности подтверждены королем. А столицы в
королевстве не было вообще, двор жил в замках и ездил по всей
стране, так что нельзя было даже начертить правильную карту,
непонятно, где у карты центр.

Утро в час малого прилива было хмурым.
За окном шел дождь, и в комнате тоже шел дождь: это капали
секунды в водяных часах.
Водяные часы - вещь удобная для "ста полей". Играли двое -
королевский побратим Даттам и королевский советник Арфарра, а
часы были двойные, - розовая пирамидка отмечала время Даттама, а
синяя - время Арфарры.
Высоко над головой советника, на спинке его кресла, сидела белая
мангуста, а в углу, на циновке, занимался рукодельем его
послушник Неревен.
Господин Даттам зябко потер руки, переставил фигурку и сказал:
- Сад.
Арфарра склонился над доской, и мангуста недовольно заурчала и
спрыгнула со спинки кресла на игровой столик.
Господин Даттам рассказывал неторопливо о скандале, свидетелем
которого стал вчера в городской ратуше один из храмовых
экономов. Скандал устроили торговцы, приведшие корабль из
Западной Земли. Городские магистраты очень удивились, потому что
привыкли считать Западную Землю скверной выдумкой. Но быстро
оправились, учуяли конкурента, осмотрели товар и назначили такую
низкую цену, что даже зяблик, и тот бы возмутился, а торговцы
подняли жуткий хай.
Им на это: "Жалуйтесь королю".
А они: "На что нам король? Нам барыш нужен. Не будем с вами
торговать, и все. Мы в стране Великого Света за свои товары в
пятьдесят раз больше выручим..."
Королевский советник внимательно разглядывал доску. О торговом
скандале он не знал, зато знал о пире у Шодома Опоссума и о том,
с кем Марбод Кукушонок лазил в подземный храм.
После этого - была ссора. Белого Кречета назвали наемником при
торговцах - демонстративно и беспричинно. Арфарра-советник не
любил демонстративных и беспричинных ссор. Бойся друзей, бойся
начальства, но более всего бойся беспричинных ссор, ибо
беспричинные ссоры происходят по предварительному сговору.
Каков, однако, наглец Марбод! Знатный бандит отыскал себе
дикаря-колдуна и думает, что дикарь этот может совладать со
знаниями Храма!
- Да, - сказал рассеянно советник, - городские цеха только и
знают, что охранять свою монополию. Сначала жгут у чужаков
мастерские, а потому удивляются, отчего в империи ткани лучшего
качества. Петицию вон недавно подали: мол, имперские шелка так
заколдованы, что перетяжек на них не видно, запретите их
ввозить...
- Да, - так же рассеянно сказал Даттам, которому упоминание об
этой петиции было чрезвычайно неприятно, потому что он ввозил в
королевство все шелка, кроме тех, которые ввозились
контрабандой, и даже некоторую часть последних, - Так я их решил
взять в империю с собой... Вопрос о монополии мы уладим. Сегодня
обещали явиться, расспросить о договоре.
Арфарра-советник завозился в кресле, накинул поверх шелкового
монашеского паллия меховую накидку, потом щелкнул пальцами:
- Неревен!
Из угла по знаку выбрался послушник Арфарры, поспешил к камину.
Неревену, послушнику Арфарры, было не больше семнадцати. Он был
как-то недокормлен и хрупок, как фигурка на фарфоровых чайниках,
расписанных травяным письмом. На нем был грубый синий балахон
послушника, и на тонком запястье - железное кольцо ученика.
Мальчик покончил с дровами, собрал разноцветные клубки и
коклюшки и пересел с рукодельем поближе к огню, прямо под
тяжелое, обшитое желтой бахромой знамя бога Шакуника. От огня
ему теплей не стало: камин грел комнату не больше, чем солнце на
знамени.
Мальчик огляделся. Учитель Арфарра перестроил уже половину
королевского дворца, господин Даттам, однако, поселился в
неперестроенном крыле. Он ничего не менял, только на второй
уровень вместо квадратной лестницы велел поставить винтовую,
потому что варвары сильно мочились по углам.
Роспись на стенах была варварская, о времени, когда люди помрут,
а боги, заскучав, вернутся на небо. Очень глупо, потому что
земля и небо - как дом и крыша дома, и ясно, что крышу прежде
дома не строят и если земля обвалится, то и небо не уцелеет.
Роспись, однако, облупилась и пошла складками, как кожа старой
женщины, в золоченых окнах - слюдяные бельма, на мраморном полу
- солома для тепла. Пахло запахами, тяжелыми для человека
ойкумены - нежилой плесенью, разрушенной канализацией и близким
морем.
Неревен щурился, набирая петлю за петлей озябшими пальцами,
косил глазами на окно.
Триста лет назад, когда королевский дворец был управой
наместника, окон в нем было триста пятьдесят восемь, по числу
дней в году, стекла в окнах были большие и прозрачные.
Варварам, однако, нужны были не окна, чтобы смотреть, а бойницы,
чтобы стрелять. Они заложили окна камнем, укрепили в них
решетки. Потом куда-то пропали стекольщики, и варвары стали
вставлять в решетки вместо больших стекол маленькие и цветные.
Свет померк и рассыпался на части, словно в призме в кабинете
учителя.
Время тоже рассыпалось. А стертые рисунки на стене были как
заброшенный сад за стеной: прогалина в мироздании, пустое место,
опасное место. Через них-то в комнату и просачивалась вся
нечисть: души военных чиновников, убитых при штурме, души
лукавых засеченных рабов, души непокорных вассалов, зарубленных
во дворце, и может быть, душа самого Ирвена Ятуна, последнего
короля из рода Белых Кречетов, который считал, что лучше
слушаться бога, нежели вассалов, сердилась и прыгала в очаге, -
почему-то он не грел.
Неревен прислушивался к разговору между учителем и господином
Даттамом.
Господин Даттам явился в Ламассу неделю назад с караваном и, как
королевский побратим, расположился во дворце, дожидаясь короля.
А учитель прибыл в королевский город только сегодня утром,
вперед короля, чтоб подготовить дворец к очистительной церемонии
и прогнать нечисть и сырость.
Господин Даттам был самым богатым человеком королевства, а,
может, и всей ойкумены. Господин Арфарра стал самым влиятельным
человеком королевства.
Они знали друг друга двадцать лет, подружились в столичном
лицее, и друг другу были обязаны жизнью. Много перемен произошло
в королевстве с тех пор, как Арфарра стал королевским чародеем.
Много перемен, говорят, происходит в империи, откуда приехал
Даттам, умирает старый государь, наследник и государыня
недовольны друг другом... Друзьям говорить и говорить, а они
молчат и играют в "сто полей". Ох, как скверно! Ну при чем тут
заморские торговцы? Хорошо, если эти двое не доверяют друг
другу... А если Неревену?
Золотые искры от камина прыгали в больших кошачьих глазах
Неревена, озябшие пальцы перебирали спицы.
Холодно.
Ой как холодно!
Страны за пределами ойкумены всегда хиреют от холода или жары,
без благой государевой силы. Когда страна аломов была Горным
Варнарайном, это был край винограда и оливок. А теперь растут
ячмень и пшеница среди вырубленных оливковых плантаций. Лохматые
козлы и собаки помыкают стрижеными баранами, нечесаные рабы
помыкают собаками, а нестриженые бароны помыкают нечесаными
рабами.
Неревен тоже не стриг волос: но это потому, что человек за
пределами ойкумены не должен ни стричься, ни умащаться, если
хочет вернуться живым, а борода у Неревена еще не росла.
Неревен вздохнул и поглядел на людей за яшмовым столиком.
Холодное, усталое лицо Арфарры было тщательно выбрито, так что
можно пересчитать каждую морщинку у рта. Зеленый монашеский
паллий, простой, безо всякого шитья, однако столь тонкий, что
можно было разглядеть под ним завитки кольчуги. Пальцы длинные,
холеные, на среднем пальце яшмовый перстень-печать, похожий на
третий глаз: Боги чародею не указ.
Но господин Даттам!
Борода короткая, как у знатного варвара, волосы в золотой сетке,
пятицветный кафтан, шитый золотом в прикреп, конные сапоги выше
колен: не подданный империи, а вассал короля. Он и ведет себя за
чертой ойкумены, как варвар. "Как свободный человек",
по-здешнему.
И хотя глаза у обоих называются золотыми, очень удачливые глаза
по здешним приметам, видно, что глаза все-таки разные: у Арфарры
глаза, как у мангусты, с яшмовыми прожилками, а вот у Даттама,
действительно, - золото.
Даттам, однако, не чародей - Даттам вор и бунтовщик, а теперь и
того хуже - торговец.
Даттам шевельнулся над доской.
Левый купец его завладел седьмым зеленым полем. Ах, нет! Пешка
учителя побывала там раньше. Стало быть, не завладел, а только
получил право пользования.
Купец - странная фигура: трижды за игру ходит вкривь. Да и "сто
полей", если призадуматься, странная игра. Говорят: в Небесном
Городе зал приемов зовется "сто полей". Говорят: игре две тысячи
лет, и принес ее с рисом и с тремя таблицами сам государь
Иршахчан. А как, если подумать, мог государь Иршахчан принести
игру с купцами, если он отменил "твое" и "мое"?
И еще при государе Меенуне купцов и торговцев не было, все в
деревне говорили, что они завелись в Варнарайне только после
восстания Белых Кузнецов, двенадцать лет назад.
Арфарра-советник перевернул одну из фигурок и нажал на планку в
водяных часах.
Синяя пирамидка перестала плакать, а розовая, наоборот,
заплакала. По уровням воды было видно, что Даттам играет гораздо
быстрее, чем королевский советник, а по доске было видно, что
Даттам играет, не давая себе труда подумать.
Тут мангуста насторожила уши и обернулась к окошку: где-то в
перестроенных покоях началась суета. Арфарра сделал знак
Неревену, тот поднялся и побежал анфиладой пустых залов.
Король действительно въезжал во двор с верными, дамами и
горожанами. Дождь перестал, как и предсказывал учитель, едва
показался король, с крыши уже кто-то сбрасывал зерно, солнце
плясало на копейных значках и боевых веерах.
Кафтан на короле был белого государева цвета, однако намок под
дождем, и под ним проступил бордовый лакированный панцирь. Дамы
королевской свиты, распаренные и крепко сбитые, били сапогами по
конским ребрам, а мечи за спинами верных вовсе не походили на
церемониальные.
Ах! Разве можно сравнить это с Государевым Дворцом! Государев
Дворец - весь под серебряной сеткой, дождь над ним не идет, и по
слову государя цветы склоняют свои головки, и звери приводят к
нему своих детенышей!
И Неревену на мгновение представилось, как в Зале Ста Полей
государь кивает ему головой и жалует чиновничий кафтан, и
Неревен покидает залу, пятится, пятится, потому что
поворачиваться к государю спиной нельзя, - и идет от одной
дворцовой управы к другой в платье, украшенном изображением
единорога и феникса...
Тут грязь из-под чьих-то копыт облепила его с головы до ног, а
всадник сказал:
- Простите.
Неревен удивился, что всадник извиняется, забрызгав пешего,
поднял голову и увидел, что владелец голоса сидит на лошади, как
мешок с рисом. Неревен спросил по-вейски:
- Вы - веец?
Незнакомец задергал узду, понапрасну мучая коня, чтобы тот стоял
на месте.
- Нет, - сказал он. - Наш корабль, - тут он запнулся, ища слово,
- пришел из-за моря.
По-вейски человек говорил так же скверно, как по-аломски.
Тут король Варай Алом заметил послушника и закричал на весь
двор, чтоб тот известил хозяина. "Не хозяина, а учителя", -
обиделся Неревен. Поклонился, однако, отошел, пятясь и побежал
обратно через сырые покои.
Вслед засмеялись, потому что перед королями не то что пятясь не
ходили, - короли во весь двор кричали, - однако Неревен ничего
не мог с собой поделать.

На обратном пути, убедившись, что крыло пустынно, а учитель и
Даттам сидят в гостиной, Неревен прикрыл дверь в спальню Даттама
и принялся ее обыскивать.
Неревен осмотрел ступеньки лестниц, пощупал за коврами, а потом
завозился с замком у большого ларя. Ларь стерегла птица Цок.
Чтобы она стерегла его целиком, резчик растянул крылья
прямоугольником, голову и хвост завернул на брюшко, а когти и
перья усеял десятками глаз. Поэтому-то Неревен и не боялся
варварских богов на ларях: по рисунку было видно, что не бог -
повелитель ларя, а ларь - владелец бога, ишь, растянули, как на
дыбе.
Крышка подалась и растворилась, Неревен стал перебирать
содержимое, потом насторожился.
Ага! Только варвары так шумно ходят по каменным полам. Неревен
выскользнул из комнаты и изогнулся у косяка.
В дверях показался давешний торговец из-за моря с товарищем.
Одеты оба были очень богато. Первый, главный, был широк в
плечах, узок в поясе, белокурый, нос прямой, глаза серые, вид
надменный, потому что расстояние между верхней губой и носом
чуть великовато, больше примет нет.
Второй был помельче, чуть сутуловат, рыжий, нос с горбинкой,
губы углами вниз, как у людей мягких и суеверных. Для двух
соплеменников они были решительно непохожи друг на друга. В
лицах их, однако, одинаково недоставало ни решительности горца,
ни воспитанности вейца. Белокурый огляделся, ступил к стене и
воткнул что-то в розовый пух ковра.
Неревен осклабился. Он внезапно понял, отчего Даттам не к месту
просил за чужеземцев: у них был приворотный амулет! Точно, -
ходили уже слухи на рынке, что эти люди заядлые колдуны!
Неревен, улыбаясь, показался в проеме. Варвар отскочил от ковра,
будто обварившись кипятком, виновато глянул в глаза.
- Вот, господин Даттам звал нас к полудню... - повертел головой
и добавил: - Глупое строение. Всякая комната - проходная,
никакого понятия о личном уединении. Немудрено, что король от
замка по всей стране бегает.
Неревен, склонив голову набок, очень странно смотрел на
торговца.
- Это не замок, - сказал Неревен, - а управа. Его строили для
наместника провинции, когда страна была частью ойкумены. А когда
король Ятун брал город, он поклялся, что не оставит в нем ни
одной живой мангусты. Дом наместника они сожгли, а управу
оставили, приняв ее за храм и испугавшись гнева богов.
Белая мангуста вышла из-под занавесей и уставилась на
незнакомцев. Усики у розового носа вздрогнули, короткий толстый
хвост часто застучал по полу.
Рыжий варвар в испуге отступил. Варвары видали, как мангуста
всюду ходит с Арфаррой, и считали, что она-то и есть его бог.
Неревен знал, что это не так: бог был один, а мангуст у Арфарры
было две. И сейчас одна сидела в храме, а другая была с Арфаррой
во дворце.
Мангуста подняла на Неревена желтые прозрачные глаза.
- Жителю ойкумены, - прочитал Неревен в глазах мангусты, - плохо
жить в казенных анфиладах, он тоскует без своего угла. Но какое
понятие об уединении имеют варвары? И еще - какой варвар скажет:
"к полдню"? Он скажет: "когда солнце будет плавать над головой",
а придет, когда солнце утонет.
И Неревен мысленно связал в уме первую петельку...

* * *

Мангуста пошла в соседний зал, и Неревен повел заморских гостей
за ней. Там он усадил их и велел ждать, пока вернется.
- Как вас представить? - спросил он.
- Сайлас Бредшо, - сказал рыжий.
- Клайд Ванвейлен, - сказал белокурый.
Имена длинные - родовые имена. И ни титулов, ни должностей. Одно
слово - торговцы.
Неревен вернулся в спальню и снова занялся ларями. Он искал
письма, которые Даттам получил сегодня утром от Оско Стрепета.
Стрепеты шли пятыми в золотых списках знати, земли графа
обнимали весь северо-восток. Даттам получил письмо и стал
рассказывать, что должен ехать к графу.
Это как понять? Явился к Весеннему Совету, а теперь бежит от
греха подальше? И, стало быть, сам граф не хочет быть на совете?

Поставцы были пусты, а в ларе-подголовнике Неревен нашарил лишь
сборник математических притч.
Послушник поднял глаза. Справа от кровати была ниша, а в нише
стоял мраморный Бужва, страшный бог правосудия и пыток,
покровитель сыщиков и шпионов. Неревен прищурился, и острые его
глаза вдруг заметили крошечную и слишком ровную трещину за ухом
великого бога: тайник!
Вскрыть? Бога?! Этого бога?!
На душе стало страшно, но Неревен вспомнил: учитель велит
мыслить логически. Бужва - бог ойкумены. Боги ойкумены извинят
все, совершенное на благо ойкумены. Следовательно, бог обысков и
пыток должен извинить, если Неревен его обыщет.
Неревен поддел ногтем ухо бога, - оно отошло в сторону, обнажив
латунный квадрат с дырочкой для ключа. Неревен выбрал из кармана
подходящую отмычку, - и через минуту голова Бужвы откинулась,
как крышка ларя. Неревен запустил руку внутрь и тут же выдернул
ее. В ладони лежало две монеты-ишевика в спутанной паутине, а по
рукаву бежал паук. Оскорбленный бог убегал из самого себя, а
святотатство было напрасным. Ничего в этот тайник Даттам не
клал, и владелец монет, умер, небось, при штурме города, не
успев забрать из тайника последнюю взятку!
Неревен сглотнул и впервые в жизни глянул вблизи в золотой лик
государя Ишевика. Круглая монета, квадратная дырочка: квадратура
круга! Голова закружилась. Соблазн и проклятье! В империи за эти
монеты бог в парчовой куртке ссылает людей в каменоломни, а сам,
- сам хранит их в зобу!
В гостиной снова послышались голоса - кто-то разыскивал Арфарру.
Неревен выгреб из утробы страшного бога еще пять ишевиков и
заторопился.
Как не прыгали, однако, мысли у него в голове, - он не забыл,
проходя мимо розового ковра, нашарить и сунуть в рукав
приворотный амулет чужестранцев.

* * *

Неревен покинул комнату, и Даттам спросил:
- Зачем вы разорили город Кадум?
Королевский советник скривился.
- Это подвиг графа Ная, а не мой. Об этом знают даже
мальчики-стремянные.
- Мальчики-стремянные знают, что Небесный Океан стоит на четырех
опорах, и вы, кстати, не торопитесь их разубеждать. Граф -
просто глупец, которого вы дергаете за ниточки его глупости.
- Я поступаю так, как выгодно храму. Кадум мешал нашей торговле.

Даттам внимательно смотрел на собеседника.
- Человек стремится к выгоде, - сказал Даттам, - и здешний мир
устроен так, что сеньоры искали выгоды на войне. Они строили
замки, копали рвы и грабили торговцев на дорогах и перевозах.
Они хватали тех, кого считали имущими, коптили мужчин над очагом
и поджаривали в масле, и жгли тряпье, привязанное к пальцам их
жен. А теперь, - не в последнюю очередь благодаря мне, выгодно
стало строить города, а не замки... И сеньоры понимают: либо
прибыль с войны, либо сбор от ярмарки. А вы навязываете им
войну. Какая же торговля при войне? Где ж тут выгода храма? Вы,
господин Арфарра, разорили Кадум и убили двух зайцев: уничтожили
город, независимый от короля, и выставили на посмешище графа
Ная.
Господин Арфарра передвинул пешку на золотое поле, перевернул
водяные часы. Время потекло вспять.
- Ваш ход, - улыбаясь, указал он.
Даттам потерял интерес к игре.
- Сдаюсь, - махнул он рукой. - Вы слишком хорошо играете в сто
полей. Это-то и опасно.
Арфарра ежился от холода и кутался в плащ, маленький по
сравнению с громовой птицей на спинке кресла. Птица глядела на
мир холодными глазами золотой яшмы, и глаза Арфарры были такими
же.
- Сто полей, - продолжал Даттам, - это игра империи, игра
умников. А здесь, в стране аломов, играют в кости. Если род
Аманов за вас, то род Полосатой Иверры против. Шеввины за вас -
а Карнаки за ваших врагов.
Чем ближе вы к победе, тем больше сеньоров, встревоженных вашими
успехами, ополчается против вас. Чем чаще вы бросаете кости, тем
равнее количество черных и белых очков.
Арфарра улыбнулся.
- Вы, однако, ладите и с Шеввинами, и с Карнаками.
- Я - торговец, - сказал Даттам. - Товары, как женщины или
слова, - ими меняются и с врагами.
Арфарра расхохотался.
Глаза Даттама слегка сузились. Год назад опальный сановник
Арфарра не хохотал ему в лицо. Год назад он рад был стать
монахом и покинуть империю.
Год назад храм получил от торговли с Горным Варнарайном шесть
миллионов. А в этом году вся страна готовится к войне, сеньоры
собирают дружины, дружины хотят подарков... Только на переправах
и перевозах Даттам раздал двадцать три меры золота самозваным
защитникам каравана, чтобы те не превратились в благородных
разбойников... И ведь скажут же, скажут: "Это ваш был совет -
исполнить просьбу короля, приставить к королю советника из
храма? Это ваш был совет - упросить господина экзарха оставить
Арфарру в живых? За сколько тогда господин экзарх согласился
пощадить своего верного друга? За все доходы с Верхнелосских
гончарен?" А ведь вам и тогда говорили: не связывайтесь с
сумасшедшим.
- Кстати, о торговле, - улыбнулся Арфарра. - Король недоволен
поведением вашего помошника, отца Адрамета. Караван его вез из
империи оружие для короля, - и вот, когда караван прибыл,
оказалось, что отец Адрамет распродал половину этого оружия на
северо-востоке.
- Я входил в его резоны, - сказал Даттам, - на северо-востоке за
мечи давали вдвое - цена на оружие возросла.
- Именно этим король и недоволен, потому что он полагает, что
ему придется драться с теми, кому вы продали оружие.
Даттам поднял брови.
- Господин Арфарра, - сказал он, - если в этой стране будет
война, то виноваты в ней будут не торговцы оружием, а кое-кто
другой. Зачем вы рассорили Марбода Кукушонка с королем? Что это
за история с конем?
- Я? - сказал Арфарра - Я не ссорил Кукушонка ни с кем. Человек
из рода Белых Кречетов не нуждается в моих услугах, чтобы
поссорится с королем.
- Рад это слышать. В таком случае, вы не откажетесь исполнить
то, что я обещал Кукушонку, - примириться с ним на сегодняшней
церемонии. В обмен он возьмет назад эту хамскую петицию, на
которую он подбил знать в Золотом Улье.
- Нет, - сказал Арфарра.
- Нет, - переспросил Даттам, - нет! - и после этого вы еще
будете обвинять меня в торговле войной?
Арфарра сделал сделал следующий ход.
Даттам уже не обращал внимания на игру.
- Сто лет назад, - сказал Даттам, - последний король из рода
Ятунов пытался укрепить королевскую власть и через единство бога
добиться единства страны. Вам тоже хочется на съедение муренам?
Королевский советник молча улыбался Даттаму, не возражал и не
сердился.
- Зачем вы отстраиваете Ламассу? Это мешает моей торговле. Здесь
сильная коммуна. Городские цеха не любят конкурентов. Зато они
обожают диктаторов. Вы надеетесь, что горожане помогут изменить
вам правила игры в кости. Вы надеетесь уничтожить рыцарей руками
горожан, а с горожанами потом справитесь десятком законов.
- Вы что, полагаете, будто я стремлюсь к власти? - вежливо
справился Арфарра.
Даттам сощурился. "Ну что вы, - хотелось ему сказать. - Это
просто случайность, что те вассалы храма, что готовы были для
меня в ладонях жарить омлет, теперь жарят его для Арфарры".
- Гораздо хуже, - сказал Даттам, - вы стремитесь к общему благу.

Арфарра поджал губы, видимо недовольный цинизмом собеседника.
- И еще, - продолжал Даттам, - вы надеетесь на чудеса, не правда
ли? На то, что здешней суеверной публике покажется
чудесами...Вас давно бы зарезали, если б не помнили, что мертвый
колдун гораздо хуже живого. На собственном опыте могу вас
уверить: когда чудеса вмешиваются в политику, это кончается
мерзко. Вы думаете - король вам верит? Что ж. Вы ведь думали,
что экзарх Харсома вам тоже верит! Вам не надоело быть воском в
руках литейщика, чтобы вас выбрасывали, когда опока готова?
Арфарра молча кутался в плащ. На резных стенах рушилось
мироздание, и резьба тоже рушилась, боги тосковали и плакали, а
мечи и кони были по размеру втрое больше людей, потому что в
этой стране мечи и кони были настолько же важнее героев,
насколько герои - важнее богов.
- Хотите, я вам скажу, чего вы добьетесь? Король хочет одного -
натравить знать на храм, потому что у знати слишком много
вольностей, а у храма - слишком много денег. В этой стране
неизвестно, что такое гражданская жизнь, зато известно, что
такое гражданская война. После Весеннего Совета начнется
всеобщая резня, вас зарежут, и храм распотрошат, и я покамест не
вижу ни одной силы, способной резню предотвратить.
И тут Арфарра перестал улыбаться.
- Мне жаль, что вы ее не видите, - сказал Арфарра. - Но
вообще-то она называется народ.
- Не прикидываетесь, вы не на городской площади. Я знаю вас
двадцать лет! Я читал ваши школьные сочинения и ваш дурацкий
доклад, и я помню, что вы вытворяли после мятежа Белых Кузнецов.
Вам нет дела до народа, вы просто сумасшедший чиновник.
Арфарра помолчал и сказал:
- Все мы в молодости были глупцами. От чиновника во мне осталось
ровно то же, что в вас - от повстанца.
- Вы неправы, - сказал Даттам, - во мне кое-что осталось от
бунтовщика.
- Что же?
- Желание убивать своих противников.
- Почему же не прав? Именно это осталось во мне от чиновника.
Даттам молча, побледнев, смотрел на игровой столик. Время
вылилось из верхней чашки часов совершенно - высосал кто-то,
невидимый и жадный. Вдруг в дверь опять прошла мангуста, и за
стеною послышались веселые голоса, - король звал
Арфарру-советника. Арфарра засмеялся, - смех его заплясал в ушах
Даттама, дверь распахнулась, и тут Арфарра громко сказал, так,
чтобы слышали вошедшие:
- Подпишите вот эту бумагу, Даттам, и я помирюсь с Кукушонком на
сегодняшней церемонии.

* * *

Вместе с Арфаррой Даттам, невозмутимый и улыбающийся, отправился
поприветствовать короля. По дороге развернул украдкой бумагу:
бумага была довольно мелкая, - храм дарил гражданам жалкого
городишки, Ларры, свою монополию на тамошний скверный соляной
рудничок. Даттам так и думал. Арфарра никогда не устраивал
грандиозных процессов: как паук, он плел свою сеть из паутины
мелких уступок, которые, однако, доставляли много работы досужим
языкам, и устраивался так, чтобы извлечь выгоду из любого
поворота событий. Вот и сейчас. Многие знали, что Даттам пошел к
Арфарре просить за Кукушонка. Теперь, если он не подпишет эту
бумагу, все скажут, что проклятый торговец продал друга за
горсть привилегий, а если подпишет, все скажут, что Арфарра так
силен, что может отобрать у храма все, что заблагорассудится.
Даттам подумал и подписал бумагу, и Арфарра сказал: "Буду рад
увидеть Кукушонка на церемонии".

* * *

Попрощавшись с Арфаррой, Даттам вернулся в свою спальню, где
маялся молоденький монах. Монах подал Даттаму бумагу об убыли
товара: утоп тюк с шерстью, да бросилась в пропасть молодая
рабыня. Недоглядели.
- Возместишь из собственного кошелька, - сказал Даттам.
Лицо монашка посерело. Как из кошелька? Рядовые члены ордена не
имели ничего своего. Если возместит, - значит, имел, значит, -
украл у братьев?
- Но... - пискнул монашек.
Даттам молча, почти без замаха, ударил юношу. Тот повалился, как
пестрая птица, подбитая стрелой. Кровь изо рта испачкала дорогой
ковер.
Мальчишка!
Ничего! Пусть! Афарру бы так, - носом об стенку.

Через час Даттам, невозмутимый и улыбающийся, вернулся в свои
покои, где маялся чужеземец, Ванвейлен, - рыжий его товарищ
возмутился ожиданием и ушел.
Даттам внимательно оглядел белокурого и сероглазого чужеземца:
Ванвейлен с любопытством глазел по сторонам, видно, подавленный
невиданной красотой, - вон как настороженно озирается, на диван
сел, словно боится испачкать копытом - а потом зацепился
взглядом за столик для игры в "сто полей" - Даттам с Арфаррой не
окончили партию, и больше от столика не отцеплялся.
Даттам перебрал в уме все, что ему было известно об этом
человеке: Ванвейлен был человек удачно построенный, и характер у
него был, такой же видно, как его ни брось, упадет на четыре
лапы.
Этот Ванвейлен приплыл два месяца назад в южные районы с грузом
золота и повел себя как человек проницательный, но
самодовольный. Почуяв, как в этих местах делают деньги, тут же
навязался Марбоду в товарищи и приобрел изрядное-таки добро.
Добро это он сгрузил себе на корабль, а не сжег и не раздал
новым друзьям, отчего, конечно, дружинники Марбода на него
сильно обиделись, и именно их пьяным жалобам он был обязан
теперь своей нелестной репутацией торговца. И поделом! Даже
Даттам не мог позволить себе не раздавать подарков, хотя каждый
раз, когда он заглядывал в графу, где учитывал подарки, у него
болело сердце. Но что самое интересное, - как только Ванвейлен
понял, что Марбод не в чести у правительства и что в городе
Ламассе порядки не такие, как в глубинных поместьях - как он тут
же от Марбода отлепился...
Затем Ванвейлен, как деловой человек, отказался продавать меха и
золото здесь, в королевстве, и стал искать тропинки в империю, и
очень быстро понял, что без позволения Даттама он в империю не
проедет... Что ж! Можно и взять его в империю, - господин экзарх
будет доволен.
Было удивительно, что на западном берегу еще остались люди, -
вероятно, маленькие городские республички, судя по повадкам
этого Ванвейлена, - да-да именно такие республички обыкновенно
существуют в заброшенных и неразвитых местах. Жители их в
точности как Ванвейлен хвалят свою свободу, несмотря на вечные
свои выборы и перевороты, от которых совершенно иссякаяет всякая
стабильность в денежных делах и которые производят массу
изганников, только и думающих, как бы вернуться и изгнать
победителей. Как бы и этот Ванвейлен не был таким изгнаником...
Сероглазый варвар с любопытством приподнял фигурку, как дите -
мышь за хвостик.
- Хотите научиться?
- Да, - сказал Ванвейлен, - как я понимаю, - тут пять разрядов
фигур, и каждый сильнее предыдушего.
- Вовсе нет, - сказал Даттам, - полей сто, разрядов пять,
чиновник сильней крестьянина, торговец сильней чиновника, воин
сильней торговца, Золотое Дерево сильнее всех, а крестьянин
сильней Золотого Дерева. Золотое дерево еще называют
Императором.
- А где второй император? - немедленно спросил Ванвейлен.
Даттам даже изумился.
- Второй император? - переспросил веец, - но так не бывает,
чтобы на одной доске были два императора. Император один и стоит
в центре доски, а ваше дело, - захватить его своими фигурами и
проследить, чтобы этого не сделал противник. Да, - вот еще
видите, у фигурок по два лица, спереди воин, а сзади чиновник.
Если вы переворачиваете фигурку задом наперед, вы ее превращаете
из воина в чиновника, но это тоже считается за ход. Вот и все,
пожалуй, правила.
Сели играть, и через час Даттам сказал:
- Ого, да из вас будет толк!
На третей партии Даттам зевнул двух крестьян. А Ванвейлен вынул
из-за пазухи и положил на стол крупный, плохо ограненый розовый
камень. Это был осколок линзы оптического генератора, а линза
была сделана из искусственного циркония.
- Ставлю этот камень, - сказал Ванвейлен, - что следующую партию
я выиграю. - Сколько такой камень у вас стоит?
Даттам улыбнулся и сказал:
- Однако, не очень дорого, - и положил рядом с камнем кольцо из
желтого камня гелиодора.
Ванвейлен осклабился.
Даттам выиграл партию и положил камень в карман.
- Так сколько я за такой камень выручу в империи?
- Если знать нужных людей, - осторожно сказал Даттам, - можно
выручить сотню золотых государей,- а нет - так и задаром будешь
рад избавиться.
- Я и задаром не отдам и за сто ишевиков - посмотрю, - сказал
Ванвейлен, выяснивший еще вчера, что изумруд такой величины
стоит в пять раз дороже.
Даттам помолчал.
- Я пересек море не для того, чтобы струсить перед горами, хотя
бы и очень высокими. Я намерен везти свои товары в империю, и
мне сказали, что вы могли бы мне помочь.
- Это довольно сложно, - сказал Даттам. - Империя -
цивилизованное государство, в отличие от здешних мест, а
цивилизованные государства не очень любят торговцев.
Ванвейлен хотел сказать, что меньше, чем тут, торговцев нигде не
любят, но промолчал, ожидая, что будет дальше.
- Существуют старые законы и новые обычаи, - продолжал Даттам, -
которые делают вашу поездку совершенно безнадежной.
Во-первых, по-законам выходит, что все люди в мире - подданные
империи, а за пределами империи обитают лишь оборотни, варвары и
покойники, которые суть три разновидности нечисти. А с нечистью
сами знаете, какое обращение. Внешняя торговля в ойкумене
запрещена, и все чужеземные торговцы считаются шпионами.
Во-вторых, без подорожных по ойкумене не ходят, и купить их
неизвестному человеку труднее, чем утиную икру. В-третьих,
золотом на рынке не торгуют - это вам не капуста. Кто-то должен
вам указать на богатых людей...
- А сами мы не разберем, кто богат, а кто беден?
- Это будет труднее, чем свить веревку из песка, - сказал
Даттам, - потому что самый богатый человек, которого я знаю,
живет в доме, удивительно напоминающем собачью будку, и он не
доверяет незнакомым людям по той же самой причине, по которой он
живет в собачьей конуре. Есть такой закон - о высоте балок и
количестве блюд в частных домах, и высокие балки бывают только в
домах чиновников.
- А чиновники - не богатые люди?
- Иногда - очень. Поскольку они больше отбирают, чем покупают.
- Это не называется цивилизованным государством, - это
называется уголовники вместо властей.
Даттам от изумления чуть не выронил фигурку. "Забавно, - подумал
он, - в первый раз вижу варваров, которые не восхищены
империей".
- Ну что вы, - сказал он вслух. - Наши власти справедливы,
законы нерушимы, а пограничные заставы - надежны. И каждый
обязан, к примеру, на этих заставах свой товар сдавать
государству. Не сдал - по закону выходит, что ты его украл.
- А если мы его сдадим?
- Тогда чиновник заберет предъявленное, оформит вас лазутчиками
и забьет палками на месте. А золото возьмет себе.
Ванвейлен засмеялся и положил руку на меч.
- Пусть попробует.
- Не советую вам ходить по ойкумене с мечом на поясе... С тех
пор, как государь Меенун искоренил войско, частным людям
запрещено носить оружие.
- А если ваши хорошие люди тоже решат нами попользоваться?
Даттам усмехнулся:
- Это только чиновник получит там больше, чем отнимет. Мне не на
один раз нужно ваше золото, вам не на один раз нужны ваши
товары. Ваши меха выделаны не лучше, чем меха Одона и Сукко,
через которые вы плыли. Ваши камни огранены хуже, чем они
гранились четыре века назад в империи. Вы не привыкли к хорошим
украшениям и тонким тканям. Вас стесняют ковры и гобелены,
раздражает запах благовоний и поражает работа наших
ремесленников.
Даттам сделал паузу и добавил:
- И так как только храм имеет право ввозить золото в империю, то
я советую вам либо продать золото здесь, либо заключить с нами
договор на продажу. Если, кончено, вы тот, за кого вы себя
выдаете.
У Ванвелена нехорошо стукнуло в сердце, и он выронил фигурку.
- Что значит, - не тот, за кого я себя выдаю?
- Ходят слухи, - сказал Даттам, - что вы сбежали из родного
города, и что вы непрочь вернуться туда с оружием в руках.
Согласитесь, когда выбираешь союзников, которые тебя водворят
обратно, лучше выбирать союзников далеких, а не близких, потому
что слишком близкие союзники сожрут тебя с потрохами. В этом
смысла вам правильней просить помощи у экзарха Харсомы, чем у
здешнего короля.
- Хорошо, - сказал Ванвейлен, - положим, я соглашусь ехать с
вами. У вас есть проект соглашения?
Даттам был поражен. Он не помнил чиновника или горожанина,
который бы с первой встречи заводил разговор о торговом
договоре, а не о дружбе.
- Я его сейчас напишу, - сказал Даттам.
Он подсел к столику и довольно быстро написал договор об обычном
торговом поручительстве: Ванвейлен и его товарищи поручали храму
Шакуника отвести принадлежащие им товары в империю, и так как
капитал данного предприятия вносили одни чужеземцы, им
полагалась половина прибыли, будет таковая случится, а храму -
другая половина.
- Ну и аппетиты у вас, господин Даттам! - изумился Ванвейлен,
вникнув в написанное, - пятьдесят процентов за транспортные
расходы!
- Транспорт вы нанимаете сами, - возразил Даттам, - пятьдесят
процентов за то, что золото оформлено как принадлежащее храму.
Это наилучший и единственный вариант, господин Ванвейлен.
- Есть еще контрабандисты.
- Здешние контрабандисты, - глупые и маленькие люди, господин
Ванвейлен. Вы слыхали о печальной истории некоего Шадды? Он
пробирался в империю с мешочком, набитым изумрудами.
Крестьяне-контрабандисты, которым он доверился, убили его. Вы
думаете, ради камней? Они даже не знали, что такое изумруды и
выкинули мешочек в пропасть. Они убили его ради мяса и продали
его в горной харчевне на пирожки.
- Хорошо, - сказал Ванвейлен, поднимаясь и заграбастывая бумагу,
- если вы не возражаете, я пойду с этой бумагой к нотариусу, и
как только я узнаю, что это единственный вариант, я тут же ее
подпишу.
И Ванвейлен поднялся, прощаясь.
- Друзья не расстаются без подарка, - улыбаясь, промолвил
Даттам. Мне бы хотелось, чтоб у вас осталась память об этой
встрече и об искусстве наших ремесленников.
С этими словами Даттам подошел к одному из поставцов и снял
оттуда красивую птичку, с гранатовыми глазками и брюшком из
синей эмали. Похожих птичек Ванвейлен уже видел при городских
храмах, так изображались гонцы пернатого Вея, и поэтому,
рассматривая залу, Ванвейлен не обратил внимания на крошечное
отверстие в брюшке.
Даттам поставил птичку на стол, рядом с водяными часами, завел
ее особым ключом. Птичка вдруг завертела головкой, распушила
медные крылышки и напоследок чирикнула.
Ванвейлен вытаращил глаза. Что в империи знают больше, чем в
королевстве, он это давно понял: но какого черта, если они
делают механические игрушки, они не могут сделать механические
часы?
- А, - начал он, смутился и замолчал.
- А что? - вежливо спросил Даттам.
- А это игрушка или бог? - выпалил Ванвейлен.
- Это - товар, - поклонился Даттам.
Даттаму показалось... Глупости! Где мог видеть варвар пружинные
часы?

* * *

Даттам проводил чужеземцев и поднялся но витой лестнице, мрачнее
тучи. Отогнул занавеску у окна и стал глядеть вниз. Внизу, во
дворе, начиналась очистительная церемония; били барабаны,
плясали девицы, Арфарра шел впереди с золотым треножником.
Даттам усмехнулся, потому, что в империи танцы вроде этих, на
церемониях, конечно, давно запрещены, как и мальчики для любви
при храмах, и такому человеку, как Арфарра, нелегко участвовать
в подобных вещах.
И вновь Даттама кольнула страшная ревность: год назад он был
самым влиятельным вейцем королевства. Теперь самым влиятельным
вейцем королевства была Арфарра.
Впрочем, Даттам оставался богатейшим человеком по эту сторону
гор. Размеры его состояния могли поразить кого угодно: одни
земли, принадлежавшие лично Даттаму (а не храму Шакуника)
занимали по крайней мере четверть земель Верхнего Варнарайна.
Сколько заводов, фабрик и полей являлись его собственностью в
империи, посчитать и вовсе было нельзя, ибо такие вещи считались
только на показательных процессах, когда искореняли богачей,
выпивших кровь народа и выевших его мозг. Но одно было
достоверно: Даттам получал гигантские прибыли, пользуясь
уникальной позицией человека, обладающего монопольным правом
торговли в обеих странах и разнице уровня цивилизаций. Железный
гвоздь, изготовленный в мастерских Даттама в империи, можно было
поменять в иных горных районах королевства на пять-шесть шкурок
соболя. А в империи шесть шкурок соболей из страны варваров были
достаточной взяткой чиновнику, который перепродавал Даттаму за
бесценок сто тысяч гвоздей. За штуку изготовленного в империи
шелка в королевстве можно было купить троих крепких рабов или
одну аломскую лошадь. Чистокровная аломская лошадь была
достаточным подарком первому министру империи. За такой подарок
первый министр империи мог даровать своему дорогому другу
Даттаму монополию на торговлю солью, скажем, в провинции Инисса.

Два года назад, чтобы облегчить расчеты между странами, Даттам
придумал употреблять вместо бумажных денег империи и золотых
монет королевства кожаные векселя - платежные поручительства
храма, подписанные его рукой. Иначе говоря, выпуская эти
кредитные билеты, Даттам выполнял роль центрального банка,
причем сразу для обоих правительств - провинции Варнарайн и
варварского королевства.
Кстати, это была единственная официально занимаемая им должность
в храме - начальник канцелярии платежей. Даттам мог занять и
любую другую, но зачем? Быть Даттамом и стать настоятелем -
какое падение!
Даттам обладал монополией на вывоз из империи шелка, железа,
пяти или шести сортов вина, пальмового масла, парчи, бархата и
бронзы. Он обладал монополией на ввоз в империю черепашьей
кости, меха песца, горностая, выдры, бобра, игл редкого
ежа-пуховика, возбуждающих мужскую силу, золота, изумрудов,
гелиодоров, оникса, соли, шерсти лам и овец. Так как контрабанда
была хронической приграничной болезнью, а всякие попытки придать
приграничным чиновникам большие полномочия для борьбы с ней лишь
увеличивали объемы взяток, которые требовали чиновники за
пропуск контрабанды, и никак не сказывались на объеме самой
контрабанды, Даттам вытребовал у экзарха право завести свою
собственную полицию с чрезвычайно широкими полномочиями.
Хотя полицейские отряды Даттама не раз и не два сжигали деревни
контрабандистов, вешая без разбору и взрослых, и детей, скептики
поговаривали, что отряды эти нерентабельны. В конце концов,
крестьяне промышляли мелочью, контрабандой соли или бобра, и им
просто некуда было сбыть золото или дорогую морскую черепаху...
Такие скептики утверждали, что Даттам не для борьбы с жалкими
торговцами солью держит в империи пять тысяч безукоризненно
вышколенных и полудиких всадников, которые представляют собой
огромную военную силу в стране, почти лишенной войска.
Но более того. Как дверь бывает заперта на один-единственный
замок, так и система, превращающая один железный гвоздь в
монополию на торговлю железом по всей Иниссе, была заперта на
одном-единственном человеке - Даттаме. Только Даттам обладал и
необходимыми знакомствами среди чиновников империи, и
необходимым весом среди знати гор. Только благодаря Даттаму
знатный сеньор мог погнать тычками своих крестьян за соболями,
дабы обменять эти варварские шкурки на штуку шелка из самой
империи, чтобы было чем хвастаться перед окрестными родами, -
Даттам приучил их восхищаться империей, это восхищение приносило
ему миллионы. Только от Даттама чиновник империи брал в подарок
красавицу-дикарку, - от другого он был побоялся подставы, а тут
знал, девица чистосортная, сам же Даттам со своих же варварских
земель себе же за долги продал.
За свои фантастические прибыли Даттаму приходилось платить. Он
не возражал, когда приходилось платить в столице - красивыми
девицами, чистопордными скакунами, иглами ежа-пуховика,
возбуждающими мужскую силу и дарующими бессмертие, золотом,
камнями, и прочей дребеденью.
Но экзарх Харсома, правитель Варнарайна и наследник империи, не
покупался за иглы ежа-пуховика. Человек, сумевший упечь в
монастырь законного сына государя, человек, заводивший друзей
только затем, чтобы дороже их продать, человек, которому Даттам
был обязан жизнью, только потому, что Харсоме в тот миг
оказалось прибыльней помиловать Даттама, чем повесить, - Харсома
был совершенно непонятен Даттаму. То виделся ему человек,
меняющий убеждения чаще, чем храмовая танцовщица - штанишки, не
стремящийся ни к чему, кроме собственной влатси, то виделся ему
фанатик, мечтающий о славе и единстве империи - разумеется, под
его, Харсомы, руковдством.
В конечном итоге, именно Харсома даровал частному лицу
беспрецедентные для империи (в которой не то что внешняя, но и
внутренняя торгволя была государстванной монополией) торговые
права. И сделано это было не за подарки, не за дружбу, - а
потому, что Харсома понимал: опутанная сетью торговых связей с
империей, ставшее ее сырьевым придатоком, - королевство
Варнарайн, как перезрелый плод, упадет в его руки и станет
частью империи. Империя вновь получит выход к Западному Морю. А
дикие и способные воины королевства превратятся в личную армию
Харсомы, которую можно будет бросить на завоевание столицы - или
новых земель, смотря по обстоятельствам.
Даттам не мог не видеть, что его торговая деятельность
волей-неволей кончится именно так, как хотел Харсома, - и это не
могло его радовать. Что, если королевство станет частью империи?
А это вряд ли было уже за горами, иные города уже сейчас слали
послов к Харсоме, с просьбой принять их в подданство, и Харсома
был очень недоволен, когда Даттам, якобы обознавшись, приказал
одного такого посла сварить в масле, как контрабандиста. Так
вот, стоило королевству стать частью империи, как те самые
шальные торговые прибыли, проистекавшие из разниц законов и
неизведанности путей, сводились - если не к нулю, то уж,
конечно, к величинам, которые не могли устроить Даттама.
Год назад наследник Харсома вздумал убить Арфарру, - тут ходили
разные слухи о причинах, и чаще всего говорили, что Харсома
хотел угодить государыне Касие, но Даттам знал, что это было не
совсем так. Просто бывший наместник Иниссы, со своим
феноменальным нюхом ищейки, собрал материалы, изобличающие
ближайшее окружение Харсомы в таких вещах, что даже у Даттама,
когда он познакомился с этими материалами, челюсть отвисла от
изумления, - и устроил Харсоме дикий скандал, с требованием
покарать негодяев. Харсома досье с благодарностью принял, но
избавиться предпочел не от негодяев, а от самого Арфарры.
Тогда Даттам помог Арфарре бежать, выпросил ему жизнь, - что
выпросил, купил, купил за доходы с верхнелосских гончарен, дурак
этакий - и утвердил при короле. Не за то, что Арфарра был ему
другом. Нет. Даттам рассчитывал: уж чего-чего, а воссоединения с
империей трижды преданный экзархом Арфарра не допустит.
И, действительно, какое-то время рассчеты Даттама оправдывались.
Оправдывались так точно, что Даттам, издалека, из империи,
упустил приход новой опасности, - со стороны самого Арфарры. Тот
стал строить города, прижимать знать, поощрять торговлю внутри
самого королевства, заводить городские армии, словом,
унифицировать страну.
А если к глухому горному селу мог добраться не только Даттам с
караваном, окруженным двумя сотнями вооруженных до зубов
всадников, но любой городской торговец на груженом муле, - это
означало, что ни в каком глухом селе за один железный гвоздь
больше не дадут шесть соболиных шкурок, спасибо, в городах тоже
кузницы есть, гвоздей навалом.
А если сеньоры больше не будут иметь право драть со своих
крепостных восемь кож, то это значит, в свою очередь, что им не
на что будет покупать роскошные шелка и парчу, привозимые
Даттамом.
А если в королевстве армии горожан заменят рыцарские дружины, то
это значит, что люди Даттама больше не смогут, следуя за
войском, скупать за бесценок награбленное, горожане сами знают,
что сколько стоит.
А если запретят продавать людей за долги, если отберут у хозяев
земель (а Даттам, как уже упоминалось, владел пятой частью
хороших земель королевства) - нет-нет, не земли, а право суда и
сбора налогов с земли, - а если городские цеха осмелеют до того,
чтобы жаловаться королю на Даттама, а если... а если.... черт,
тогда еще надо посмотреть, может, лучше этой земле быть под
экзархом Харсомой, чем под советником Арфаррой...
Да, Даттам и не представлял себе размеров бедствия издалека, но
тут, приехав в Ламассу и походив по улицам, живо сообразил, что
унификация королевства не меньше грозит его сверхприбылям, чем
присоединением королевства к империи.

* * *

Покинув Даттама, Ванвейлен прошел на наружную галлерею,
опоясывавшую здание на уровне второго этажа, сел на лавку с
вырезанной на ней сценой охоты на упыря, ноги положил на
каменный бортик балюстрады, и задумался.
Нельзя сказать, что Ванвейлен был так уж поражен разговором с
Даттамом, потому что он уже два дня был в городе и кое-что
слышал об империи, - но подавлен он был. Все свои планы он
строил на том, что за Голубыми Горами царит такая же
наразбериха, как в горных районах и заброшенных городах
Варнарайна, - и планы эти летели к черту. Ванвейлен теперь
понимал, что его подвело, - непростительное стремление здешних
сеньоров рассказывать мир по-своему и видеть даже в своих
противниках копию самих себя. Всякий заграничный чиновник
выходил у них "князь", и не то чтобы это делалось со злым
умыслом. Песня о молодом рыцаре Даттаме, который поссорился с
императором из-за прекрасной девы и воевал с ним два года и два
месяца, явно к настоящему Даттаму не имела отношения. Как бы не
обстояло все на самом деле, - Даттам попросту был неспособен
действовать так, как подобает герою песни, - в отличие, кстати,
от Марбода Кукушонка.
Однако в чем-то господин Даттам был Ванвейлену очень приятен,
потому что это был первый человек, встреченный им в этом мире,
который уважал Ванвейлена за сам факт наличия золота. Вот есть
золото - и все, значит, с Ванвейленом стоит разговаривать. А
слава, подвиги, и то, что Ванвейлен не мог непосредственно
похвастаться тем, что его бабка произошла от горного дракона, а
тетка по вечерам обращалась в летучую мышь, - все это не имело
значения.
Да, Бредшо был прав, они влипли с этим золотом. В этой стране
можно безнаказанно торговать свободой и талисманами, а в
империи, пожалуй, торговать нельзя ничем. Вот, например,
Западный Берег - ну какое государство в здравом уме покинет
собственные города... Значит - не в здравом уме.
Из-за поворота послышались шаги и голоса, - и на галлерею вышел,
человек в зеленом плаще монаха-шакуника, вокруг которого
теснилась вооруженная и разодетая свита.
Кто-то в свите остолбенело прыснул. Ванвейлен поспешно убрал
ноги с балюстрады, запоздало вспомнил, что, наверняка, даже
самые глупые варвары с собачьими головами не кладут ног на
балюстраду в королевском замке.
Перед Ванвейленом стоял высокий человек с усталым лицом и
глазами цвета расплавленного золота.
- Господин Ванвейлен? Буду рад видеть вас на сегодняшней
церемонии.
И Арфарра-советник, не задерживаясь, прошел дальше. Один из его
спутников, тощий монах с мечом на боку, оглянулся, взял
Ванвейлена за руки и прошептал:
- Вы не думайте, что это городской совет решил измываться наш
вашим товаром. Это господину Даттаму с самого начала захотелось,
чтобы вы продали товар храму. Даттам так живет: мир пусть будет
кашей, а я - ложкой. Вы Даттама берегитесь - с империей помимо
храма не торгуют, а Даттам разбойником был, разбойником и
остался...
- Что значит - разбойником?
- Мятежником и разбойником. Соблазнял крестьян заклинаниями и
чужим добром, обещал, что после их победы в империи не будет ни
богатых, ни бедных, а будут только избранные и неизбранные, и
что все избранные повесят неизбранных вверх ногами.
Ванвейлен вытаращил глаза. Это была новая деталь в биографии
удачливого стяжателя Даттама.
- А, - монах досадливо махнул рукой, - от иных деревень остался
только пепел в локоть толщиной, всех чиновников утопили, раздали
народу все, что им не принадлежало, уверяли, что если всем все
роздать, будет как раз поровну, - спрашивается, всем все
роздали, и пол-провинции перемерло с голоду...
Хрустнула стеклянная дверь, и на галлерее появился еще один
вооруженный монах. Стрелы в его колчане были белые с зеленым и
синим хвостиком, обозначая тем самым его принадлежность к свите
Даттама. Лицо ванвейленового собеседника слегка изменилось.
- Конечно, - сказал он задумчиво, - народ восстает не сам, а от
злодейства чиновников. Много ведь и справедливого было в
требованиях повстанцев, и не хотели они ничего, как возродить и
очистить древние законы государя Иршахчана.
Монах с зеленосиними стрелами взял собесединка Ванвейлена за
грудки и сказал:
- Ты не трожь Белых Кузнецов, соглядатай. Мы вам всем,
стяжателям, яйца повыдергиваем.
Глаза у Ванвейлена выпучились по-лягушачьи.
- Клайд! - заорал кто-то снизу.
Ванвейлен подошел к балюстраде. Во дворе, подле колоды для пойки
лошадей, размахивал руками Бредшо.
- Клайд, иди вниз! Нас на церемонию позвали, слышишь?
Ванвейлен побежал вниз, оставив этих двоих разбираться, кто из
больше не любит стяжания.
Перед глазами его стояло лицо - лицо изможденного человека с
золотыми глазами, в зеленом монашеском плаще, столь тонком, что
под ним можно было разглядеть завитки кольчуги.
Советник Арфарра!
Бывший чиновник империи, в которой простому народу запрещено
носить оружие, критиковать власти и иметь частную собственность!
Что он задумал здесь, в этом королестве, где знать готова
выщипать ему жилку за жилкой?

ГЛАВА ПЯТАЯ

Арфарра пошел в королевские покои, и на повороте лестницы к нему
подошел Хаммар Кобчик, начальник тайной стражи, недавно
учрежденной королем. Неревен глянул вниз, во двор: церемония уже
начиналась, люди копали грязь и клали туда решетчатые башенки
для заточения нежити, а над башенками потом плясали девушки в
синем, зеленом, красном и серебряном, а иногда без синего,
зеленого, красного и серебряного. Неревен засмотрелся на девушек
и сердце его сильно забилось, а когда он повернулся, услышал,
как Арфарра говорит:
- А все же я бы его просто арестовал. Много народу - много
случайностей.
Арфарра улыбнулся и сказал:
- От случайностей зависит лишь победа, а непоражение - дело
ваших рук. - Помолчал и добавил: - Вы, однако, арестуете
чужеземца: этого Ванвейлена. Пусть расскажет, на что его склонял
Марбод Кукушонок.
Потом Арфарра поднялся в королевские покои. Стены, перестроенные
советником, были покрыты узором из листьев винограда, а в
промежутках между листьями были размещены с величайшим
искусством птицы и звери. Пол был усыпан для церемонии четырьмя
видами злаков и пятым - бобом, и много бобов было раздавлено.
Горячая вода булькала под полом и гнала сырость.
- А что осталось, прогонит сегодняшняя церемония, - проговорил
король, потирая руки и пританцовывая, по обычаю варваров.
Многие нахмурились, потому что варвары были просто помешаны на
правах собственности. Очистительные обряды были собственностью
рода Ятунов. Так что, возглавляя церемонию, Арфарра разевал рот
на чужое имущество. Короли потому и не жили в ламасском дворце,
что старые женщины из рода Кречетов на церемонии всегда так
произносили заклятье, чтоб пощадить и не прогнать своих предков.
Сегодня, конечно, ни один из Ятунов не явился на церемонию, не
считая Марбода Кукушонка. Этого позвал сам Даттам, чтобы
помирить с Арфаррой, и ходили слухи, что Кукушонок сам об этом
просил, однако Кукушонок на то и Кукушонок в родовом гнезде.
Король почтительно прощался с Арфаррой:
- Мне сказали, вы выбрали себе покои слуг. Зачем?
- Все мы - слуги короля, - ответил Арфарра.
Королевский советник отправился в свои покои по широкой наружной
галерее, но на полпути загляделся на город.
Свита у Арфарры была небольшая: несколько послушников, Неревен и
еще эконом Шавия, лицо как вареная тыква, глаза куричьи, приехал
с Даттамом из ойкумены. Неревену этот эконом ужасно не нравился:
чего крутится...
Неревен вытянул голову, выглядывая из-за плеча учителя.
Утренний туман сошел, с холма бывшей управы было видно все
целиком: замок, мертвый город, Козью гавань, нижний город,
складки береговых скал. Когда-то Козья гавань разрезала город
посредине: изначальный здешний грех, непростительная уступка
морю.
Сейчас на южной стороне гавани качались рыбачьи лодки,
увеселительные баржи, и в глубине - корабль заморских торговцев.
Нижний город на южной стороне гавани ссохся, как виноградина на
солнце, но уцелел. Крыши наползли друг на друга. Садов не было.
Стены снаружи защищали город от господ, а стены внутри кварталов
- от воров и грабителей.
Верхний город, на северной стороне гавани, с управами, храмами и
садами, пропал.
Он, впрочем, оживал весной, как поле, когда крестьяне собирались
на ярмарку, а войско - на Весенний Совет. Верхний город у
варваров жил не в пространстве, а во времени, а Дворец и вовсе
не имел своего места, а бродил по всей стране на ста повозках и
тысяче лошадей.
Из старых храмов уцелел только храм Золотого Государя. Между ним
и управой лежала бывшая указная площадь, превращенная в
ярмарочную. На ней рабы обкашивали траву, и торговая палатка уже
уцепилась за корешок от столба для объявлений.
Неревен ведь давеча соврал варварам: король Ятун хоть и поклялся
не оставить в городе ни одной живой мангусты, но, пораженный
красотой города, велел исполнить приказ буквально. Мангуст -
истребить, а зданий не трогать. Но разве можно было спасти
Ламассу в заколдованном мире, где чиновники оборотились
сеньорами, а каналы - рвами? Одно наводнение, потом второе.
Сеньоры строили башни из обломков управ, а, отправляясь на
войну, разрушали их, чтоб доказать преданность господину. А
чужие дома убивали из кровной мести, и еще пользовались ими
вместо факелов в ночных сражениях.
Еще бывало: дома разрушали, чтоб избегнуть суда. По городскому
закону вызов в суд должен быть вручен непременно "в собственном
жилище".
Правда, теперь, когда король объявил свободу всем желающим
селиться в Ламассе, предместья разрослись необычайно. Селились
всякие, съезжались со всей страны и ото всех кланов, называли
себя на тысяче наречий: горожане, бюргеры, буржуа, граждане.
- А правду говорят, - робко сказал Неревен, - что наместник
Ламассы, перед тем, как отравиться, бросил в реку казенную
печать и заклял город: быть городу пусту, и грызться вам меж
собой, как собаки, - пока не выловят яшмовой печати из Козьей
реки?
- Это последний государь Ятун бросил, - тихо удивился
молоденький послушник-алом. И не печать, а меч "Лунный путь".
Вонзил себе в горло и прыгнул с коня прямо в реку. А последний
наместник как раз поклялся Ятунам в верности и положил начало
славному роду Чибисов...
А эконом Шавия, приехавший с Даттамом из ойкумены, потык ал
пальцем вниз и сказал:
- Проклятый мир, а имя проклятию - частная собственность.
Правда, господин Арфарра?
Арфарра, бывший чиновник империи, посмотрел на него, усмехаясь.
- О да, - сказал он, - разумеется. Имя проклятию - частная
собственность. Частная собственность на налоги, правосудие, и на
войско.
Кивнул бывшим в его свите горожанам и ушел с галлереи.

* * *

Меж тем, как Арфарра беседовал с экономом Шавией, Марбод
Кукушонок, пригнувшись, спустился вслед за монахом по винтовой
лестинце в спальню Даттама. На молодом рыцаре был белый, шитый
алыми цветами плащ и высокие сапоги с красными каблуками.
Даттам сидел перед зеркалом, и высокий сутулый монах укутывал
его волосы в золотую сетку. Марбод вгляделся с опаской: Даттам
был еще худший колдун, чем Арфарра, и кто знает, какие бесы
сидят вон в том плоском ларчике, который стоит на туалетном
столике.
Даттам раскрыл ларчик и вынул из него перстень с крупным
бериллом, отделанный в стиле "летящей цапли".
- Ну вот, мой друг, Арфарра готов помириться с вами и вновь
пригласить вас в дружину, - проговорил Даттам, надевая перстень
на палец.
- Сколько вам это стоило?
- Пустяки, - проговорил Даттам, - чего не сделаешь ради друзей.
К тому же и вас просят о кое-чем: отозвать петицию Золотого
Улья.
- Помилуйте, господин Даттам, - усмехнулся Марбод, - петиция
знати - это не королевский указ. Не я ее сочинил, не мне ее и
отзывать.
Даттам, поморщившись, снял перстень в стиле "летящей цапли" и
надел другой, "розовик".
- Но Арфарра только на этом условии был согласен мириться с
тобой.
- Ба! - рассмеялся Марбод, - сдается мне, что он только и
дожидается, чтобы я попросил отозвать петицию. Он выставит меня
негодяем перед знатными людьми, а потом найдет предлог
вышвырнуть из королевской свиты! Разве не то же он проделал с
Шоном Забиякой?
- Или ты не веришь в мои гарантии? - спросил Даттам.
- Тебе-то я верю, а что это такого сделал Арфарра, чтобы я ему
верил? Этот пес натравливает простонародье на господ, одевает
лавочников в шелк и бархат, хочет сделать у нас, как в империи!
- У него ничего не выйдет, - сказал Даттам.
- Почему это? - подозрительно осведомился Марбод.
- Потому что у вас поля орошают дожди, а не каналы.
- При чем здесь дожди? - искренне изумился Марбод.
- При том, друг мой, что если поля орошают каналами, то нужны
чиновники, чтобы следить за ними и их проектировать, и без
чиновников такая страна погибнет от засухи и недорода. А у вас
поля орошают дожди, и вам чиновники совершенно не нужны, вам
достаточно шаманов и рыцарей.
- Э-э! - сказал Марбод, - так дело не пойдет! Это ты хочешь
сказать, Даттам, что если бы я жил по ту сторону гор, так я бы
сейчас служил в управе, а не скакал на коне? Вздор! Дело не в
каналах, а в душе народа, и каждому, кто попробует превратить
алома в раба, придется сначала держать ответ перед моим мечом!
- Я боюсь, - улыбнулся Даттам, - что аломов уже превратили в
рабов. Ведь аломы пришли в эту землю свободными, а теперь
девяносто аломов из ста ходят в рабах у знати. В твоих рабах,
Марбод. И вот Арфарре очень хочется их освободить.
- Ты как будто не заодно с ним, торговец! А ведь это ты притащил
сюда эту колодку на наши шеи!
Тут откуда-то сверху раздался мелодичный свист. Марбод
вздрогнул, а Даттам стукнул в тарелочку. Дверь кабинета
раскрылась, и на ее пороге возник храмовый монах с бумагами на
подносике.
- Скоро солнце покажется у пятой черты, - известил он, - До
начала церемонии осталось пятнадцать минут.
Было слышно, как за дверьми поют серебряные раковины, и крик их
походил на крик испуганных цапель.
Даттам обернулся, чтобы попрощаться с Марбодом: но бывший
королевский дружинник уже исчез. "Что-то он затеял?" - мелькнуло
в голове Даттама.
А Марбод, выйдя на балкон, обхватил руками резной столб и
задумался. Слова Даттама о дождях и каналах поразили его. Вот
этим-то и пугали люди империи: уменьем сказать такое, от чего
дворянская честь превращалась в труху, - в производное от
природных условий! А ведь он, Марбод, был в империи, и, точно,
видел каналы: так почему же он сам о них не подумал? Неужели,
если бы он, Марбод, жил по другую сторону гор, он бы сейчас
кормился не мечом, а докладными?
Или помириться? Действительно помириться? Ни-ког-да. Никогда
человек с мангустой не посмеет безнаказанно провести церемонию,
принадлежащую роду кречета!
Кто-то тронул Марбода за плечо. Марбод обернулся: перед ним
стоял Гин, его вольноотпущенник, торговец птицами.
- Так как, господин, - искательно спросил Гин, заглядывая в лицо
рыцарю. Веснушчатая рожа его запотела от страха, как чашка - от
холодного вина.
- Я тебе где сказал стоять? - усмехнулся Марбод. - Вон там и
стой. И помни, что кто не исполнит приказа господина, тот в
следующей жизни родится лягушкой.
Было хорошо видно, что Гин это помнил. И ему не хотелось
родиться в будущей жизни лягушкой, хотя у лягушек не было господ
и рабов.

* * *

В кабинете Арфарры толпились монахи и верные. Верные, которые из
аломов, уже приплясывали, снаружи стоял сильный крик. Эконом
Шавия закрутился возле учителя, искательно глядя в лицо:
- Будьте осторожны, - лепетал он. - Там, внизу, у каждого
оружие. Здесь ведь как? Если убили, так и неправ. Божий суд,
особенно на глазах у короля. Отчего зимой Марбод Белый Кречет
зарубил Ферла Зимородка прямо у ступеней трона?
Арфарра погладил мангусту и сказал:
- Меня бы давно убили, да только мертвый колдун сильнее живого.
Нет, сегодня убьют другого.
Шавия затрясся, как корзинка, в которой веют рис:
- Кого?
Арфарра, не отвечая, выпустил мангусту из рук. Умный зверек
побежал вниз, в серединную залу.

* * *

В серединной зале Неревен недолго выбирал, за кем ему ходить, за
чужеземцами или Даттамом. Он видел, что Даттам идет на женскую
половину, и прилепился к нему, как минога.
Там уже сидел эконом Шавия. Даттам поцеловал подол старой
женщины, вдовствующей королевы, и попросил принять его после
молебна.
Королевская сестра, прекрасная Айлиль, увидела Неревена и велела
ему явиться завтра вечером и лютню с собой взять. Тут Неревен
улыбнулся, впервые за два дня, и небо ему стало мило и земля
хороша.
Серединную залу после штурма замка восстанавливали три раза, и
все три раза не могли свести купол. Теперь зала была почти такой
же, как в настоящих управах, и небо на куполе было настоящее, а
не голубое, видимое: яшма, серебро, каменная кисея; чертоги Ста
Полей, Облачная Зала. Колонны Облачной залы были яблонями
Небесного Сада. Сад был также Океаном, а края у Океана
заворачивались, как у шелкового свитка с указом, и люди видели
все мироздание целиком и тут же видели, что оно безгранично.
Неревен сам помогал расписывать купол, и один раз, казалось,
потонул в Небесном Океане, но ухватился за ветку в Саду и
выплыл.
Неревен подумал, что учитель никогда в Небесном Океане не
утонет, потому что купол он приказал расписывать по традиции, а
сам считал, что небо - черное, безумное и пустое, и боги перед
числами бессильнее, чем перед шаманами... Неревен подумал, что
Сад и Океан живут дружно, как при Иршахчане крестьяне, связанные
порукой, и не мешают друг другу, и умножение символов
способствует полноте толкования, потому что каждый значит не
себя, а что-то иное. Числа, однако, ничего, кроме себя, не
значат и сражаются за место в уме, как сеньоры, растаскивают
мироздание на части: "Я прав!" - "Нет, я прав!" Нехороший мир.
Пол был разделен на сто полей, и у стен из сочленений плит к
потолку поднимались мраморные полуколонны, а в промежутках
полуколонн - зеркала, увенчанные этакой разбросанной листвой.
Неревен всегда завидовал зеркалам за умение рисовать, а сейчас
глядел через них за людьми.
Людей в зале было, как мальков в верше. Знатные были одеты
пестро, а горожане в черных костюмах. Неревен прислушался:
знатные возбужденно шушукались. Откуда-то пошел слух, что
господин Даттам уговорил Арфарру-советника примириться с
Кукушонком. Добрый знак, - значит, господин Даттам сильнее
беженца из империи, а знать, видать, сильнее Даттама, что он на
ее стороне!
Арфарра спускался вслед за королем, в золотом паллии, за его
спиной несли треножники в форме крыльев, из треножников шел
голубой дым, перед Арфаррой бежала белая мангуста.
Горожане закричали, увидев Арфарру, а одному из горожан сел на
плечи щекотунчик, и тот заплясал совсем хорошо. Неревену тоже
хотелось поглядеть щекотунчика, однако учитель велел ему
смотреть за всеми приглашенными, особенно за Марбодом
Кукушонком, а для этого нужны совсем другие глаза, чем те,
которыми видят щекотунчиков.
Соседи горожанина, однако, щекотунчика увидели и засуетились
руками и ногами.
Неревен заметил, что чужеземцы, Ванвейлен и Бредшо, не суетились
ничуть, а брезгливо, как Даттам, поджимали губы. Многие на них
оборачивались. Тут за спинами чужеземцев подошли и встали четыре
стражника в зеленых с серебром кафтанах, с красными пальмовыми
луками и секирами за поясом. В руках они держали короткие
стрелы-громотушки. На стрелах было королевское оперение, белое с
двумя черными перьями, такие стрелы страшно визжали в воздухе,
распугивая духов, а еще их можно было использовать вместо
кинжалов.
Надо сказать, что стражники тоже слегка подскакивали.
Итак, Неревен смотрел на Кукушонка и на всех остальных, а
королевская сестра глядела только на Кукушонка.
- Ах, как он красив, - сказала она. - Кафтан на нем белее снега,
ворот оплетен серебряным шнуром с жемчугами, и в распахнутом
плаще видны жемчужные грозди на подоле. Даже Белый Эльсил рядом
с ним - как луна рядом с солнцем и мне жалко, что этот малиновый
плащ скрывает его стан и меч Остролист, так что мне не виден
цвет сапог, видно только, что каблуки красные и высокие.
Неревен покраснел и поглядел на свои башмаки: на них-то были не
высокие каблуки, чтоб удобнее вдевать ногу в стремя, а высокие
подошвы, чтоб сподручней ступать по грязи...
Неревен глядел на свои башмаки и ничего не видел сквозь слезы, и
думал: "Неужели она любит Кукушонка?" И решил, что не любит,
потому что совсем не ревнует к Белому Эльсилу. Это, вообще,
удивительно, что такие вещи здесь не оскорбляли ни богов, ни
людей. А в империи такие вещи оскорблялют богов страшно, потому
что когда государь Иршахчан восстанавливал справедливость,
стоило одного боевого друга казнить за непочтительность, как
другой непременно покушался на государя, и стало ясно, что такая
вещь противоестественна.
Размышления его прервал общий крик: Неревен очнулся и увидел в
зеркале: белая мангуста мечется по яшмовому квадрату, а над ней,
неизвестно откуда, белый кречет. Вцепился в загривок, замотал
головой, мангуста закричала и забила лапкой, - а родовая птица
Белых Кречетов уже летела вверх, вверх, в Облачную Залу.
Щекотунчик совсем насел на горожанина, тот сомлел и свалился
вниз. Все оцепенели. Чужеземец, Ванвейлен, обернулся, выхватил у
стражника за спиной лук, наложил стрелу и выстрелил. Стрела
заорала диким голосом, заспешила за кречетом, кречет нанизался
на нее и упал.
Не так трудно было подстрелить птицу; кто, однако, будет
ввязываться в божьи распри?
Мангуста на полу затихла и вывалила язычок наружу. Все немножко
окаменели. Паж протянул стрелу с убитой птицей королю.
- Кто стрелял? - спросил король.
Чужеземец, Ванвейлен, вышел к королю, стал перед ним на одно
колено. Под мышкой у него все еще торчал красный лаковый лук
стражника.
- Как же ты не побоялся? - спросил король Алом с восхищением.
Чужеземец улыбнулся нагло:
- Я решил, что если это божий вестник, с ним все равно ничего не
случится, а если кречета науськал человек - боги не попустят,
чтобы он улетел живым.
Король улыбнулся.
- Это ваш корабль, - сказал он, - пришел из Западной Земли? Я
приму вас завтра в полдень.
Король снял с правой руки золотое запястье, чужеземец поклонился
и принял подарок.
Арфарра стоял рядом с королем, в золотом паллии и накидке из
перьев, и лицо его было совершенно бесстрастно. Он только чуть
повернул голову к Хаммару Кобчику и сложил руку на руку: "Не
надо".
И тут Марбод вышел вперед и сказал:
- Дрянь из-за моря! Кто ты такой, чтобы вмешиваться в распри
богов?
Даттам тихо охнул, - теперь о примирении не могло быть и речи.
А чужеземец поднял убитого кречета за лапку и сказал:
- Ваше величество! Разрешите, я скормлю этого волосатого бога
своей кошке?
Двое товарищей схватили побелевшего Марбода, а тот стал пускать
пузыри и рыть сапогом пол.
- А чужеземец, - сказала рядом прекрасная Айлиль, - тоже
достойно одет и отважен. Если бы он промахнулся на глазах
короля, - что б ему оставалось, как не покончить с собой от
стыда?
Сердце у Неревена застучало, как тогда, когда он глядел на
башмаки. "Святотатец он, вот кто! Чужие боги ему не страшны,
зато он понял, что учитель - первый человек в королевстве, и
решил оказать ему услугу."
- Давеча, - сказал Неревен вслух, - городской совет обидел его
товары. А потом его надоумили искать защиты у короля. Вот
алчность и сделала торговца храбрым!
- Ах, нет, - возразила королевская дочь. - Никакие эти люди не
торговцы. И держится он свободно, и стреляет дивно.
Эконом Шавия оправил паллий и сказал:
- И сами они торговцы, и страна у них - страна торговцев.
Выборный от ювелирного цеха назначил ему цену за камни ниже, чем
вода в пересохшем колодце, и пригрозил арестовать судно, если он
будет торговать камнями помимо цеха. Если б вы видели,
прекрасная госпожа, как он обиделся! Выборный ему говорит:
"Ламасса - свободный торговый город, вы здесь не в империи, где
всякий чиновник цехом помыкает, у нас цех сам следит за
справедливой ценой". А тот в ответ: "А у нас, говорит, в городе
есть такое место, где сходятся покупатели и продавцы, так что на
одного продавца - сто покупателей, и на одного покупателя - сто
продавцов. И тогда товар назначает себе цену сам, без чиновников
и выборных. Вот такая цена, говорит, - справедливая... И если бы
вы видели, госпожа, как гордо он говорил и как всем кругом было
неловко.
Глаза королевской дочери потухли, и она уже не так внимательно
глядела на чужеземца.
- Однако, - сказала она, - я тоже хочу видеть его завтра у себя.

- Да, забавно он говорил, - механически сказал Даттам. - И
притом заметьте, госпожа, если утром в таком месте купить по
низкой цене, а вечером продать по высокой... Или заплатить за
товар, которого еще нет, а который будет через три месяца, когда
цена не него возрастет. Деньги в таком месте можно делать прямо
из воздуха. Кто ж такое допустит...
По правде говоря, Даттаму было сейчас не до торговли, но он изо
всех сил старался показать, что происшедшее его не расстроило.
- Вот-вот... - поддакнул эконом Шавия. - И причем же тут
справедливая цена? Разве количество труда, вложенного в вещь,
через три месяца изменится?
Меж тем не все в зале были так спокойны, как женщины за
занавеской и люди из империи. Горожане плакали над убитой
мангустой, потому что она была удачей Арфарры, а многие в
пестром усмехались.
Арфарра подобрал мангусту на руки и подошел с ней к алтарю.
Монахи запели на языке богов, из курильниц пошел дым, дым стал
тучами, а тучи - Облачной Залой. Тут многие увидели щекотунчиков
и страшных тварей там, где их не было, и золотые сады.
Неревен увидел, как Арфарра идет переходами облачного дворца, и
дворец был, действительно, устроен совершенно так, как нарисовал
его Неревен. Стражники в парчовых куртках стали бить и колоть
всякую нечисть, а, пока Небесному Государю передавали доклад об
убитой мангусте, старец Бужва, бог в парчовой куртке, мстительно
улыбаясь, поманил учителя пальцем и ткнул вниз, в Неревена. Лицо
у Бужвы было в точности как у того монаха, что приехал с
Даттамом, проговорил с учителем, а после этого учитель стал
рассеян с Неревеном.
Тут Неревен так ужаснулся, что колонны небесного зала присели и
рассыпались, а Арфарра выступил из дыма вновь. Вместо золотых
узоров по платью ходили языки пламени, перья накидки
превратились в голубые мечи, заплясали в воздухе, а с плеча
Арфарры спрыгнула и побежала живая мангуста.
Перья вновь стали перьями, люди ловили их по всей зале, и даже
знатные кричали так, как девки в весеннюю Дикую ночь, а король
упал к ногам Арфарры.
Айлиль рядом лежала без сознания, Даттам тер слезящиеся глаза и
ругался сквозь зубы, а чужеземец рядом с королем таращил глаза,
и судя по виду, тоже ругался.
Даттам ругался потому, что увиденное в дыму бывает ложью, и даже
на этом основании заключал, что богов нет. Очень глупо: люди
лгут еще чаще, чем предсказания, но никто ж отсюда не выводит,
что людей нет?
Арфарра поднял руки вверх и закричал, что триста лет как длятся
здесь преступления, и он, Арфарра, человек с мангустой,
приказывает покойникам убираться вон из залы, вон из дворца, вон
из города.
Раскрыли двери, все стали гнать духов вениками, рукавами и
полами и выбегать во двор. Церемония кончалась.
Неревен увидел: у курильницы с ушком стояли чужеземцы. Ванвейлен
скребся пальцем о курильницу, а младший то ли ругал Ванвейлена
за то, что тот подстрелил кречета, то ли доказывал ему, что тот
не так видел облачный дворец.
Неревен заторопился к ним: это очень важно - узнать, как человек
видел облачный дворец. Это очень много говорит о человеке. А
потом будет поздно, потому что окажется, что все видели одно и
то же.
Чья-то рука коснулась плеча Неревена, и тихий-тихий голос
произнес:
- Передайте Арфарре, что эконом Шавия - шпион государыни.
- Учителю известно, - шепнул Неревен в спину одного из прибывших
с Даттамом монахов.
А когда Неревен повернулся, чужеземцы уже вышли из залы. Неревен
бросился за ними вслед.

* * *

Бредшо скакнул куда-то в сторону, а Клайд Ванвейлен тоже выбежал
во двор. Там стояли люди с котлами и жаровнями, готовили четыре
вида злаков и пятый - бобы, на кожаных блюдах лежало все, что
бегает, прыгает, летает и плавает, и знатные садились уже
вперемешку со слугами и даже с горожанами на циновки и к
кострам.
В горле у Ванвейлена першило, глаза вздулись. То ли наркотик,
пущенный из курильниц Арфаррой - а Ванвейлен не сомневался, что
речь шла о каком-то галлюциногене, - действовал на него
по-другому, чем на тутошнее население, то ли он не разделял
местных воззрений на устройство мироздания, - а только никаких
небесных садов он не видел.
- Эй!
Ванвейлен оглянулся. Перед ним стоял Марбод. Красивого парня
было трудно узнать: глаза Марбода страшно вытаращились и
налились красным. Он шатался.
- Ты зачем, утиное отродье, суешься в божьи распри?
Ванвейлен с трудом выпрямился:
- Во-первых, - уточнил он, - я родился не от утки и даже не от
кречета, как ваш прадедушка. А во-вторых, я не люблю, когда
кто-то пытается превратить страну во что-то приличное, а
профессиональные бандиты ищут волшебных мечей и...
Марбод молча и быстро бросился на Ванвейлена с мечом. Ванвейлен
отступил и потащил свой собственный меч, от волнения ухватившись
за рубчатый его эфес, как баба - за хвостик морковки, которую
тащат из грядки. Сверкающая полоса описала круг над головой
Ванвейлена. Ванвейлен прыгул в сторону. Марбод промахнулся,
сделал еще шажок, и залетел мечом в каменное перильце,
украшенное резьбой из морских волн с завитками и рыбками.
Перильце взвизгнуло, каменные осколки так и брызнули во все
стороны. Марбод пошатнулся, нехорошо крякнул и сверзился вниз по
лестнице. Вокруг набежали дружинники и горожане, - Марбод стоял
на коленях под лестницей и блевал. Тут только Ванвейлен
сообразил, что, как ни плохо ему после галлюциногена, - Марбоду,
видно, еще хуже. Ванвейлен стоял, растерянно сжимая меч, который
зацепился гардой за пояс и так и не вылез наружу. Кто-то схватил
Ванвейлена за плечо, - это был начальник тайной стражи, Хаммар
Кобчик:
- Ну, чего вы стоите? - сказал Кобчик, - Мало вам будет славы,
если вы убъете человека в таком состоянии.
Ванвейлен изумился и поскорей отошел.

* * *

Даттам выскочил из залы, совершенно взбешенный. Он ни минуты не
сомневался, что вся проделка с кречетом принадлежала Арфарре от
начала и до конца. Чиновника империи можно было поздравить:
какое чутье к культуре! Год назад господин Арфарра, желая
убедить собеседника, представил бы оному доклад о семидесяти
трех аргументах; сейчас Арфарра-советник доклада не представлял,
а представил, как он может оживить убитую мангусту, что, по
мнению местного населения, с неизбежностью свидетельствует о
правильности его политических взгядов. А какие слухи распускают
о нем его шпионы, особенно этот, Неревен, и, мало того, верят в
них сами! Не бойся человека, у которого много шпионов, бойся
человека, шпионы которого верят в то, что говорят!
Самое же паскудное заключалось в том, что наркотик, сгоревший в
курильницах, был редкий и дорогой, гриб, из которого его делали,
рос в только в провинции Чахар, а сам наркотик получил
сравнительно недавно один из молодых алхимиков храма, и Даттам
полагал, что никто об этой штуке не знает. Сам Даттам
воспользовался веществом раза три, для кое-каких
высокопоставленных чиновников, верящих в подобные фокусы, -
одному показал умершую наложницу, а другой хотел, видите ли,
проконсультироваться у чиновников подземного царства, стоит ли
ему вносить потребные Даттаму измненения в годовой бюджет
столицы. Вышло, разумеется, что стоит.
И подумать только, что молодой химик как-то переслал свое зелье
Арфарре, и что проклятый реформатор выманил у Даттама отказ от
монополии ни за что ни про что!
Даттам закашлялся. Он чувствовал себя довольно плохо и был
неприятно возбужден, - кажется, после этой дряни хорошо выпить
горячего молока, или иметь женщину...
- Господин Даттам!
Даттам оглянулся.
Позади него стоял один из самых ненавистных ему людей, - дядя
короля, граф Най Енот, один из чистокровных представителей
местной фауны, убежденный вполне, что простолюдин родится едой
знатного, а торговля суть занятие постыдное, в отличие от
грабежа. Даттама граф никогда не жаловал, - особенно с тех пор,
как Даттам позарился на принадлежащие графу заброшенные
серебряные рудники близ Винды. Вместо рудников Даттам получил
обратно своего посланца - с обрубленными ушами и словами о том,
что-де Еноты не собираются продавать рудники, хотя бы и не
используемые, всякому мужичью из империи.
- Это что же такое делается, - спросил Най, - вы видели,
господин Даттам, как ваш друг шлялся по небесам? Так мало того,
что он ездил по небесам, он ездил точно на той кобыле, которая у
меня сдохла третьего дни! Я за нее двух рабов отдал...
- Да какая вам разница, на чем он ездил по небесам, - закричал
Даттам, - мало ли какая дрянь ездит по небесам, каждый
деревенский шаман там шастает. Если бы всех, кого пускают на
небеса, пускали в приличные дома, так в приличных домах жили бы
одни деревенские шаманы!
Най удивился. Аналогия с деревенским шаманом видимо не приходила
ему в голову.
- Гм, - проговорил Най, - однако мой домашний шаман не решится
под такое дело сгубить мою лучшую кобылу...
Даттам сухо сказал:
- Вы дождетесь того, что он не только вашу кобылу сгубит, вы
дождетесь того, что у него все королевство сдохнет, как ваша
кобыла, чтобы Арфарре было удобней ездить по небесам.
Най безмерно удивился:
- Значит, вы с ним не заодно? - спросил он.
Даттам молчал, выжидающе глядя на Ная.
- Я, - сказал Най, - все думаю о тех серебряных рудниках, -
пожалуй, их стоит сдать вам в аренду.
Даттам молчал.
- Пожалуй, их стоит подарить вам, - сказал Най.
Даттам усмехнулся и промолвил:
- Если с Арфаррой что-нибудь случится, граф, на небе или на
земле, мои люди не станут в это вмешиваться.

* * *

Через полчаса Неревен прибежал к Арфарре:
- Даттам и граф Най беседовали между собой! - выпалил он.
- О чем?
- Я не знаю, - потупился мальчик, - я заметил их из двора, они
стояли у синего окна, но слишком далеко, чтобы можно было
прочитать по губам.
Арфарра погладил мальчика по голове.
- А что эти двое, Ванвейлен и Бредшо, - дружны между собой или
лаются?
- Лаются, - сказал Неревен, - а почему вы спрашиваете, учитель?
- Если двое человек, которые тебе понадобились, дружны между
собой, следует арестовать их и заставить одного служить тебе,
пугая гибелью другого. А если они враждуют, то лучше оставить их
на свободе, и, рассорив, использовать друг против друга.
Неревен наморщил лобик:
- Тогда, пожалуй, они дружны между собой, - сказал он.
- Иди, поговори с ними, - сказал Арфарра.
- А о чем?
- Да ни о чем. Если ты не знаешь человека, говори с ним ни о
чем, и он сам начнет говорить о самом важном, - промолвил
Арфарра.

* * *

Неревен отыскал Ванвейлена близ конюшен. Заморский торговец
сидел у огромного восьмиугольного костра вместе с конюхами и
дружинниками, жадно жевали баранину, завернутую в лепешки, и
смеялись.
Неревен подошел к костру.
- А кто это такой тощий? - спросили справа по-аломски.
- А это раб королевского чародея.
Неревен возразил:
- В ойкумене нет рабов, я не раб, я - ученик.
- А почему кольцо рабье на руке?
У варваров железные кольца на левой руке были у рабов, и
послушники храма обычно колец не носили, но Неревен знал, что
учителю приятно, когда не нарушают традиции, и не снимал кольца.

- Да дайте вы ему поесть, - сказал нежно один из королевских
конюхов. - Хозяин его, что ли, совсем не кормит.
Неревен прислушивался. Конюх возбужденно рассказывал, как
сегодня Арфарра ездил с мангустой к Небесному Кузнецу:
- Конь его бежал быстрее ветра, а потом перекинулся орлом и
полетел в небо...
Неревен вздохнул. Конюх уже, конечно, рассказывал, не про то,
что было видно в дыму, а про то, что было нарисовано на стенах.
И даже в зале он, судя по всему, не был. Потому что если бы он
сам видел рисунки, он бы говорил не "конь бежал быстро", а
"восьминогий конь". И не "конь обернулся птицей, а "с одной
стороны то был конь, а с другой - птица".
Неревен глядел искоса на заморского стрелка, Ванвейлена. Тот
слушал рассказчика. Лицо - как протухшего угря съел.
- А вы, господин, чего видели? - тихо спросил он.
- Ничего, - буркнул Ванвейлен.
- Ну, хоть небо-то видели? Какое оно?
- Никакое. Черное. И не видел я никаких чудес....
Неревен даже поперхнулся! Он и сам, пожалуй, знает наяву, что
небо черное, потому что так учитель говорит. Но это что ж за
черная душа увидит черное небо во сне?
- Правильно, сударь, говорите, - заметил сбоку пожилой лучник. -
На небо лазить - это и деревенский колдун умеет. А королевский
советник... У нас перед битвой в Шаддуне кончились стрелы. Так
Арфарра велел принести соломы, помолился, набрал в рот воды,
попрыскал на солому, и к утру было сорок тысяч штук.
- Эка врет! - сказал кто-то и засмеялся.
Неревен внимательно вгляделся: смеялся коренастый плотный
дружинник. Потертый его боевой кафтан был расстегнут, и поверх
ворота висело ожерелье из человечьих зубов: не один зуб,
где-нибудь в укромном месте, а прямо как воротник. Шлем
дружинник привесил на шнурках через плечо, и защитные пластины и
гребень были белые-белые: из дружины Кукушонка. Волосы у него
были совсем короткие. Раньше аломы стригли волосы, только если
убъют кого-то, и Кукушонок любил, чтобы его дружинники делали,
как раньше.
- Я сам был в Шаддуне, - обиженно сказал дружинник, - и никакого
колдовства там не было. Просто королю донесли, что советник
похваляется: могу, мол, за одну ночь добыть двадцать тысяч
стрел. Король призвал советника и говорит ему: "Так добудь!" Тот
на это: "Дайте мне соломенные тюки и лодки на целую ночь".
Хорошо, дали ему и то и другое. Так что он сделал? Обвязал борта
лодок тюками, вывел их на середину реки, прямо напротив
вражеского лагеря, и велел бить в колотушки и кричать. Ночь была
темная и спокойная, в лагере герцога решили, что королевские
войска переправляются через реку, и стали стрелять. Утыкали
солому стрелами, как репьями... Но где же тут колдовство?
- А погода нужная по-твоему, сама собой сделалась? - насмешливо
возразили скептику. - Сама собой и каша не варится...
- Все равно - чародей...
- Махнул мечом - и сшиб герцогский замок...
- Скачет на железной лошади...
- Ну и что? У короля Ятуна тоже железная лошадь была: так вынули
затычку и убили....
- Давайте я расскажу, - вмешался Неревен.
А Неревен многое мог рассказать!
Однажды король явился в замок графа Нойона, а Нойон еще на его
отца имел зуб. В нижних палатах уже наточили оружие и ждали
ночи.
Тогда Арфарра, словно забавляя хозяев, взял листок бумаги и
одним движением кисти изобразил на нем тигра. Махнул рукавом -
тигр ожил и спрыгнул с листа. Хозяин было бросился на него с
мечом, но Арфарра засмеялся и остановил его: путники устали,
хотят спать и часовых ставить не будут: пусть их охраняет этот
тигр.
Другой раз король во время охоты заблудился в лесу, и еда
кончилась. Арфарра вытряхнул из рукава финиковую косточку и
бросил ее в землю. Пальма выросла быстро, немного не до небес,
расцвела и созрела ячменными лепешками.
- Ой, как мы наелись! - сказал Неревен, грустно вздохнув
(лепешки тогда пахли домом, - в точности как мать пекла, далеким
домом за стеклянными горами). - Взять-то с собой ничего было
нельзя, как на поминках.
- Да, запастись нельзя, - засмеялся кто-то сзади. - И продать
тоже нельзя. Так?
Неревен оглянулся. Говорил Ванвейлен, говорил и смотрел
неприязненно, как жрец на зерно, нетронутое священным хомяком,
расстройство в мироздании. Торговец полез за пазуху и достал
оттуда золотой ишевик. Неревен стиснул зубы. Он по опыту знал:
если здесь человек держит золотой в руках, то его слушают так,
словно он казенный указ читает.
- Вот, - сказал Ванвейлен, - я, к примеру, крестьянин. Я беру
золотой, покупаю семена, лошадь и плуг. Пашу, бороню, сею
ячмень, собираю урожай, продаю его. Получаю два золотых. Или, к
примеру, я пекарь. Покупаю зерно, мелю, замешиваю тесто, ставлю
его в печь, пеку лепешки. Продаю их, получаю четыре золотых.
Или, к примеру, я торговец. Я знаю, что вскоре будет большая
ярмарка, покупаю у пекаря лепешки, везу их на свой страх и риск
по дурной дороге. Продаю их, получаю шесть золотых.
Итак, зерно превратилось в лепешку, а из одного золотого стало
шесть, и все шесть опять можно вложить в дело. Но зерно не
просто превратилось в лепешку. Оно обросло плугом, бороной,
мельницей, печью, повозкой, дорогой, ярмаркой, договорами и
обменами.
Среди всех этих вещей лепешка - самое неважное. Ее съедаешь, а
мельницы и договора остаются. Так вот, положим, волшебник может
вырастить лепешку из ничего. Но ведь она и останется ничем. Ее
съешь, - и не останется ни мельницы, ни договора, и общество,
которое верит в волшебную лепешку, никогда не разбогатеет. Оно
никогда не сможет получить из одного золотого - шесть золотых.
Вам кажется: это лепешка заколдована, а на самом деле
заколдовано общество. Волшебство размножается слухами, а деньги
- нет.
Торговец оглянулся на слушателей. Те морщили лбы, стараясь
понять ошибку в рассуждениях.
Неревен мягко взял ишевик из руки Ванвейлена.
- Я, конечно, не учитель, - сказал он.
Неревен раскопал в горячем песке ямку, сунул монету. Заровнял
ямку, пошептал, разрыл - вышло два золотых.
Зрители заволновались.
Неревен накрыл золотые платком, сдернул его - их стало четыре.
Зрители зашептались.
Неревену было жалко золотых, вынутых давеча из тайника-Бога. Но
если учесть, что случайностей в мире не бывает, - то, наверное,
за этим их Парчовый Старец и послал. Ведь варвары мыслить связно
не умели. Их убеждала не истинность слов, а ложность фактов.
"Торговец! - думал Неревен. - Тоже мне, труженик! Сулит молоко,
продает сыворотку... Если он купил за четыре монеты, а сбыл за
шесть - то откуда ему взять недостающие две, не надув
покупателя?"
Неревен махнул платком третий раз: золотых стало шесть.
- Заберите, - сказал Неревен.
Ванвейлен замотал головой.
- Это - твое...
- Зачем, - удивился Неревен. - Люди меняют на деньги то, чего у
них нет. А зачем чародею деньги, если он может вырастить сразу
лепешки?
Монеты в конце концов расхватали лучники. Не без опаски: с одной
стороны, у мальчишки золота не могло быть. С другой стороны, -
кто его знает, может оно из заколдованного клада, только что
сгинуло, и вернется обратно. Или угольями станет.
Тут подошел певец, и все стали слушать песню.
Неревен глядел на Ванвейлена, озадаченно пересыпавшего монеты, и
думал о том, что было самое странное в его словах. Пусть
торговец считает себя тружеником - всякие установления бывают у
варваров. Но кто, скажите, слышал, чтобы крестьянин ПРОДАВАЛ
УРОЖАЙ И ПОКУПАЛ СЕМЕНА? В ойкумене государство выдает семена и
сохраняет урожай, у варваров крестьянин хранит семена сам, а
урожай отбирают сеньоры, - но ни государство, ни крестьянин, ни
сеньор зерна не покупают и не продают иначе, как во время
великих несчастий. Что ж, в этой стране - каждый день по
несчастью?
А Ванвейлен уже повернулся к горожанину, и они заговорили о
чем-то... Великий Вей, никак о налогах на шерсть!

* * *

Через час, когда Ванвейлен, сведя несколько полезных знакомств
среди горожан, спускался в нижний двор, его окликнули. Ванвейлен
обернулся: это был Бредшо.
- Привет, - сказал бывший (или не бывший? или ему еще где-то
капает зарплата?) федеральный агент, сходя вниз, - вы мне,
помнится, яйца грозились открутить, если я во что-то буду
вмешиваться. А сами чего делаете?
- Я ни во что не вмешивался, - сказал Ванвейлен. - Я старался
завоевать расположение Арфарры.
- А, вот оно что! Тогда пойдемте, я вам кое-что покажу.
И Бредшо поволок Ванвейлена обратно во дворец.
Где-то, не доходя главной залы, Бредшо свернул в тупичок,
украшенный фигурой леща, перед которой горел светильник в форме
пиона, и пихнулся в стену. Стена приоткрыла рот. Бредшо отобрал
у леща светильник и стал подниматься по черным крутым ступеням,
от которых пахло недавней стройкой и светильным маслом. Через
несколько пролетов Ванвейлен стал задыхаться. Бредшо летел
вверх, словно лист в аэродинамической трубе, - экий стал
проворный!
Наконец бесконечный подъем кончился и Ванвейлен кочаном сел на
ступеньку. Он в полной мере ощущал то обстоятельство, что легче
на ракете подняться в стратосферу, чем собственными ногами
влезть на небоскреб.
А Бредшо поманил его пальцем и, приладившись к стене, отвел один
из покрывавших ее щитков. Ванвейлен сунулся глазом в щиток и
увидел, далеко под собой, залу Ста Полей.
- Сегодняшнее представление, - сказал Бредшо. - проходило по
сценарию Арфарры. Арфарра строил этот дворец, Арфарра его и
набил всякими ходами. Он все спланировал заранее, - и мангусту
вторую принес, и лучника тут поставил сшибить птичку: видишь,
лучник стоял и для развлечения царапал по стенке? Совсем свежие
царапины.
- Я точно знаю, что кречета выпустил Марбод. У него мозги так
устроены. Он мне сам сказал, что кречет - его душа, а мангуста -
душа Арфарры!
- Чушь собачья! Афарра сам знает, что все решат, что кречета
выпустил Марбод, а Марбод решит, что кречета выпустил бог!
Думаешь, он тебе благодарен? Думаешь, он стремится к прогрессу?
Да если бы он стремился к прогрессу, он бы лучше канализацию во
дворце построил, чем тайные ходы!
- Федеральной разведке значит, можно строить тайные ходы вместо
канализации, а аборигенам нельзя? - осведомился Ванвейлен.
- Тише!
По лестнице, действительно, кто-то шел. Земляне поспешно задули
фонарь и заметались в поисках укрытия. Но камень вокруг был
гладкий, как кожа лягушки. Человек поднимался медленно и с
одышкой. Когда он достиг соседнего пролета, стало видно, что это
один из утренних спутников Арфарры. Ванвейлен даже вспомнил его
имя - эконом Шавия. За экономом кто-то бежал, легко,
по-мальчишески.
- Господин эконом! Господин эконом!
Шавия остановился и посветил фонарем вниз. Его нагонял послушник
Арфарры - Неревен.
- Ты чего кричишь, постреленок, - напустился на него Шавия.
- Ах, господин эконом, - я только хотел спросить вас об одной
вещи.
- Ну?
- А правда, господин эконом, что у государыни Касии козлиные
ноги?
Эконом ахнул и замахнулся на мальчишку фонарем. Тот, хохоча,
покатился вниз. "Ну, все, подумал Ванвейлен, - сейчас этот дурак
поднимется к нам, и надо бы прикрыть лицо плащом да и отключить
его тихонечко на полчасика".
Но эконом, внизу, поставил фонарь на пол и стал шарить по стене.
Что-то скрипнуло, - эконом подобрал фонарь и сгинул в камне.
Бредшо нашарил в кармане черную коробочку, вытащил из коробочки
стальной ус, и нажал на кнопку. Коробочка тихо запищала, а потом
из нее послышался голос Неревена, напевавшего какую-то дурацкую
песенку.
- Вот еще одна твоя заслуга, - ядовито сказал Бредшо. - Кто
хотел запихнуть передатчик в спальню Даттама? Что нам теперь
делать? Слушать шуточки пацана?
- Сдается мне, что шуточки этого пацана можно и послушать, -
сказал задумчиво Ванвейлен. А что до передатчика, - так он его
сам выбросит, или выменяет на горсть арбузных семечек.
Помолчал и добавил:
- Я пошел. Я хочу еще сходить в город и кое-что там узнать. А
ты?
- Останусь здесь, - сказал Бредшо. Видишь ли, эти ходы есть и во
дворце, и вне дворца, и я бы очень желал иметь их карту, - так
сказать, карту либеральных намерений Арфарры.

* * *

Через два часа, когда Неревен пробирался задами королевского
дворца, кто-то ухватил Неревена за плечо и повернул как створку
ширмы. За спиной стоял Марбод Кукушонок, бледный и какой-то
холодный. Он уже переоделся: подол палевого, более темного книзу
кафтана усеян узлами и листьями, панцирь в золотых шнурах, через
плечо хохлатый шлем с лаковыми пластинами. Верх кафтана, как
всегда, был расстегнут, и в прорези рубахи-голошейки был виден
длинный, узкий рубец у подбородка.
В одной руке Кукушонок держал Неревена, в другой - красивый
обнаженный меч с золотой насечкой. Неревен почувствовал, как
душа истекает из него желтой змейкой.
- Я слышал, что сегодня ты вырастил золото, маленький чародей, -
сказал Кукушонок, - а можешь ли ты вылечить железо? Голубые его
глаза были грустны, и маленький рубчик на верхней губе делал
улыбку совсем неуверенной.
- Остролист был очень хороший меч, - продолжал Марбод, - но
однажды я убил им женщину, она успела испортить его перед
смертью, и удача ушла от меня.
Марбод держал меч обеими руками, бережно, как больного ребенка.
Края его были чуть зазубрены, можно было различить, где один
слой стали покрывает другой. Молочные облака отражались в
клинке. Посередине шел желобок для стока крови.
- Знаете старый храм Виноградного Лу в Мертвом городе? Будьте
там с восходом первой луны и белого куренка принесите.
Неревен повернулся и тихонько пошел прочь. Конюхи, катавшие
неподалеку коня в песке, не обратили на разговор никакого
внимания.
Неревен миновал хозяйственные постройки, вошел во дворец через
сенной ход и бросился разыскивать учителя. Но тот затворился в
королевских покоях вместе с королем, а король строго-настрого
приказал их до утра не беспокоить.
Неревен тяжело вздохнул, прошел в заброшенный зал и взобрался на
ветку яблони. Там он уселся, болтая ногами и рассматривая амулет
заморских торговцев, вытащенный давеча из ковра. Но амулет был
совсем глупый - без узлов и букв, - просто белая стальная
чешуйка.
"А Марбод Ятун не так глуп, - думал Неревен. - Ведь он пришел
мириться с Арфаррой, а кречета выпустили те, кто этого не
хотел... И вот Марбод по вспыльчивости учинил скандал, а теперь
его взяла досада, и он хочет тайно снестись с королевским
советником..."
Яблоня уже цвела, но коряво и скудно. Неревен вспомнил, как
прививал он черенки в родном селе, и вздохнул. Потом расковырял
один из гиблых цветков: так и есть - в чашечке, свернувшись,
дремал маленький бурый червяк. Яблоня была поражена цветоедом.
Яблоне было лет сорок. Неревен удивился, что гусеницы так объели
дичок. Неревен спрыгнул, уперся носом в землю, оглядел штамб.
Так и есть: не дичок, а привитое дерево, может быть, то же
самое, что растет в родной деревне... Ибо все деревья одного
сорта, в сущности, - то же самое дерево.
Рождаются новые люди и рождаются новые законы, умирают и
воскресают боги и государства, а культурный сорт не рождается и
не умирает, а размножается черенками, которые, как талисман,
сохраняют свойства и признаки целого. И растет тысячи лет по
всей земле, от океана до океана, огромное дерево, и крона его
покрывает небосвод как серебряная сетка, и растут из разных
корней одинаковые яблони. И сажал это дерево кто-то в Варнарайне
лет сорок назад - но пошло оно в пищу не садовнику, а цветоеду.

Глава ШЕСТАЯ, в в которой король беседует с богами, а
Арфарра-советник рассказывает, отчего погибла империя.

Ванвейлен спустился в город, чтобы навестить нужных ему людей и
посоветоваться по поводу контракта с Даттамом, но куда там!
В городе в этот день королевский декрет запретил работу,
трудились лишь шуты и актеры; ворота каждого дома, как губы,
лоснились от жертвенного масла. Народ, уже знал о происшествии
во дворце. Столяры, получившие в этом году невиданные деньги на
строительстве дворца, затащили Ванвейлена на цеховую пирушку и
стали качать на кожаном блюде.
- А в стране Великого света бесплатные пироги каждый день, -
сказал один мастер другому.
Тот ответил:
- Представляешь, сколько бы мы огребли в Небесном Городе, если
бы строили дворец государыни Касии!
Через два часа Ванвейлен откланялся, еле живой и полный по
горлышко, но не тут-то было: его перехватили оружейники. У этих
все было еще обжорливей: король полгода назад издал указ: всем
свободным людям иметь вооружение сообразно имеющемуся имуществу,
а не сообразно имеющейся земле, - вот цех и победил сегодня в
шествиях с барабанами и богами.
Пожилой мастер, охромевший в битве у замка герцога Нахии,
подошел к Ванвейлену и сказал:
- Однако, мог ли я думать, что моя стрела сразит самого бога
Ятуна?
- Что ты врешь! - сказала его жена.
- А вот и не вру, - сказал мастер, - а в каждую стрелу пишу свое
имя.
- Что ты врешь! - повторила женщина. - Настоящий Ятун без образа
и вида. Ему вся вселенная мала; не то что меховая тварь. А погиб
сегодня кровяной идол, бог сеньоров.
Старик опростал кружку доброй бузы, вытер губы, кружку разбил о
козлы и согласился:
- Можно и так...
Ванвейлен вернулся на корабль пьяный в стельку и донельзя
веселый. Бредшо на корабле еще не было.

А Бредшо в это время сидел в развалинах Мертвого Города, вдали
от праздника живых. Неподалеку от него в небе торчал острый клюв
Золотой Горы, и звезды рассыпались по небу, как серебряная пыль,
поднятая колесом луны, и ни одна из небесных звезд не украсилась
ярче от праздника живых.
Дырка, из которой Бредшо вылез наружу, темнела совсем
неподалеку, - Бредшо прополз и прошел под землей не меньше
десятка километров. Хитрые ходы, проложенные Арфаррой, смыкались
со старой, полуобвалившейся подземной системой орошения.
Поземные каналы и срубы простирались от Драчливой Горы до самой
гавани, весь город стоял как на губке, и если Арфарра, как
бывший чиновник империи, имел при себе карты этой системы,
заброшенной совершенно и населенной одними упырями и мертвецами,
- то он располагал великолепным know-how для производства чудес,
к которым был, повидимому, неравнодушен.
Бредшо был смущен и напуган поведением Ванвейлена, - того самого
Ванвейлена, который был таким противником битв с драконами и
прочего вмешательства во внутренние дела... "Ведь Ванвейлену
плевать на то, что хорошо и что плохо, - думал Бредшо. - Ведь он
за себя обиделся, а не за здешний народ. Он приплыл сюда с
тонной золота и думал, что за золото ему будет почет и уважение,
а на него за это самое золото смотрят, как на вошь. И вот людей,
которые смотрят на золотовладельца как на вошь, Ванвейлен не
может вынести. Он ведь видит не дальше своего носа... Он за что
на меня взъелся: за то, что ему не доплатили за перевоз. А то,
что если бы нас накрыли с оружием, меня бы поставили к стенке, а
его бы отпустили, как неосведомленного, это его не колышет. Ему
кажется: он платит пятнадцать процентов со сверхдальних рейсов,
и если бы не расходы на содержание спецслужб, он бы платил
четырнадцать с половиной. А что при этом галактика бы провоняла
террористами и диктаторами, ему до этого дела нет... Досада
сделала торговца храбрым...

* * *

Храм Виноградного Лу был заброшен, а сам Лу выродился, рос
вокруг в диком виде и крошил колонны.
Марбод Кукушонок, сидел скорчившись на алтарном камне и упершись
подбородком в рукоятку меча. У ног его плавала в луже луна.
Неревен шагнул за порог, курица в мешке за плечами заквохтала.
- Надо быть очень плохим колдуном, - сказал Марбод, поднимаясь,
- чтобы считать, будто я буду лечить свой меч у соглядатая из
вонючей империи.
Неревен попятился. Его подхватили и бросили в лужу, к ногам
Кукушонка. Тот встал, носком сапога поддел подбородок
послушника, перевернул его на спину.
- Многое можно простить Арфарре, - сказал Марбод, - но одну вещь
я ему простить не могу.
Неревен глядел вверх, туда, где вместо купола над храмом было
небо, - не настоящее, с облачной залой, а видимое, черное, с
двумя яркими лунами. Неревен хотел ведь рассказать о встрече
учителю, но не посмел: тот заперся с королем... Несомненно,
месть Старца в Парчовой Куртке за утреннее святотатство. О боги!
Вы толкаете нас на преступление, и сами же за него караете!
- Три месяца назад, - продолжал Марбод, - Арфарра взял замок
герцога Нахии, и с тех пор он распускает слухи, которые состоят
из двух половинок: он говорит, что это я предал герцога и указал
подземный ход в его замок. И еще он говорит, что, вместо того,
чтобы пустить сквозь подземный ход воинов, он пустил через него
бесов.
Дружинники зашевелились. Многие помнили страшную картину,
представшую их глазам в упомянутом замке: люди валялись повсюду
с синими лицами и распухшими языками, ни одного живого человека
в замке не было, и ни одной колотой раны, - только распухшие
языки.
- Так оно и было, - сказал Неревен, - или ты не видел мертвецов?

- Мало ли чего я вижу, - сказал Марбод, - я и сегодня видел, как
Арфарра достал мангусту с неба, а на самом деле это был морок и
чушь. Не было еще такого случая, чтобы духи передушили шестьсот
воинов! Я осмотрел весь замок, и на заднем дворе я увидел
телегу, полную черепков. Я подумал-подумал, и узнал телегу,
которую за три дня до того видел на подворье Арфарры, - один из
моих дружинников еще хотел выпить вина, а монахи накинулись на
него и отогнали от телеги. "Что за притча" - подумал я, - отчего
это все кувшины разлетелись зараз, да еще так, что иные из
черепков валялись на крыше конюшни. Я стал складывать черепки, и
увидел, что дно их помечено красным крестом.
Я лизнул черепок, и, клянусь божьим зобом, стал блевать и чуть
не отдал богу душу; и еще кое-кто в тот день умер, из тех, что
сдуру поперлись в подземелья замка за сокровищами.
И вот я хочу тебя спросить, что это за духи сидели в кувшинах,
потому что мне очень не нравится война, в которой люди воюют с
кувшинами. Но если уж оно так случилось, мне приятней, чтобы
кувшины воевали на моей стороне.
Неревен, казалось, прилип к полу, как мокрый осенний лист к
донышку лужи.
- Я знаю, - продолжал Кукушонок, - что вчера господин Даттам
привез в город такие же кувшины с крестом. Ты покажешь мне
подземный ход в ваш дьявольский храм и покажешь, где стоят
кувшины.
- Зачем?
Марбод коротко хохотнул.
- А вот я выпущу из кувшина бесов и посмотрю, что после этого
останется от вашего храма. Ну, так как мне добраться до
кувшинов?
- Не скажу, - ответил Неревен.
Марбод осклабился и снова ткнул в подбородок носком сапога.
- Скажешь. Меня называют удачливым воином. Ты думаешь, удачливый
воин - тот, кто умеет брать замки? Это тот, кто умеет узнавать у
обитателей, куда они дели добро.
Неревен завел глаза вправо. На разожженном костре палили
принесенную им курицу, и еще наливался вишневым цветом кинжал.
На стене, в пламени костра, прыгал облупившийся виноградный Лу.
Голова и тело были еще человеческое, а руки уже пошли листвой с
усиками. Художник чувствовал дух времени и орды варваров с юга.
Ему полагалось представить рождение виноградной лозы, а он
нарисовал гибель человека.
- А твой меч и вправду горазд убивать только женщин, - сказал
послушник, - видно, ничего уже его не излечит, раз ты мечтаешь
воевать не мечом, а кувшином.
Сзади Белый Эльсил сказал:
- Клянусь божьим зобом! Мальчишка прав - это дело не принесет
чести вашему роду.
Марбод осклабился, ударил Неревена в пах красным каблуком, и
стал бить - умело и страшно. Чужие пальцы зажали рот, мир
вздыбился и погас. Потом чей-то голос в вышине потребовал
оставить мальчишку в покое.
Неревен открыл глаза. С проломленного неба спрыгнул человек с
мечом в руке. Неревен узнал давешнего чужеземца, Сайласа Бредшо.
На нем был суконный кафтан с семью костяными пуговицами.
Марбод повернулся к Эльсилу и сказал:
- Ты был прав, сказав, что я еще раскаюсь, сохранив жизнь этим
торговцам! - И, обернувшись к Бредшо: - Две недели назад твой
товарищ Ванвейлен оскорбил меня, а сегодня застрелил божью
птицу. Ты заплатишь за это сейчас, а Ванвейлен - завтра.
Марбод выхватил меч из трехгранных серебряных ножен и бросился
на торговца.
Бредшо поспешно отскочил в сторону, поскользнувшись на курином
пере, а меч Марбода просвистел так близко от его груди, что
спорол пуговицу с кафтана. Торговец пискнул и отпрыгнул за
столб, а меч Марбода снял с кафтана вторую пуговицу. Пуговица
запрыгала по плитам, и Марбод сказал:
- Жизни у тебя осталось на пять пуговиц.
Тут торговец, поднырнув наподобие утки, ударил Марбода пяткой в
солнечное сплетение. Марбод даже опешил, а торговец заорал,
подпрыгнув, и в прыжке обернулся вокруг себя, - и другая его
нога чуть не въехала Марбоду в личико. Однако Марбод ногу эту
успел захватить и придержать, а сам поддал торговцу коленом в
срамную развилку. Торговец заорал и чуть не проломил спиной пол,
а Марбод тут же спорол мечом третью пуговицу с его кафтана, и
жизни у торговца осталось на четыре пуговицы.
Неревен понял, что торговца все-таки послал не Бужва, потому что
Сайлас Бредшо был перед Кукушонком, как уж перед мангустой или
недоимщик перед старостой. Видно было, что Кукушонок похваляется
перед дружиной, спорет пуговицы - и зарубит.
Тут за стенами храма замелькали факелы, и снаружи закричали:
- Королевская стража!
Кукушонок встряхнулся и ударил по-настоящему. Торговец успел
заслониться щитом: меч снес бронзовое навершие и расколол щит,
как гнилую дыню. Марбод закричал, и в ответ ему закричала песья
морда с рукоятки меча, а бесы и пасти на пластинах панциря
подняли оглушительный вой и свист. Неревен взмолился Бужве:
Марбод ударил. Меч торговца раскатился цветными кружевами в
лунном свете, и разрубил марбодов клинок, как масло. Неревену
померещилось, что клинки даже не перекрестились. "Божий суд!" -
закричали варвары. Как будто боги выясняют грехи в поединках, а
не меряют их на весах!
Тут внутрь стали прыгать королевские люди, и впереди Хаммар
Кобчик, начальник тайной стражи, и сам король.
Король с порога бросил в Марбода копье: Кукушонок повернулся на
пятке, и копье ушло в старый пол, стало раскачиваться и гудеть.
Марбод выхватил из-за пояса короткую секиру, но один из
королевских стражников бросился на него. Стражник был молодой и
неопытный: Кукушонок переложил секиру в правую руку, ударил ей
стражника и потянул к себе так, что тот упал на колени.
Кукушонок сказал:
- Экой ленивый! Еще не умер, а уже лечь норовит.
Тут он ударил стражника так, что разрубил шлем и подшлемник, и
тот упал и умер, а после него осталось двое маленьких детей и
еще две дочери. А Марбод взял секиру стражника и швырнул ею в
короля; но Хаммар Кобчик успел подставить щит, и секира снесла у
щита верхний правый угол и ударилась о кольчугу так, что
серебряные кольца посыпались на землю, но кожаная подкладка
выдержала удар.
Тут у Неревена в глазах потемнело, потому что немудрено, что с
этой земли исчезли виноград и оливки, если подданный может
швыряться секирами в государя. А Марбод Кукушонок подхватил
королевское копье за кожаную петлю, уткнул его с разбегу в пол,
и, сделав прыжок опоссума, перескочил на проломленную крышу. Там
стоял стражник с мечом в руке: Марбод выхватил у него меч, а
стражника пихнул внутрь, и тот расшибся насмерть. Это был,
однако, человек уже старый, и дети у него были взрослые.
- Мы еще встретимся, Бредшо!
Люди Кречета уходили кто куда. Заморский торговец, тяжело дыша,
резал за спиной джутовую веревку, - мог бы и поберечь добротную
вещь.
Неревен подумал, что богов, наверное, все-таки много. Потому что
один послал заморских торговцев, а другой - людей короля.
Правда, думал Неревен, заморских торговцев мог привести и не бог
ойкумены, а их собственный, тот самый, которого я взял сегодня
утром. Но тогда их боги слишком милосердны. А людей короля мог
послать учитель, который столько знает обо всем, словно
по-прежнему вхож к самому Бужве. Знал же он про мангусту и
кречета... Но тогда получается, что учитель не возражал, чтобы
Неревена убили. Нет, не зря сидел у него тот монах; Неревен
заплакал и потерял сознание, потому что такая мысль была еще
страшнее, чем мысль о смерти государя.

* * *

Бредшо поднял послушника на руки. Тот задрожал, потом заплакал и
потерял сознание. На мальчишку просто никто не обращал внимания:
шла великая драка и ругань. Бредшо распутал шнурки рясы,
поскорей нашел передатчик, сунул в рукав.
Минут пятнадцать назад он хотел позвать корабль, в темноте
спутал код и услышал, к своему немалому изумлению, голос
Кукушонка, - а жучок был слабый, действовал в радиусе километра.
Однако что это за история с кувшинами? Если, например, в этих
чертовых кувшинах был иприт... В этой-то стране?
Кто-то наконец остановился рядом.
- Да помогите же, - сказал Бредшо.
- Покажи твой меч, - ответили сверху.
Бредшо обернулся, помертвев. Перед ним стоял сам король. Бредшо
молча протянул меч.
Король осмотрел клинок: сталь "вороний глаз", желобок посередине
лезвия, никаких письмен на клинке. Четыре свежих зазубрины - и
ни одной такой, что могла бы разрубить красавца Остролиста - меч
Белого Кречета.
- Ты колдун?
Бредшо в ужасе замотал головой. Король выругался, и с силой
ударил мечом но алтарному камню. Брызнули крошки - король кинул
зазубренный меч Бредшо.
- Только посмей повторить на суде, что ты не колдун, и с тобой
то же будет, - помолчал и спросил: - Ты в мертвом городе давно
бродишь?
Бредшо не посмел соврать и ответил:
- С заката.
- Что-нибудь видел?
Бредшо ответил:
- Нет, дружинников Марбода я не видел. Проезжали какие-то люди,
человек пятнадцать, но с плащами королевских цветов.
- Куда проезжали? - резко спросил король. Глаза его были
безумны, на щеках - красные пятна.
- Куда-то к Золотой Вершине.
Король повернулся и пошел.
У Бредшо дрожали руки. Он не понимал, откуда взялся король; он
готов был поклясться, что видел короля среди всадников,
скакавших к Золотой Горе. Зато он понимал, что король не оставит
без расследования чуда: вспыхнул цветной луч в руках заморского
торговца и разрубил родовой клинок Белых Кречетов...

* * *

А теперь мы вернемся немного назад и расскажем, что делал в тот
вечер король.
Когда начинался вечерний прилив, король Варай Алом затворился с
советником Арфаррой в своих покоях. Тревожить себя он запретил.
Арфарра хлопотал со светильниками и заклинаниями. Король
разглядывал стены. Раньше они были покрыты зимними и летними
мехами, теперь - зеркалами и орнаментами.
О зеркалах советник сказал, что они уподобляют горницу душе,
безграничной изнутри и отграниченной снаружи. О кругах и
квадратах... Что же он сказал? Что-то вроде того, что круги и
квадраты - лучший образ бога.
Поскольку в природе нет ни кругов, ни квадратов, а человек,
творя, начинает с квадратных полей и круглых горшков, - то,
стало быть, эти формы он берет не из природы, а из своего ума.
Между тем уму доступно познанье лишь двух вещей: природы и бога.
И так как геометрия проистекает не из природы, она проистекает
из бога.
В комнате с круглыми и квадратными богами, к большому зеркалу,
как к алтарю, был придвинут столик с тушечницей, бумагой и
светильником. Советник кончил писать заклинания и сжег их на
огне. Молодой паж подал епанчу, расшитую облаками и птицами,
король проверил меч за спиной.
- В путь!
Кони на заднем дворе уже были оседланы. Сели и поскакали.
Свита была небольшой - человек пятнадцать. Вскоре пересекли
границу. Стало совсем темно: только впереди прыгала какая-то
тварь, ростом с кролика, глаза - как медный таз. Наконец,
пропала. Король пожаловался спутнику:
- Какая мерзость! До чего ж напугала!
Спутник засмеялся:
- А какова она была из себя? - и оборотил глаза как медный таз.
Король ужаснулся, потом признал.
- Почему ты проиграл битву в Блуждающих Верховьях? - спросил он.

- Ты же помнишь, - вздохнул отец, - Даттам подарил мне два меча:
Обретенную Радость и Черноглазого. Через некоторое время пришел
ко мне Иден Виверра и попросил подарить Черноглазого. Но я в ту
пору пожалел меча: хотелось самому пойти с ним в битву, и
подарил Идену Виверре Обретенную Радость. А когда пришло время
выступать в поход, я раскаялся в собственной жадности и отдал
Черноглазого Шодому Сойке. Шодому Сойке я поручил левое крыло, а
Идена Виверру дал ему в подчинение. Вот въехали перед битвой оба
на пригорок, и Виверра увидел у Шодома за спиной Черноглазый меч
в красных лаковых ножнах. Что было делать Виверре? Если бы он
оставил без отмщения то, что я не подарил меч, он бы оскорбил
предков. Если бы он изменил мне, он бы нарушил клятву верности.
Он отошел в сторону под кизиловый куст, погадал и услышал:
"Вызови Идена на поединок, и вы погибнете оба. Тебе будет вечная
слава, а королю от гибели полководцев - убыток..." Они сошлись в
поединке и погибли, а дружины их разбежались в виду вражеского
войска.
Варай Алом взглянул на отца: тот был жуток видом. Рот страшно
разорван: когда короля окружили, он зажал кончик меча зубами и
прыгнул с лошади вниз.
Семнадцатилетний Варай Алом дрался в то время на юге и узнал о
битве только через три месяца; за тридцать лет правления отец
увеличил королевство в четыре раза, а в последней битве утратил
треть того, что справедливо приобрел.
- Я отомстил за тебя и победил далянов, - сказал сын.
- Победил, но не отомстил, - сердито сказал один из спутников
отца. - Битву с далянами выиграли горожане. О нашей гибели
сложили песню, а разве сложишь песню о твоей победе?
- А кто, кстатин на прпвосиик? - спросил отец.
Король вздрогнул.
- Я не знаю, - сказал он. - Ты посоветовал мне позвать предателя
из империи, я позвал его, а он посадил мою душу в хрустальный
кувшин. Ему служат огненные духи и железные кони, и я не могу
уже без него, а он не хочет, чтоб я воевал с империей.
Отец велел оставаться всей свите у входа во дворец бога. Верные
всполошились:
- Как можно, а если во дворце засада?
Отец и сын вошли: коралловые залы, яшмовые стены. Разве можно
сравнить с бывшей управой! Ждали долго.
- Я ведь, - признался отец, - при Золотом Государе лишь мелкий
чиновник.
Золотому Государю Варай Алом взмолился:
- Прошу не за себя, за отца...
Бог с ликом мангусты усмехнулся:
- О чем же?
- О посмертной должности основателя династии.
Золотой Государь рассмеялся:
- Почтительный сын... Ну, этот чин дарует лишь живой бог
Великого Света. Подписывай сам!
И кинул королю яшмовую печать. Подбежал чиновник с тушечницей.
И в этот миг в зал ворвались спутники короля, обеспокоенные
долгим его отстуствием: потные, грязные, у одного из кармана -
утка со свертутой шеей...
Золотой государь в ошеломлении уставился на варваров.
- Что это? - сказал он, - или ты, глупец, хочешь взять Небесный
Дворец силой?
Воины загалдели, а бог с головой мангусты наклонился к уху
короля и прошептал:
- Запомни, львенок: можно взять империю силой, но тогда придется
раздать ее в лен...
И в ту же секунду печать в руках короля отяжелела и лопнула, как
перезревший гриб-дождевик. Короля швырнуло вон, лицом вниз. Он
вскочил: на стене смеялся Золотой Государь. А советник выходил
из зеркала неторопливо, оправляя складки паллия.
Двери в покои были раскрыты, в них толпились дружинники, дядя
Най Третий Енот и начальник недавно учрежденной тайной стражи,
Хаммар Кобчик.
Ведь был же строжайший приказ не входить! Воистину прав
советник: миллионом маленьких людей в государстве повелевать -
легче, чем сотней вельмож в собственном дворце!
- У меня важное известие, - сказал Кобчик. - Мы рассуждали так.
Если убитый кречет был богом Ятуном, то его и убило б чудом. А
если он погиб от стрелы - стало быть, птицу кто-то науськал. У
убитого кречета кривой коготь на левой лапке. Мы нашли в городе
человека, который торгует боевыми птицами. Он - вольноотпущенник
Ятунов, и признался, что Марбод Кукушонок два месяца назад отдал
ему кречета на сохранение, а сам всем рассказывал, что птица
умерла. Вчера он этого кречета забрал обратно. Далее мы нашли
второго вольноотпущенника, дворцового служку: он признался, что
стоял за окном на галерее, и выпустил птицу.
- Взять под стражу, - коротко распорядился король.
- Кого? - вежливо удивился дядя, граф Най. - Эти двое уже
арестованы.
- Марбода Кукушонка.
- По закону, - твердо сказал граф Най, - вольноотпущенник не
может свидетельствовать против господина, это карается смертью.
Кроме того, все знают, что за Марбодом вины нет. Очистительной
церемонией владеет род Ятунов, а хозяин волен употреблять
собственность и злоупотреблять ею.
Король потерянно смотрел на зеркало, через которое его только
что выгнал Золотой Государь. Ворот епанчи был весь в росе от
ночной езды. Прав, прав советник Арфарра: это Марбод Кукушонок
подговорил в Золотом Улье подписать прошение! Марбод - а может,
и сам дядя за его спиной; недаром два месяца ходит и предлагает
выдать сестру замуж в род Ятунов. Теперь - ни за что.
- Найти и арестовать - к утру.
Начальник тайной стражи, Хаммар Кобчик, поклонился:
- Марбод пропал. Наверное, уже бежал из Ламассы.
- Вздор, - рассмеялся король. - Он самоуверен, как баран на
празднике! Он думает, ему нечего опасаться!
Граф Третий Енот внезапно встрепенулся и с неприятной усмешкой
поглядел на колдовской кушвин посереди столика.
- Говорят, - вкрадчиво сказал граф, - королевский советник умеет
вызывать души мертвых и делать вещи, о которых трудно судить -
случились они или нет. Почему бы ему не вызвать душу живого
Марбода и спросить ее, где она сейчас находится? Ведь
удостовериться в истинности его слов было бы куда легче.
Король обернулся.
Советник утонул в глубоком кресле, маленький, усталый и
нахохлившийся. У ног его паж, очнувшись, утирал рукавом кровь у
рта.
Арфарра встал, неторопливо поставил на стол серебряную миску,
плеснул в нее воды. Из миски пополз белый дым. Дым превратился в
дерево (кто говорил - апельсин, кто - персик), дерево
зазеленело, покрылось плодами, бутонами и цветами, на нижней
ветке вырос оранжевый плод. Арфарра сорвал плод и очистил
кожуру, под ней был большой хрустальный шар. Дерево исчезло.
Арфарра вглядывался в шар.
- Марбод Кукушонок, - сказал советник, - сейчас в заброшенном
храме Виноградного Лу. И опять злоумышляет против короля и
храма.
Король выхватил меч и ударил по шару. Тот разлетелся на тысячу
кусков. Из осколков с жалобным писком выкатился и пропал
маленький человечек.
- Я его убил? - с надеждой спросил король.
- Ну, что вы, - ответил советник. - Это только одна из его душ.
Король бросился из комнаты, зовя стражу. Он хотел лично
убедиться, что происходит в храме Виноградного Лу.
Когда король ушел, один из придворных, старый Цеб Нахта,
согнулся, будто для того, чтобы расправить ковер, и украдкой
поднял из его складок желтую яшмовую печать. Он один заметил,
как печать выпала из руки короля, когда тот выскочил из зеркала.
Подобрал и покачал головой. До чего дошло дело: король просил у
кого-то не меч, не коня, не женщину, на худой конец, а Печать...

* * *

Хаммар Кобчик, начальник тайной стражи, был кровником Белых
Кречетов, - говорят, поэтому король его и выбрал. Утром Хаммар
Кобчик был очень доволен, что Арфарра-советник приказал
Кукушонка не арестовывать, потому что кровника не арестовывают.
Сейчас он был очень зол, что Кукушонок отбился и пропал.
Через два часа он явился к заморским торговцам на постоялый двор
и сказал:
- По закону о прерванном поединке любой вассал из рода Кречетов
может вас рубить. Через два дня, однако, начинается золотое
перемирие. Но эти два дня желающих будет много. Вольно ж вам
было вмешиваться.
Хаммар вглядывался в Бредшо: тот был чуть пьян, растерян,
напуган поединком с сильнейшим мечом страны и, увы, нисколько не
походил на колдуна. Да, прав был король, строжайше приказав
чтобы не было завтра этой мокрой курицы на суде.
- Вольно же вам было вмешиваться, - упрекнул торговца Хаммар.
- Я и не хотел, - пожаловался Бредшо. - Но что еще мне было
делать, услышав, как этот мерзавец пытает мальчишку?
- В десяти часах езды отсюда, - сказал Хаммар, - храм Золотого
Государя. Припадете к алтарю, попросите убежища, через три дня
вернетесь.
Бредшо доскакал до убежища на рассвете по священной дороге от
Золотого Храма до Мертвого города. Дорога была великолепна -
единственное сохранившееся строение империи, памятник порядку,
вознесшийся на цоколе в сто двадцать километров. По всей стране
"десять часов езды" давно означали путь втрое меньший и лишь тут
меры времени и расстояния соответствовали языку богов. Это-то и
подвело землян: мощный передатчик с корабля Бредшо слышал, а его
собственный пищал только на пятьдесят километров.
Едва Кобчик и Бредшо уехали, к постоялому двору стали собираться
горожане, кто с оружием, а кто с ухватом и вилами, начали жечь
костры и спорить, кто храбрее из чужеземцев: тот, который
застрелил птицу или который не побоялся сразиться с самим
Кукушонком. И сошлись на том, что надо пойти к замку Кречетов и
сжечь там чучело человека, покусившегося на государя, потому
что, надо сказать, народ всегда называл короля государем, хотя
это и было неправильно.

* * *

А Хаммар Кобчик, закутанный по брови в синий плащ с капюшоном,
подъехал тем временем к замку Ятунов в Мертвом Городе.
Главе рода Белых Кречетов было девяносто три зимы, он жил, как
живой мертвец, в одном из восточных замков, и никто его не видел
и не слышал. Сын его помер в бою, а наследником рода был Киссур
Кречет, старший брат Марбода Кукушонка. Киссур был человек
рассудительный и домосед, рассердить его было нелегко, а
одолеть, рассердив, было еще трудней. Все знали, что ему было
трудно убить человека, особенно если за убийство надо было
платить большую виру.
Брата своего Киссур боготворил. Когда зимой тот стал королевским
дружинником, старая женщина дала Киссуру серебряный топор и
велела срубить Марбодово родимое дерево во дворе замка. Киссур
бросил топор в реку и проплакал три дня, а старая женщина
сказала: "Ты отказался отрубить гнилую ветвь тогда, когда это
принесло бы роду честь - теперь тебе придется рубить ее тогда,
когда это принесет роду бесчестье".
Итак, Хаммар Кобчик, закутанный, въехал во двор замка. Вокруг
царила суета: о Марбоде уже все знали. Хаммар Кобчик попросил
скорее воды, словно умирает от жажды. Ему принесли воду, и он
стал жадно пить.
Хаммар Кобчик был человек предусмотрительный, и, хотя на гостя,
кровник он или нет, нападать нельзя, кто его знает, что нельзя и
что можно в такую ночь. А на того, кто выпьет или поест в доме,
не нападет уже никто. Вот Хаммар Кобчик выпил поскорее чарку и
сбросил плащ. Тут его многие признали, и Кобчик понял, что пил
он чарку не зря.
Киссур Белый Кречет принял Хаммара Кобчика в серединной зале
замка, и усадил его на скамью, полую, чтоб было видно, что
скамья без засады.
Кобчик сказал:
- Завтра над Марбодом Белым Кречетом будет королевский суд.
- В чем же его обвиняют? - спросил старший брат.
- В похищении и истязании человека - раз. В злоумышлении на храм
- два. В покушении на государя - три.
Киссур Белый Кречет вздрогнул. На государя!
Дело в том, что в стране было два рода законов. Судили по
обычаю, а когда обычаев не было, судили по законам Золотого
Государя. Марбод Кукушонок дрался с королем, по обычаю это был
просто поединок и в этом поединке никто не пострадал. Вот если
бы Марбод короля убил или покалечил, - тогда другое дело, тогда
он платил бы виру втрое больше, чем за убийство самого знатного
человека. А по законам Золотого Государя за покушение на
государя смертная казнь полагалась и злоумышленнику, и роду его,
и саду, и дому, и прочему имуществу.
Тут Киссур улыбнулся и сказал:
- Это дело темное и странное. Все говорят, что меч моего брата
сломался из-за колдовства Арфарры-советника, и король вел себя
при этом очень плохо.
Хаммар улыбнулся и подумал: "Хорошо, что Сайлас Бредшо уехал и
не будет завтра на суде, потому что он совсем не походит на
колдуна. А о Клайде Ванвейлене, который будет вместо него, всем
ясно, что он колдун, потому что иначе он не посмел бы стрелять в
птицу". А вслух Хаммар сказал:
- Две недели назад в Золотом Улье была подписана бумага: -
пусть-де на Весеннем Совете король принесет вассальную клятву
Кречетам. Глупая бумага! Если вы, однако, откажетесь от прав на
Мертвый Город, то речи о покушении на государя завтра не будет.
Тут Киссур Кречет поглядел вокруг, на серединную залу и широкий
двор за цветными стеклами.
Замок был еще молодой и незаконнорожденный, и во дворе стояло за
серебряной решеткой родильное деревце Марбода.
И Киссур подумал, что теперь из-за Кукушонка и замок снесут, и
земли отберут, и сам Киссур станет изгнанником. А Киссур был
человек домовитый, продавал Даттаму много шерсти.
А Хаммар Кобчик поглядел на деревце по дворе вслед за Киссуром,
улыбнулся и сказал:
- А наверное, старая женщина предсказала правильно.
Это он говорил к тому, что если срубить родильное дерево и
отказаться от Марбода, то завтра объявят вне закона одного
Кукушонка, а род тут будет не при чем.
Киссур Ятун поглядел на Хаммара Кобчика и подумал: "Арфарра
послал ко мне моего кровника нарочно, чтобы я с ним не
согласился". Улыбнулся и сказал:
- Брат мой знал, что, если бы сегодня он явился в замок, я бы
никогда его не отдал и не выгнал. Он, однако, пропал, не желая
стеснять моего решения. Так могу ли я отказаться от брата? -
Помолчал и добавил: - Посмотрим, что решит суд.
Все одобрили это решение, потому что уклониться от суда, -
ничуть не лучше, чем уклониться от поединка. Другое дело - не
подчиняться решению суда.

* * *

Король вернулся из храма в ужасе. Пришел в комнату с круглыми и
квадратными богами; советник там так и сидел. Он все видел в
зеркале.
Советник сказал: "Это только одна из душ". И что же? Марбод был
жив, а родовой его меч - перешиблен после того, как король
разбил шар.
Без колдовства это было сделать нельзя; по рассказам очевидцев,
торговец дрался много хуже Марбода. Марбод рубил и сплеча, и
сбоку, и крест-накрест, и "зимней ромашкой", и "тремя крестами",
и "дубовым листом" - забавлялся, а последний его прием - "блеск
росы в лунную ночь" - никогда его еще не подводил.
Чужеземец поклялся, что его меч - без колдовства. Приходилось
верить. Бывают обманщики, выдающие себя за колдунов, но не
бывает колдунов, отрицающих свою силу.
Да! Много душ у человека, все сразу не извести, и в короле
сейчас тоже спорили две души; одна сожалела, что Марбод остался
в живых, а другая сожалела, что король запятнал свою честь
чародейством.
- Марбод Кукушонок, - сказал Арфарра-советник, - это язва на
теле королевства. Завтра Кречеты могут выбирать: или отказаться
от Кукушонка, или отказаться от прав на Мертвый Город, или
остаться вне закона.
Плечо короля ныло и пахло травяным настоем, и если бы не щит
Хаммара Кобчика...
- Марбод Кукушонок, - сказал король, - швырнул в меня настоящей
секирой, а я хотел убить его колдовством. Где была моя честь!
- Короли, - насмешливо сказал советник, - заботятся о своей
чести, а государи - заботятся о государстве. И честь ваша,
конечно, требует, чтобы о сегодняшнем поединке и завтрашнем суде
не пели плохой песни, а интересы государства требуют, чтоб
государей не стреляли, как перепелок на охоте.
Узлы и круги! Ползли по стенам разноцветные узлы и круги;
никакие это не боги, а те узлы и удавки, которыми вяжут души и
лихорадки. Ибо о богах неизвестно, существуют они или нет, а
колдуны существуют точно, и предвидят будущее, и советник
предвидел и связал хрустальным шаром - самым простым из узлов...

Король сощурился:
- А знаете, о чем сегодня говорил с моей матерью господин
Даттам? О том, что экзарх Варнарайна, Харсома, сватается к моей
сестре.
Советник чуть вздрогнул. Кому неизвестно, что экзарх Харсома,
после пятнадцати лет дружбы, велел сжечь советника с домом и
домочадцами? Советник натянуто улыбнулся и сказал:
- Воля государя - закон.
- Что значит, - закон?
- Когда воля государя является законом, государство становится
всемогущим.
- Ах, советник, советник! Вы всегда твердите приятные вещи, и
позавчера вы принесли мне этот кодекс Золотого Государя, где
сказано, что во всемогущем государстве нет ни бедных, склонных к
бунтам, ни богатых, склонных к своеволию.
Но вчера вы говорили в городской ратуше, и сказали, что
всемогущее государство, - это то, которое охраняет имущество
людей и их свободу. Согласитесь, что это не очень-то похоже на
кодекс Золотого Государя! И как же это вы хотите сделать меня
всемогущим, если вы отнимаете у меня даже ту власть, которую я
имею досыта?
- В ратуше я говорил с народом. Народу надо лгать.
- А кто мне поручится, что вы лжете народу, а не своему королю?
А, советник?
Король схватил Арфарру за плечи. Плечи у советника были узкие,
даже несмотря на кольчугу, - у покойной жены были такие плечи.
Интересно, правду ли говорят, будто советник ничего не может
поделать в женщине? Слабак... Вошь... Пятнадцатилетний мальчишка
рассечет тебя от уха и до копчика... Но - колдун...
- Ничего у тебя не получится, - сказал Варай Алом, - душа у
моего народа другая. И земли здесь другие. Каналов на них нет,
как в империи. А нет каналов - нет и чиновников. Здесь все
развалилось еще до нашего завоевания... Не из-за одних же
государей?
- Да, - сказал Арфарра, - из-за одних государей. У имен есть
залоги, как у глаголов. Государь - активный залог, государство -
пассивный. Каков государь, таково и государство. Оно воскресает
с сильным государем и умирает со слабым. Ишевик, Золотой
Государь, был последним великим государем прошлой династии. Он
был сильным государем, и государство было сильным. А потом на
троне сменяли друг друга малолетние и слабые, и государство
стало малолетним и слабым. Сильное государство защищает жизнь и
имущество среднего человека. В слабом государстве средний
человек отдает жизнь и имущество сильному. Одни делают это, чтоб
избегнуть насилия, другие - чтоб безнаказанно его творить.
Средний человек не ценит свободу, он защищает ее только тогда,
когда это выгодно. Он низок в бедности и благороден в достатке.
Государство должно защищать его, чтобы позволить ему быть
благородным.
Голос Арфарры был монотонен, словно советник не рассуждал, а
читал заклинания, и душа короля волновалась и стыла, как от
близости мертвых, хотя из слов Арфарры нельзя было сложить
песню, как из путешествия во владения Золотого мертвеца...
- Смуты военные и финансовые сотрясали империю, и императоры,
назначая чиновников, впали в две ошибки. Из-за нужд обороны они
поручили одному чиновнику все обязанности: и ведение войны, и
суд, и сбор налогов.
Сильный император воюет сам, слабый император получает войну
другому. Сильный император рассредоточивает власть между многими
чиновниками. Слабый император отдает власть в руки одного
чиновника. При сильном императоре чиновники шпионят друг за
другом, - это называется разделение властей. При слабом
императоре чиновники враждуют с императором, это называется -
разрушение государства. При сильном императоре чиновников каждые
четыре года перемещают с места на место, при слабом императоре
чиновники передают свои должности детям.
В те годы из-за расстройства финансов правительство перестало
платить жалованье деньгами, а стало выдавать его натурой.
Получалось, что не государство платило чиновнику, а чиновник
содержал государство; из исполнителя закона чиновник стал
собственником закона и хотел передать собственность по
наследству. Когда в государство явились аломы, они пришли не
уничтожить, а спасти. Два брата, Ятун и Амар, помогли последнему
государю прошлой династии справиться с бунтовщиками и ворами. И
сын Амара, Иршахчан, был сильным государем и воскресил империю,
а сыну Ятуна было два года, когда он взошел на трон, и
четырнадцать, когда он умер, а после него власть захватила его
тетка, алчная и слабая. Никто не отменял государства в
Варнарайне - оно расточилось частным путем. Короли осыпали
распоясавшихся чиновников подарками и землями, чтобы те
чувствовали личную государеву милость и платили личной
верностью. Они забыли, что государь ко всем подданным должен
относиться одинаково. Чтобы привязать их к себе, они стали
освобождать в обмен на клятву в личной верности поместья от
налога и королевского суда, потому что сборщики налогов и в
самом деле стали грабителями. Каждый держатель поместья до сих
пор просит у короля подтверждения милостей, и он даже не
подозревает, что в утверждении может быть и отказано.
Слова Арфарры - узлы и круги, и по стенам - узлы и круги, и из
курильниц... Вздор! Образ бога - зверь, а не квадрат, и у
Золотого Государя - морда мангусты.
- Душно!
Король распахнул окно и глянул вниз.
Там въезжал во двор Хаммар Кобчик, и с ним - десятилетний
мальчик, сын Киссура Ятуна, племянник Кукушонка. Значит, Марбода
не арестовали, и род Кречетов отдал за него в заложники, по
закону, одного из родичей. Челядь Кречетов задиралась с
королевскими слугами: наверняка сейчас кого-то покалечат.
О, предки и первый Алом, найденный в ивовой золотой корзинке!
Почему пощадил ты этот род, не расточил расточивших власть...
Люди внизу кричали, размахивали головнями. Узлы им были ни к
чему; какая разница, двойной или тройной узел рубить мечом?
Хитрил советник, хитрил! Забыл он сказать, что земли раздавали
не из милости, а за военную службу, что это честь - погибнуть на
глазах короля, и позор - пережить господина, что лишь безумие
верных спасло королей, когда великий государь Иршахчан полез в
Горный Варнарайн, восстанавливая государство.
Советник подошел к окну, зябко кутаясь в синий бархатный плащ,
шитый золотыми листьями, поглядел вниз и улыбнулся.
- Ваши верные, - сказал он. - Королевская опора. Защищают короля
от чужих верных. Взгляните - со всех сторон рвы с водой, и
десять сторожевых башен, и тысячи стрел целятся в подступы... Но
что это? Почему у замка, словно у преисподней, тройное кольцо
стен? Почему превращены в бойницы окна дворца? Чтобы защищаться
от собственных верных, когда они взбунтуются! А разве, бунтуя,
они требуют свободы? Нет, им довольно своеволия! За триста лет
непокорства они не догадались испросить законов, гарантирующих
их права! О нет, они бунтовали так: если король не вел их
слишком долго на противника и если король хотел их вести на
противника слишком сильного.
Государь!
Прекратив самоуправство, вы восстановите право, прекратив
своеволие, возродите свободу.
Король вглядывался в лунную ночь.
Люди с хохлатыми алебардами прохаживались по стенам, разделявшим
двор. На одной из стен сохранился кусок сада, - непременной
принадлежности вейских управ. Соснам в саду было уже двести лет,
в каменном пруду, некогда именуемом "Серединным океаном",
квакали лягушки, и под самой стеной, там, где когда-то первый
человек провинции сеял жареное зерно в первую борозду провинции,
начинались огороды замковых слуг.
Король отвернулся от окна и увидел, что Арфарра совсем продрог.
- А каков, вы говорили, советник, парк в Небесном Городе?
- Восемь тысяч государевых шагов.
- У потомков Амара сады - больше моих поместий, - скривившись,
проговорил Варай Алом. - А империя опять прогнила, иначе бы не
вышвыривала таких слуг, как вы. Оскорбление государя!
Король захлопнул окно так, что с рамы полетела золотая чешуя, и
закричал:
- Я не хочу быть государем Варнарайна! Я стану государем
Великого Света! В мире может быть только один государь! И мои
воины, с которыми вы хотите меня поссорить, не помешают мне, а
помогут! А править - править мне поможете вы, потому что вы
правы: нет смысла завоевать империю, чтобы раздать ее в лен. -
Король внезапно остановился и засмеялся: - Клянусь божьим зобом!
В эту ночь придется выбирать не только Кречетам, но и вам,
советник! Где гороскоп, который вы мне обещали? Вы уж месяц, как
его составили, а все молчите о лучшем дне для следующей войны.
Советник сидел неподвижно, только на лбу выступили капельки
крови - это с ним бывало от чрезмерного волнения.
- Гороскоп не окончен, - оправдываясь, проговорил он.
- Берегитесь, советник, - сказал король. - Это женские басни,
что чародеи предсказывают будущее. Они делают его. Если вы
хотите, чтобы я завтра покончил с Марбодом, вы должны забыть,
что вы - подданный империи, вы должны помнить, что вы - слуга
короля.

* * *

Как известно, в мире живут два клана людей: живые и покойники.
Покойникам полагается спать днем, когда солнце выходит из-под
земли. Живым же - ночью, когда солнце заплывает под землю. Этой
ночью, однако, многие живые спали плохо или не спали вовсе.
К замку Белых Кречетов пришла городская чернь и сожгла перед ним
чучело Кукушонка. Киссур Ятун, однако, не велел их гнать, а
надел свою лучшую одежду, оседлал любимого коня, завернулся
сверху суконной епанчой и поехал с тремя людьми искать
какого-нибудь места, где встречаются боги и люди.
И действительно, нашли через час постороннего: сидит мужик на
берегу реки, недалеко от Арфарровой дамбы, ловит рыбу и свистит
в желудевую свистульку, а на ногах у него, что называется,
башмаки без подошвы и без голенища, а куртка - внучка накидки и
правнучка плаща.
Стали спрашивать о роде и племени, - действительно, ни роду, ни
племени - посторонний.
Тут Киссур и знатные господа отняли у постороннего желудевую
свистульку, сели с ним рядом на берегу в шитых плащах и
рассказали обо всем. Киссур хотел вести его к старой женщине,
чтобы гадать, кинул ему соболий кафтан. Тут бродяга развязал
веревочку на своей куртке, а куртка держалась только веревочкой
и развалилась. Киссур ужаснулся про себя и спросил:
- Что у тебя с левой рукой?
Посторонний говорит:
- А раздавило, когда строили Арфарре дамбу. Лекарь сказал: либо
я тебе руку отниму, либо ты весь сдохнешь.
Тут Киссур Ятун лег на землю и стал плакать, потому что бог ему,
значит, велит отречься от Марбода, как постороннему этому - от
руки.
Спутники же его очень удивлялись, чего это Киссур Ятун
разговаривает со старым пнем у реки, пока Киссур им все не
пересказал.

* * *

Даттам так рано прогнал храмовую плясунью, что девица обиделась:

- В прошлом году, - сказала она, - только моя пляска исцелила
засуху. Много ли равных мне даже в империи?
- В империи, - усмехнулся Даттам, - засуху умеет прекращать
каждый брюхоногий чиновник.
Подарил, впрочем, красавице хрустальный ларчик.
Даттам лежал и думал о том, что Марбод и Арфарра обманули его.
Марбод просился на церемонию, чтобы полюбоваться на свою
проделку с кречетом. А Арфарра это, вероятно, знал. И Арфарра
выманил у Даттама бумагу о городе Ларре и выставил Даттама на
посмешище, а сам прекрасно знал, что из присутствия Кукушонка на
церемонии выйдет только лишний скандал. И после этого Арфарра
еще утверждает, что заботится о торговцах!
Да, прилюдно он с Арфаррой пока не ссорился. Однако, если
предъявить королю на утверждение договоры, заключенные Даттамом
по пути в Ламассу, - скандал будет неминуем, дик и страшен. Еще
он думал о купцах с Западного Берега.

* * *

А король Варай Алом лежал и думал о великой стране, где
государев дворец доходит до неба, в государевых парках бродят
золотые павлины, чиновники ездят на медных лошадях и деревянных
быках, а с неба не сходят благоприятные знамения. Подле
Серединного Океана живет черепаха Шушу, и Дерево Справедливости
покрывается золотыми плодами, когда на него глядит государь.
Король - не государь. От его взгляда не цветут деревья. Что в
том, чтоб застроить Ламассу, как хочет Арфарра? Мало ли в
королевстве городов? Они так же непокорны и наглы, как сеньоры,
и вдобавок лишены рыцарской чести. В Горном Варнарайне нельзя
стать государем, потому что в мире может быть только один
государь!
Наконец король заснул, и ему приснилось, как он бросает под ноги
советнику голову нынешнего государя и голову наследника
престола, экзарха Варнарайна, предавшего своего вассала Арфарру.
Арфарра радостно улыбался - во сне было ясно, что советник
необычайно мстителен, как и полагается благородному человеку.

* * *

Неревена напоили настойкой, растерли и закутали. Он, однако, не
мог заснуть от боли и страха. Он лежал и думал о печальном мире
за толстыми стенами, мире, в котором земля по ночам покрывается
ледяной чешуей, а его, Неревена, жизнь стоит вдвое меньше жизни
горожанина и в шестнадцать раз меньше жизни Марбода Кукушонка.
Он думал о том, что в его отсутствие тюфяк и укладку кто-то
потрошил. Ничего, разумеется, не нашел, но сдвинул волоски,
уложенные между клубков и коклюшек.
Неревена, храмового послушника, сам экзарх Варнарайна послал в
страну ложных имен следить за королевским советником. Взглянул
своими мягкими глазами в глаза Неревена, махнул нешитым рукавом,
шепнул: "Все для общего блага!" - приворожил, как всегда умел
привораживать, и послал.

* * *

А королевский советник не спал, как обычно, потому что со
студенческих лет привык ночами читать и наблюдать за звездами, а
во рту держать камешек, чтобы почувствовать зубами, когда
засыпаешь. Наука эта весьма его занимала, хотя он считал ее
совершенной химерой и полагал, что множество предсказаний не
совершилось бы, не будь они предсказаны.
И сейчас гороскопа на его столе не было, а были чертежи дамбы.
Закричала далекая сова, вздрогнули зеркала. Стало одиноко и
страшно. Советник встал и, нагнувшись, прошел в темный чулан,
где поскуливал на тюфячке Неревен. Стал осторожно гладить
мальчика по голове; в конце концов, ближе никого не было,
мангусту убили...
Неревен повернулся: два человека пожалели его сегодня - советник
и чужеземец.
- А про людей из-за моря рассказывают, - сказал Неревен, - что
они накрываются ушами, как лопухом, и ноги могут отстегивать.
- И про Горный Варнарайн то же рассказывают, - сказал учитель. -
Ты приехал, однако, и увидел, что люди с виду такие же, однако
общество - одноногое, одноглазое и накрывается - лопухом. Народ
всегда прав. Все басни истинны - но не прямо, как язык богов, а
в переносном смысле.
- А эти купцы, - сказал Неревен, - они глупые. Зачем этот
торговец вступился за меня, если не умел драться? Что они за
люди?
- Не знаю, - сказал Арфарра. - Триста лет назад было такое на
западной окраине моря. Явился корабль с торговыми людьми и
отплыл с товаром. А вскоре эти люди увидели, что империя слаба,
и разорили своими набегами всю провинцию. Ведь пиратство
прибыльней торговли, а дикие народы ужасно склонны к прибыли.
- А-а, - сказал Неревен, - вы думаете, что эти люди приведут за
собой пиратов? Поэтому и приказали их арестовать?
- И пиратов, - сказал Арфарра, - и неизвестные болезни. Так уж
повелось, что в мир приходит гораздо больше дурного, чем
хорошего, и как я осмелюсь видеть в этих людях хорошее, если
Марбод Кукушонок лазит с ними за волшебным мечом, а Даттам видит
в них собратьев по плутням?
- Учитель, а вы правда наколдовали так, что меч Марбода
разлетелся на части?
- И как это было?
- О, это было чудесно, - ответил Неревен, - морды на эфесе меча
торговца вздыбились и закричали, а клинок перешибло светом...
Арфарра улыбнулся. Неревен был вот уже третий человек, который
рассказывал ему эту историю. Было просто удивительно, как много
несуществующего видят люди, особенно если возбуждены...
Перешибло светом... Арфарра-советник, автор двух трактатов об
оптике, двадцати лет попавший за них императорскую академию,
лучше других знал, отчего это невозможно. Поджечь паклю?
Запросто. Перешибить клинок? Исключено.
- Нет, - сказал Арфарра, - это был не я, но рассказывать об этом
ты будешь именно так.

Арфарра еще долго сидел за чертежами дамбы и новым разделом
уголовного уложения. Разрубленный клинок не шел у него из
головы, и в советнике понемногу просыпалось любопытство ученого,
почти начисто уничтоженное заботами политика, пустившего многие
из сделанных храмом открытий на мелкое государственное
колдовство.
Как бы посмотреть на этот клинок? Любопытно, что именно с ним
случилось: говорят, старые ламасские мечи действительно вот так
могут внезапно сломаться, - усталость в металле, напряжения
между слоями... Это могло бы быть любопытно для тех, кто делает
новое оружие...
Но Марбод унес рукоять с собой, а другой обломок куда-то утащили
его дружинники...
Советник Арфарра положил про себя разыскать клинок, если у
шпионов его будет к тому возможность. Впрочем, - подумал он, -
завтра суд, и что случилось с клинком, вероятно, выяснится на
суде.

Глава СЕДЬМАЯ, в которой короля сравнивают с солнцем, ибо мир
заледенеет и обварится, если солнце будет ходить над миром не
так, как ему предписано.

С утра король послал людей к Золотой Вершине. Судя по следам,
ночью к отвесным скалам подскакали семнадцать всадников и
пропали. Возвращались другим путем, а другого пути нет. Хаммар
Кобчик, понизив голос, сказал:
- У Золотого Государя на скале, однако, пропала печать с пояса.
О, Шакуник! Как же - пропала, когда выскользнула и осталась -
там!
Еще нашли следы заморского торговца, Бредшо. Он, действительно,
непонятно с чего, бродил в Мертвом Городе, а потом бежал тысячу
шагов к храму Виноградного Лу, хотя никак не мог услышать с
такого расстояния крики, если только у него не были заколдованы
уши.
В час, когда сохнет роса, король с советниками сошел в
серединную залу: золотой гранат, набитый зернами людей, и сел
творить суд. Совершили возлияния; знамения были для правосудия
благоприятны.
Самоличный суд всегда был одной из главных обязанностей королей
аломов, но те ей, увы, частенько пренебрегали.
Варай Алом, однако, вот уже целый год почти каждое утро сидел
под судебным деревом той области, которую посетил двор, и суд
всегда был публичный, чтобы сразу иметь свидетелей и осведомлять
людей о приговорах.
Предки короля раздали иммунитетные грамоты, запрещавшие доступ в
поместья королевским чиновникам, но не самому королю, и теперь
король ездил по поместьям и судил со справедливостью, присуждая
к штрафам, смертям и увечьям, наводя страх на знатных и наполняя
радостью сердца бедных. Хозяева поместий ругались, что
конфискации и штрафы обогатили за последний год казну больше,
чем походы.
Увы, подумал король - они преувеличивали. Когда-то деньги,
собираемые со свободных за неприсутствие в суде, приносили даже
больше, чем штрафы за убийства и грабежи, - а теперь свободные
научились от свободы избавляться. Крупный разбойник разоряет
чужую землю до тех пор, пока крестьянин не отдает ее. Учинивший
насилие бедняк опять-таки норовит продать свою землю
могущественному человеку и получить ее обратно в пользование.
Воистину, как говорит советник, одни утрачивают свободу, чтобы
защититься от насилия, другие - чтоб иметь возможность творить
его безнаказанно.
Король слушал дела в необыкновенно дурном настроении. Советника
Арфарры все не было. Истцы и соприсяжники бранились,
изворачивались, благоговейно разглядывали роспись на потолке и
лгали под сенью Золотого Дерева так же нагло, как и под
священной сосной.
Перед глазами короля вставал недавний любимый дружинник: родовое
кольцо на цепких пальцах, глаза синие и злые как море, красный
волк на боевом шлеме, и дыханье коня - как туман над полями. И
кровь на плаще - как багровый закат. Прав, прав советник: "Вы не
на поединке! Вам не нужен противник, вам нужен образ
противника!"
Киссур Ятун явился в полдень со свитой. Огляделся вокруг и
сказал:
- Однако, какая красота! Многое можно простить советнику Арфарре
за такую красоту!
Кречеты были, по наследству, членами королевского совета, но в
знак неповиновения в нем давно не сидели, и Киссур встал у
стены, окруженный вассалами.
Тут к нему подошел Белый Эльсил, боевой друг Марбода, и сказал:
- Я слыхал, что ты гадал на постороннем, и никто, кроме тебя,
постороннего не видел. И сдается мне, что это был не
посторонний, а бес, который позавидовал Марбоду. Боги любят
лгать из зависти! И уже не раз бывало с Арфаррой-советником, что
род отсекал ветвь за ветвью, чтобы его успокоить, и начиналось с
того, что люди презирали род, а Арфарра потом род истреблял.
Киссур ухватился зубами за свой палец и ничего не ответил.
Только через некоторое время промолвил:
- Однако, что за привычки у чиновников империи? Приговоренные
пришли, а палач опаздывает!
И, действительно, советника Арфарры все еще не было.
Господин Даттам, извещенный о готовящемся, тоже явился в залу и
заметил там, как ни жался тот в угол, одного хуторянина, некоего
Зана Дутыша, в желтом кафтанчике с изодранными локтями и в
конопляных туфлях. Тут Даттам понял, что Арфарра знает о Дутыше
все, и велел принести ларец с бумагами, из-за которых вчера не
спал; если Дутыш будет жаловаться сразу после суда над
Кукушонком, лучше отдать и не связываться...

* * *

А Клайд Ванвейлен стоял, окруженный горожанами. Главный интерес
суда для горожан был такой, что вчера торговый человек утер нос
знатному мерзавцу, а сеньоры тут же стали говорить, что это
можно было сделать только колдовством. Точно такие же слухи
распускались и о битве у Козьей Реки, когда "третьи стали
первыми". Стали, и вот как: первые два ряда рыцарей испугались и
убежали, городская пехота пропустила их сквозь щели, врылась в
землю острыми концами щитов и выиграла битву.
Горожане были люди рассудительные, колдовства не терпели. При
Ванвейлене был адвокат и семьдесят два соприсяжника, готовых
клясться вместе с ним, что Сайлас Бредшо - не колдун, и никакого
колдовства не было.
Наконец явился советник Арфарра.
Киссур Ятун и Арфарра-советник вышли перед королем и стали друг
против друга, один - на яшмовом поле, а другой - на лазуритовом.
Каждому под ноги положили стрелу-громотушку, чтоб они говорили
только правду.
Киссур Ятун был в бирюзовом кафтане с золотым шнуром по вороту и
рукавам. На пластинах боевого панциря были нарисованы пасти и
хвосты, и такие же пасти и хвосты, только серебром, были на
коротком плаще. Сапоги у него были высокие, красные, а рукоять
меча и ножны отделаны жемчугом и нефритом. Арфарра-советник был
в зеленом шелковом паллии, глаза у него были не золотые, а
розоватые, и было видно, что всю ночь он не спал. Киссур Ятун
погляделся в зеркало, усмехнулся и сказал соприсяжнику:
- Я одет достойно, как кукла на ярмарке, а он - скверно, как
кукольник.
Тут Арфарра-советник заведенным чином начал обвинять Марбода
Кукушонка в похищении и увечьях, нанесенных свободному человеку,
послушнику Неревену.
Первым его свидетелем был Клайд Ванвейлен. Ванвейлен взял, как
было велено, священный треножник и рассказал, как его друг
увидел в храме разбой и поспешил на помощь. А кого, почему били
- откуда им знать?
- А что он делал у храма? - спросил король.
- Шел молиться, - удивился Ванвейлен.
Король нахмурился. Вчера заморский торговец не был столь
богобоязнен! Вспомнил следы: врет, на треножнике врет! Тысячу,
тысячу раз прав советник: надо, надо искоренить нелепые суды, и
соприсяжников, и судебные поединки, и ввести правильное
слогоговорение, с защитой и обвинением, с юридическим
разбирательством и пытками.
А Киссур Ятун улыбнулся и сказал, как велела старая женщина:
- Вы, Арфарра-советник, ошиблись в обвинении! У меня есть
семьдесят два соприсяжника, что король называл вас хозяином
Неревена, и мальчик носит на руке железное кольцо. Стало быть,
он ваш раб, и нельзя обвинять моего брата в похищении свободного
человека!
Тут Арфарра сказал, что Неревен - вейский подданный, а в империи
рабов нет, а Киссур Ятун поглядел на бывшего наместника и
сказал, улыбаясь:
- А я скажу, что в империи нет свободных.
Советник слегка побледнел.
А Киссур Ятун продолжал:
- А еще у меня есть семьдесят два соприсяжника, что Неревен - не
только раб, но и колдун. И в свидетели того я беру следы Сайласа
Бредшо, которого поволокло к храму с такого места, от которого
он не мог слышать происходящего. И еще другое колдовство было в
этом деле, и свидетель тому - клинок моего брата, оплавленный, а
не разрубленный.
Клайд Ванвейлен закрыл глаза и подумал: "Ой, что сейчас будет!"
А дядя короля, граф Най Третий Енот, наклонился к старому
сенешалю и зашептал, что Киссур Ятун, видно, решил драться до
последнего, но все же придется ему сегодня уйти отсюда или без
брата, или без Мертвого Города. Король услышал, как они
шепчутся, и ему послышалось: "Киссур решил драться до
последнего, и конечно, нам придется рассказать о том, что меч
раскололся из-за того, как король разбил хрустальный шар". Тут
король, в нарушение всех приличий, подошел к советнику и спросил
тихо:
- Что же, доделали вы гороскоп?
- Нет, - ответил Арфарра-советник.
Король вернулся на возвышение, взял в руки серебряную ветвь:
- Нехорошо королю брать назад свое слово, и если я называл
мальчика рабом господина советника, - так тому и быть. И так как
мальчик жив и здоров, то за посягательство на чужое имущество
род Кречетов должен уплатить владельцу денежный штраф.
И если бы мальчик был крепок и высок, и пригоден в качестве
боевого вассала, то по законам наших предков за него полагался
бы штаф в десяти золотых государей, а если бы он некрепок, но
знал ремесло доезжачего или псаря, или другое ремесло,
необходимое в знатном доме, то он стоил бы пять государей. Но
так как он некрепок и не учен нужным ремеслам, а умеет только
читать, рисовать и вышивать, за него полагается штраф в три
ишевика. Есть ли еще обвинения?
Арфарра-советник посмотрел на короля, потом на Киссура Ятуна,
потом обвел глазами залу и сказал:
- Я не вижу смысла в других обвинениях.
Сошел со стрелы и сел на свое место в совете. Най Третий Енот
обрадовался и громко сказал:
- Кто смеет говорить, что король привержен законам империи, где
не различают господина и раба!
Это многие услышали.
А в дальнем конце залы стоял хуторянин Зан Дутыш, в латаном
кафтане с капюшоном и в конопляных башмаках. Он понурил голову и
сказал: "Если государь нарушает законы, вряд ли другие станут их
соблюдать".
Его, однако, мало кто слышал, он повернулся и ушел.
Киссур Ятун поклонился королю и потом подошел к советнику. В
руках он держал шелковый мешочек, вышитый золотой гладью.
- Три золотых государя, - сказал он, - такой штраф причитается с
горожанина или торговца. Наш род - старейший в королевстве, и мы
платим тридцать золотых.
Арфарра встал и с поклоном принял мешочек. Дело было закончено.
И многие поразились великодушию, с которым король не стал
поднимать вопроса о поединке.

* * *

Тут выступил вперед господин Даттам:
- Умоляю о милости, - сказал он и протянул ворох разноцветных
бумаг.
Король листал бумаги. В первой речь шла о поместье Гусий Ключ,
жалованном храму три года тому назад. Храм тогда же отдал
поместье Зану Дутышу в лен. Теперь, судя по грамоте, храм
уступал Дутышу поместье в полную собственность.
Во второй грамоте, писанной через день, - надо же, как
переменчив нрав покупателя, - оный Дутыш продавал означенное
поместье господину Даттаму. А в третьей грамоте, меченой
следующим днем, Дутыш смиренно просил Даттама, чтобы земля,
которую он продал вейцу и за которую, согласно свидетелям,
получил сполна деньги, была отдана из милости Дутышу в
пользование.
Кроме Гусьего Ключа, Даттам заплатил, судя по грамотам, еще за
три поместья, - и тут же, как человек, безусловно, щедрый,
спешил даром раздать купленные земли.
Храм сам судил и собирал налоги на землях, пожалованных в
пользование королем, и теперь Даттам умолял о милости, -
подтвердить это касательно земель, приобретенных им в личную
собственность.
Хотя, кстати, монахам в личную собственность ничего приобретать
не разрешалось.
Король оглянулся на Арфарру, улыбнулся, подтвердил.

* * *

Когда кончился суд, многие подошли к королевскому советнику, и
Ванвейлен, и Киссур, и среди прочих - наследник Белых Кречетов,
одиннадцатилетний сын Киссура Ятуна, проведший ночь в замке
заложником. У Арфарры была одна беда: на лице его чувств не
высказывалось, но, когда он сильно волновался, на лбу выступали
капельки крови.
Мальчик встал перед советником, поглядел на его лоб и сказал:
- Сдается мне, что Арфарра-советник недоволен королевским
решением. Как же так, советник? Не вы ли везде твердите, что
государь подобен солнцу, а воля его - закон!
Отец схватил его за руку и хотел было увести. Арфарра-советник
усмехнулся и сказал:
- Государя называют называют солнцем потому, что мир оледенеет
или обварится, если солнце станет ходить над миром не так, как
ему положено. Потому что когда закон нарушает преступник, от
этого слетает голова преступника. А когда закон нарушает
государь, от этого умирают подданые.
Помолчал, и повернулся к его отцу:
- У меня, однако, к вам просьба. Два человека пострадали сегодня
случайно, и один из них - заморский торговец, Сайлас Бредшо. По
закону о прерванном поединке любой ваш вассал может убить его, а
поскольку Бредшо - человек посторонний, без родичей и мстителей,
его убьют непременно. Откажитесь от мести!
Киссур Ятун был человек добрый и хотел было согласиться, но тут
его сын воскликнул:
- Мы откажемся, а Арфарра-советник велит кричать у бродов и
перекрестков, что торговец-де победил Кречета, Марбод не
выдержит и зарубит торговца, и опять нарушит закон!
- Род оставляет право мести за собой, - сказал Кис ур.е
нул я ипушел, и бои ушел, и большая часть людей ушла за ним.
А советник поглядел на Ванвейлена и спросил:
- Ну, что вы скажете?
- Три золотых! - сказал Ванвейлен. - На моей родине людей на
сорта не делят и не продают, как говядину.
Арфарра, бывший наместник Иниссы, горько рассмеялся:
- Свобода, господин Ванвейлен, это как яйцо на сеновале:
отыскать трудно, а раздавить легко. Киссур Белый Кречет тоже
прав.
Клайд Ванвейлен подумал и спросил:
- А второй человек - это кто?
- Зан Дутыш.
- А кто это - Зан Дутыш?
Советник ответил бесцветным голосом:
- Люди Даттама убили его девочку, пяти лет. Прокололи лодыжки и
повесили, пока Дутыш не подпишет дарственную. Дутыш подписал, а
девочка все равно возьми и умри...
- Господи! - тихо сказал Ванвейлен. - Но ведь Даттаму за это...
- А где доказательства, - спросил советник, - что Дутыш не сам
убил дочь?
Ванвейлен вытаращил глаза.
- Вы что, не заметили, - спросил советник, - как часто убивают
крестьяне детей, особенно девочек? Свиньям скормят, во сне
придушат, утопят... Даттам скажет: Дутыш избавился от лишнего
рта и еще хочет за это денег.
И, не меняя тона, советник спросил:
- Что вам предложил Кукушонок в подземном храме?
Тут Ванвейлен невольно оглянулся, и увидел над собой купол,
раскрашенный образами неба, и бесконечные зеркала, и меж этих
зеркал они совсем одни с Арфаррой.
Ванвейлен ответил:
- Он мне предложил искать вместе волшебный меч Ятуна.
- Почему вы отказались?
Ванвейлен хотел ответить: "Потому что волшебным мечом ни
заколдованного леса, ни пропавшего города не расколдуешь, да и
не хочет Кукушонок и их расколдовывать", - но помолчал и сказал:

- Я - посторонний.
Советник усмехнулся.
- Вы посторонний, но вы вчера очень сильно мне помешали.
- В чем?
Арфарра осклабился страшно и ответил:
- Откровенно говоря, в вещах не лучших, чем те, что Даттам
проделал с Заном Дутышом.
Тут, однако, в зале опять показались монахи и горожане, и
Ванвейлен сообразил, что советник сидит и разговаривает с ним
потому, что ему трудно самому встать с кресел.
Он хотел было протянуть ему руку, но по прощальному кивку
Арфарры понял, что тот не нуждается, чтобы встать, в
посторонних.

* * *

В замковом дворе рыжая девушка в полосатой паневе и кружевном
платке передала Ванвейлену приглашение на вечер в женские покои.
А помощник бургомистра, видевший, как долго и хорошо
разговаривали заморский торговец и советник, подошел к нему и
сказал:
- Почему бы вам и господину Бредшо не стать гражданами Ламассы?
Будут говорить: гражданин Ламассы одолел самого Кукушонка, -
мечтательно прибавил он.
На обратном пути Ванвейлен услышал от городского чиновника
третью версию гибели города Ламассы: город разорил не король
Ятун и не наводнение, а государь Иршахчан, восстанавливавший
империю. Большой был стратег: взял Ламассу, но рассудил, что
удержать ее будет трудно, а взять обратно еще труднее, и
разрушил стены.

* * *

Обед король приказал подавать в резной зале. Зала эта помещалась
у левого крыла замка, в огромной башне, которую Ятуны пристроили
к управе для вящей обороны, а Арфарра еще не снес. Деревянная
резьба покрывала стены и потолок, львиные морды свисали со
скрученных стеблей, Небесный Кузнец неустанно ковал мечи с
головами Соек и Воронов, и клейма, врезанные в рассеченные тела
зверей, рассказывали о подвигах людей, и резьба была так
глубока, что грань между миром предков и миром потомков была
зыбкой и подвижной.
И то, что стол был накрыт в этом зале, где во времена оны было
съедено столько мяса и пролито столько крови, а не в
перестроенных светлых покоях, было явным знаком опалы, постигшей
советника Арфарру.
Король посадил по правую руку Киссура Ятуна, а по левую -
названного брата, господина Даттама, и удовлетворенно
осмотрелся.
Стол был полон всего, что бегает, прыгает, летает и
произрастает. Что бы там ни говорил советник Арфарра о круге и
квадрате, как образе мира, - вот он, образ мира, озеро вина, лес
мяса; еда - поединок в лесу мяса.
Люди вокруг кричали и веселились, шуты ходили на одной ноге и
накрывались ушами, как лопухами. Даттам и Киссур Ятун вдруг
сплели руки и выпили из одного кубка.
Королевский советник трижды отказывался прийти, но в четвертый
раз ослушаться не посмел. Ел, однако, как захиревший воробей; а
знал ведь, что больной человек виноват перед богами и неправ
перед сотрапезниками.
В середине пира затрещали цепи, и с потолка само собой
опустилось золотое блюдо на двести человек, с оленьим мясом,
залитым соусом из гороха и бобовых ростков. По краям блюда
золотые пасти переплетались друг с другом, так, что было
невдомек, - какая из пастей пожирает, а какая - пожирается.
Рыцари восторженно завопили, а король подумал, что механизм,
опускающий блюдо - единственный механизм в королевстве. А в
империи, - в империи на каждый праздник по дорогам ходят
самодвижущиеся черепахи, вертятся карусели, и фонтаны бьют
красным вином...
А какие мечи там куют, какие кольчуги, - сукин сын, подумал
король, глядя на Даттама, продал, продал оружие графам Востока,
нечисти этой своенравной, хуже Кукушонка... Думаешь, я буду с
ними драться? Если бы ты не продал оружия, я бы, может быть, и
дрался с ними, а теперь я драться с ними не буду, теперь я лучше
заключу с ними союз, и будем мы сообща драться с твоей паршивой
империей.
И, подняв кубок, король провозгласил:
- За храбрость аломов! За наших предков, которые овладели
страной Великого Света, и за то, чтобы дети оказались достойны
предков!
Все восторженно закричали. Даттам нахмурился. Король оборотился
к нему и с насмешкой сказал:
- Или вам не кажется, названый брат мой, что империя погибла от
храбрости аломов?
Даттам улыбнулся и сказал:
- Нет, ваше величество, мне не кажется, что империя погибла от
храбрости аломов. Она погибла от глупости Золотого Государя.
Тут все присуствующие изумились, потому что, надо сказать,
несмотря на то, что Золотой Государь был из паршивых вейцев,
репутация у него оставалась самая высокая.
- Сделайте милость, расскажите, - раздались отовсюду голоса, ибо
никто не слышал рассказа о глупости Золотого Государя, и всем
казалось, что рассказ будет интересен, и наверняка Даттам
расскажет о некстати подслушанном разговоре, или о мести
придворного, или о несчастной любви, и тому подобных вещах,
составляющих предмет истории и песни.
- Великого государя Ишевика, - сказал королевский побратим и
храмовый торговец Даттам, - не зря прозвали Золотым Государем.
Золотой Государь всегда заботился о выгоде государства и
благосостоянии народа. Негодовал, видя, как богачи, скупая зерно
по дешевке, прячут его на случай голода и продают втридорога.
Радея о благе народа, он учредил амбары милосердия и выдавал из
них зерно после голодных зим. А радея о выгоде государства, он
повелел крестьянам весной обязательно брать семена из этих
амбаров, а осенью обязательно отдавать все с процентами. Богачи,
скупавшие зерно, были, действительно, разорены, но мелкие люди
были неблагодарны и шептались, что государство разорило богачей,
чтобы занять их место. Если бы они только шептались! Но они
бежали с земель. Тогда, чтобы государство не страдало от
уменьшения числа налогоплательщиков, Золотой Государь установил
круговую поруку. Он рассудил, что односельчане будут крепче
скорбеть о разлуке с беглецами, если им придется вносить за
беглецов подать, и вообще он мечтал о строе, при коем интересы
народа и государства едины. Но бездельники убегали все равно, а
люди состоятельные перестали трудиться: "Охота нам собственным
имуществом отвечать за чужие проступки", - шептались они. Казна
таяла. Тогда Золотой Государь взял в свои руки торговлю солью и
чаем и повысил цену на них в пять раз. Доходы государства упали
в полтора раза.
- Как - упали? - удивился кто-то за столом. - Это даже я могу
подсчитать прибыль.
Даттам махнул шелковым рукавом: жест недоуменной насмешки.
- Это прибыль вот какого рода: как если бы пастух зарезал
хозяйскую корову и съел, а шкуру продал и купил козу. И пропажу
коровы скрыл бы, а козу записал как нежданный прибыток. Цены,
конечно, стали выше; но раньше государство получало налоги с
частных торговцев, а теперь оно платило чиновникам и
проверяющим... Тогда Золотой Государь приказал установить по
всей империи единые справедливые цены, а жалованье чиновникам
выплачивать натурой и квитанциями на получение зерна. Монета
портилась, а зерно оставалось зерном. Квитанции превратились в
бумажные деньги. Курс их по отношению к золоту был принудителен.

Ламасса - город златокузнецов и ювелиров - жила торговлей
золотом с Западных Берегов. Наместник Ламассы, любимец Золотого
Государя, объявил справедливую цену на золото. Продававших
золото выше справедливой цены он арестовывал, а государю он
объяснил: люди в цехах разорятся, и вся торговля золотом сама
собой перейдет в руки государства. Так и случилось. Наместник
добыл монополию государству, а разницу между ценой честной и
частной положил себе в кошель.
Обложили пошлинами морскую торговлю. Раньше пошлины взимали
только в самой Козьей Гавани, а теперь брали и в Белом Проливе,
и у Кроличьего Мыса. Государю доложили, что торговцы до того
своевольничают, что поворачивают корабли и возвращаются, откуда
плывут. Или жгут корабли. Золотой Государь приказал казнить за
поджог корабля. Представьте себе, не помогло.
Золотой Государь умер. Сын его казнил наместника Ламассы,
отобрал имущество. Государю, однако, представили доклад о том,
что золото на Западном Берегу кончилось, и о возобновлении
бумажных денег.
Государь приказал убрать, ввиду неспокойных времен, военные
гарнизоны с Западного Берега. Доброхоты посоветовали городским
магистратам на Западном Берегу подать петицию о том, что без
гарнизонов они будут беззащитны. Петицию подали. Государь
прослезился и велел позаботиться о своих подданных: пусть
оставляют вслед за солдатами города и переселяются на восток...
Даттам подумал и прибавил, с эамаслившимися глазами:
- Страшно подумать, сколько должно быть кладов в приморских
городах. Люди ведь знали, что на том берегу их обыщут, и не
знали, что уезжают навсегда. Но тут повсюду по улицам стали
разбрасывать черепки, и на них были написаны пророчества о
гибели с Западного Берега. Одни говорят, что черепки
разбрасывали сектанты, другие - что государевы шпионы. И
государь приказал истреблять корабли и корабельные цеха, чтоб не
ввезли контрабандой эту самую гибель.
И вот тогда, ваше величество, началась эпоха храбрости аломов.
Храбрость их была ведома всем, и императоры именно их
предпочитали звать в свои владения для защиты от прочих племен и
от собственных бунтовщиков. Сначала вождям платили деньги, а
потом казна истощилась, и стали платить землей для поселения. И
если вдуматься, это удивительное дело, ваше величество, что
человек пытался укрепить государство, а получилось у него с
точностью до наоборот.
Арфарра-советник оправил складку одежды и спросил вкрадчиво:
- Однако, господин Даттам. Какая начитанность! Вы не могли бы
назвать названия книг, в которых вы выискали подобные вещи?
Почту за честь ознакомиться с ними.
Господин Даттам неожиданно поднял руки и бросил на огромное
опустевшее блюдо два "золотых государя". Один, большой и важный,
был чеканен при самом Золотом Государе, а другой, тощий, -
тридцать лет спустя.
- Я не изучаю историю по книгам, - ответил торговец. - Я изучаю
ее по монетам.
Король закусил губу. Это что же, торговец вздумал его учить
управлять страной? Клянусь божьим зобом! Отчего погибают страны?
Господин Даттам уверяет: оттого, что сильное государство заело
среднего человека. Арфарра-советник уверяет: оттого, что слабое
государство не защитило средного человека! И вот они смеются над
легендами и песнями аломов, потому что одна легенда противоречит
другой, а когда начинают рассуждать о собственной истории, то их
мысли лаются друг с другом, как кобели из-за суки. Вот хотя бы
те же сожженные корабли. Арфарра-советник сам показывал книгу:
корабли страховали, как с отборным грузом, а потом грузили
камнями и топили, получали прибыль с гибели.
Король встал.
- Вы потешили нас прекрасной историей, названный брат мой, -
сказал король, - хотя и не столь занимательной, как наши песни.
Так почему же я не завоюю империю?
И тогда Даттам бросил на стол третью монету, - это была монета,
чеканенная экзархом Харсомой, и были у этой монеты круглые бока
и ребристый ободок, и отличный вес, и отменно чеканенная голова
человека с красивым, слегка капризным лицом и большими пустыми
глазами.
- Потому что экзарх Харсома не чеканит фальшивых монет, - сказал
торговец.

* * *

Перед полуденным сном советник явился к королю и швырнул на стол
копии даттамовых дарственных.
- Эти земли, - закричал он, - не стоили Даттаму ни гроша, он
присвоил их насилием и обманом, он сделал их собственников
своими рабами, а теперь вы даже не имеете права взять их
обратно, если он вам изменит, потому что по вашим законам
отбирают только ленные земли, но не частные!
Король усмехнулся. Король вправе отобрать лишь ленные земли, но
государь вправе конфисковать земли любые - ленные ли, частные
ли.
- Когда я стану государем Великого Света, я не буду подписывать
таких бумаг. Где гороскоп?
Советник только хлопнул дверью.
Король в глубине души был в ужасе. Кинулся к старой женщине,
рассказал ей о ночном гадании.
Потом пошел к сестре. Хотел сообщить о сватовстве экзарха
Варнарайна, а вместо этого стал жаловаться:
- Я боюсь, - сказал он, - что звезды сулят мне что-то ужасное.
- Знаете, брат мой, - сказала Айлиль. - Ведь Марбод Ятун недаром
хотел похитить послушника. Этот мальчик днем и ночью при
Арфарре, и сам немножко волшебник, хотя и раб. Сегодня вечером
он будет играть в моих покоях на лютне. Я могу спросить его о
гороскопе. - Девушка улыбнулась и глянула на себя в зеркало. -
Он исполнит любое мое желание.

Говорят: в стенах есть мыши, у мышей есть уши.
Через десять минут после этого разговора Арфарра позвал к себе
Неревена:
- Ты сегодня будешь играть на лютне в покоях Айлиль. Девушка
спросит тебя, почему Арфарра не несет гороскопа? Ты ответишь ей
следующее...

* * *

Кто его знает, может, и не одни бывшие наместники умеют
подслушивать. Кончились послеобеденные сны, к королю пришел
старый сенешаль и упал на колени:
- Ваше величество, я видел сон: я и граф Най Енот перед Золотым
Государем, и тот спрашивает: "Тот чиновник, который вчера был с
королем - что такое? Раб и шпион империи. Это от его колдовства
чуть не лопнула печать". И велел передать мне вам вот это, -
сенешаль протянул королю старую яшмовую печать Золотого Государя
Ишевика.
Король кликнул графа Ная. Граф видел тот же сон.
А согласитесь, если двое людей видят один и тот же сон, так
похоже на то, что Золотой Государь и вправду забеспокоился.
Послал стражу за советником - тот, оказывается, уехал на
строительство дамбы.

* * *

В это время Ванвейлен в городской ратуше пил за процветание
Ламассы вообще и за удачу ее новых граждан, то есть самих себя,
в частности.
Стать гражданином Ламассы было весьма просто. Нужно было лишь
желание, и дом, или виноградник, или иная недвижимость, дабы в
случае жалобы на гражданина суд мог располагать его имуществом,
а также дабы гражданин имел возможность действовать и рассуждать
самостоятельно, и в найме ни у кого не состоял.
Конечно, не так-то легко с ходу купить подходящий участок. Но в
это время в ратушу явился Даттам, как раз по поводу
виноградников, сторгованных им за городом, узнал о затруднениях,
заулыбался, и тут же с согласия продавца, вымарал в договоре
свое имя и вписал как совладельцев Ванвейлена и Бредшо.
Подписи на контракте обсохли, и Ванвейлен спросил:
- Мой товарищ Бредшо ищет убежища в Золотом Храме, потому что он
здесь без роду, без племени. Но если гражданин, так уже и не
посторонний?
Седой бургомистр, вздыхая, объяснил, что гражданство продается,
а членства в роду купить нельзя, и поединок с Марбодом - дело
рода и королевского суда. Вот если бы корабль торговцев, к
примеру, ограбили, или драка была хотя бы в черте города - тогда
это дело суда городского.
- Уж у города, - прибавил староста игольного цеха, - Марбод
Кукушонок так просто не отделался бы. Городские законы не
признают рабства!
Ванвейлен расчувствовался и произнес небольшую речь о
справедливости, запрещающей человеку владеть человеком.
- Беспременно, - согласился помощник бургомистра, -
справедливость - прежде всего. А как, например, сможет цех брать
справедливую цену, если рядом по дешевке трудятся рабы?
После этого Ванвейлен поехал вместе с Даттамом и городскими
магистратами осматривать новоприобретенное владение. Покупка, по
общему мнению, была выгодна необыкновенно: дамба, сооружаемая
Арфаррой, должна была вскоре увеличить урожай вдвое и осушить
ближние нездоровые болота.
На городских улицах толпился тощий народ, из тех, кто продавал
свой труд и потому не мог купить право гражданства. Тощий народ
глазел на чужеземца, друг которого победил самого Марбода
Кукушонка; средств массовой информации в городе не было, и
потому люди знали о всем произошедшем гораздо полнее, быстрее и
достовернее. Ванвейлен обнаружил вокруг себя целую свиту из
вооруженных молодых горожан; законопослушные бюргеры нуждались в
законном поводе подраться с вассалами наглого знатного рода.
Уважение городских магистратов все росло и росло.
Ванвейлен ехал неторопливо, всей грудью вдыхая парной воздух, -
вокруг тянулись ровные, пустые после зимы виноградники.
Даттам выбранил выскочившего к нему арендатора за кучу камней,
неубранных с виноградника, и велел сложить их в изгородь.
Арендатор расплакался, и Даттам вытянул его плеткой.
- Знаете, что это за камни? - спросил Даттам у Ванвейлена, когда
они поехали дальше.
Красиво выглядел Даттам, ничего не скажешь: породистая лошадь
(это уже Ванвейлен научился отличать), в хвост лошади вплетены
конские сережки, кафтан усыпан драгоценными камнями, в золотые
кольца на воротнике продет шелковый шнурок, а из-под колец
глядит крепкая, жилистая шея и упрямая голова. Было, было что-то
в Даттама, несмотря на все его миллионы, от мелкого ремесленника
империи, хотя бы неуемное желание перещеголять даже здешних
сеньоров, запорошить глаза золотом. И даже дорогие благовония
никак не в силах были заглушить животный запах пота и власти,
исходивший от цепких и здоровенных, как грабли, рук Даттама, от
его лица с квадратной челюстью и чуть обозначившегося брюшка, -
любил Даттам поесть, но и с седла не слезал порой сутками.
- Здешние короли так войска пересчитывают. Созовут войско на
Весенний Совет перед войной, велят каждому тащить камень в кучу;
воротятся с войны - велят камень из кучи забрать. Которые
остаются - те покойники.
Ванвейлен с интересом поглядел на камни, из которых Даттам велел
сложить стену. Камней было много.
- Ну, так что же вы решили о нашем договоре?
- Я думаю.
- Думайте-думайте. Только я вам не советую связываться с Шаддой
и Лахером-ростовщиком. Что же касается Ганета, то вы зря к нему
обратились, - это мелкий контрабандист, и его племянника недавно
повесили на границе с империей.
- За проколотые ладыжки? Как пятилетнюю дочку Зана?
Даттам весело рассмеялся и широкая, жаркая его рука легла на
плечи Ванвейлену.
- Клайд, - я правильно выговариваю ваше имя? - Клайд, какое нам
дело до Дутышей? Где вы проводите сегодня вечер? Ах да, вы званы
к королевской сестре... Ну все равно, - завтра. Я зову вас к
себе. Сколько девушек вы любите? Или вы предпочитаете мальчиков?
Здесь это не считают грехом, - можно иметь любого мальчика при
дворе, за исключением Неревена...
Ванвейлен дернул ртом.
- За что изгнали из империи советника Арфарру?
Даттам нахмурился.
- Клайд, зачем вам Арфарра? Он сумасшедший.
- Чем? Тем, что не пьет вина и не спит с мальчиками?
- И этим тоже... Это безумный чиновник, Клайд. Сын мелкого
провинциального служаки, математик, который до сих пор не
подозревает, что мир сложнее тех уравнений, за которых он
девятнадцати лет попал в академию... И учите, Клайд, он
ненавидит торговцев, он убежден, что в правильно устроенном
государстве не должно быть трех разновидностей воров, как-то, -
взяточников, сеньоров, и предпринимателей...
- Местные горожане, кажется, не так о нем думают.
- Он им лжет. Арфарра способен на все, если речь идет не о его
личной выгоде.
- А вы на все, если речь идет о вашей выгоде?
Даттам усмехнулся.
- Да, господин Ванвейлен. Советую вам иметь это в виду, если вы
все-таки решите воспользоваться услугами
Ганета-контрабандиста...

* * *

Плотина была выстроена на славу: уберечь город от наводнений, и,
как говорится, оросить левое и осушить правое. Даже пленные
работали на совесть; их обещали посадить на новые земли.
Воспользовавшись суматохой, вызванной встречей Даттама и
Арфарры, - как же, мигом принялись целоваться на виду у
городских магистратов, - Ванвейлен медленно пошел вдоль
прочного, серпообразного края плотины, на котором через каждые
два метра уже были высажены аккуратные кустики.
Да-с! Это вам не местные плотиночки на ручьях, это тысячелетнее
искусство империи, для которой постройка дамб стала инстинктом,
как для бобра... Или - не инстинктом? Или это - чертежи Арфарры?

Что там ни говори, а в империи наука в большем почете. В империи
математический трактат приводит юношу в академию, а в
королевстве за мальчишку, умеющего читать и писать, платят
дешевле, как за увечного.
В дальнем конце плотины стоял навес, и, обогнув его, Ванвейлен
буквально оцепенел: под навесом громоздились два огромных, литых
водолазных колокола. Рядом, облокотившись на шершавую бронзу,
пили бузу несколько рабочих. Ванвейлен вежливо справился у них о
плотине.
- А, обязательно рухнет, - беззлобно сказал молодой чернявый
парень.
- Почему? - удивился Ванвейлен.
- У нас дом в деревне строят, - сказал парень, - и то кошку под
порог кладут. А здесь - разве такая громадина без строительной
жертвы проживет?
Сосед его расхохотался злобно и визгливо.
- А то мало тут народу погибло, - сказал он.
Ванвейлен поглядел на говорившего. Голова у него была как
стесанный пень: ни ушей, ни носа. Вряд ли, однако, то был
строительный инцидент.
- Вот именно, - сказал парень. - По недосмотру столько людей
ушло, а чтобы по обычаю одного человека потратить - этого
королевский советник не допустил. Разве это называется
милосердием?
Ванвейлен наклонился к человеку-обрубку. Шитый его кафтан на
мгновение соприкоснулся с грязными джутовыми лохмотьями.
Ванвейлен поспешно отдернул руку.
- Эти колокола строили по чертежам Арфарры? - спросил Ванвейлен.

В глазах человека-обрубка внезапно вспыхнула страшная и
нестерпимая обида.
- Да, - сказал он.
Тяжелая монета из руки Ванвейлена незаметно скользнула на землю,
и человек-обрубок тут же поставил на нее ногу.
- Я хотел бы осмотреть колокола или их чертежи, - проговорил
Ванвейлен.
Человек-обрубок изумленно вскинул брови: варвар, дикарь, и хочет
смотеть не вещь, а ее чертеж?
- У меня есть друзья, - тихо ответил обрубок, - которые принесут
вам чертежи колоколов, и самой дамбы, и очень интересных вещей,
которые Арфарра держит в глубокой тайне. Однако это будет стоить
не одну монету.
- Господин Ванвейлен! Да что же вы отстали?
Ванвейлен обернулся. Отец Шавия, - а именно ему принадлежал
укоризненный возглас, - уже подхватил любопытствующего варвара
под ручку, повлек прочь от водолазных колоколов.
Храм показывает варварам чудеса, а водолазные колокола
показывать нечего, пройдемте, господа варвары, там для вас
зажарили гуся с изюмом...
- Господин Ванвейлен, я слыхал, что вы скупаете за свое золото
драгоценные камни.
- Слухи преувеличены. Я просто люблю камни, к тому же они имеют
волшебную силу...
- И занимают так мало места, что их легче ввести в империю
контрабандой...
Ах, чтоб тебя!
- Я могу продать вам двенадцать отборных изумрудов, самый
маленький из которых величиной с хороший боб, - мурлыкал дальше
отец Шавия, - и ручаюсь вам, что это абсолютно чистые камни, ни
у кого не украдены...
Вот так. Преданность храму - преданностью храму, но бизнес есть
бизнес. Откуда у отца Шавии камни - трудно сказать, но ни как
подданному империи, ни как монаху храма ему эти камни иметь не
полагается...
- Пойдемте, нам пора возвращаться во дворец, - по дороге и
поговорим. Возможно, не один Даттам сможет провезти ваш товар в
империю...
Гусь с изюмом был действительно превосходен.

Вечерело. Город и залив светились вдали фонарями: праздничное
время подобралось к городу, с утренним приливом начинались
заповедные дни ярмарки. Выпито было уже довольно много, пахло
тиной и свежей известкой, над людьми завились комары. Бургомистр
раздавил одного:
- Экая малая тварь, а какая поганая! И создана, дабы всемогущие
ощущали свое бессилие!
- А при Золотом Государе комаров не было, - сказал один из
молоденьких послушников-варваров, - при Золотом Государе птицы
несли яйца сообразно его приказу, и овцы кормили молоком львят.
Голова послушника лежала на коленях Даттама, ворот рубашки его
был расстегнут, и пальцы Даттама, просунувшись под рубашку,
гладили мальчишку. Даттам был видимо пьян.
Слегка скандализированные бюргеры старались не глядеть на эту
парочку, Арфарра же толковал о чем-то с отцом Шавией, всем своим
видом давая понять, что не хочет замечать прилюдного
рукоблудства.
Ванвейлен еще ближе подсел к Арфарре. Ему хотелось поговорить с
советником.
- Вот построим плотину, и комаров опять не станет, - заявил один
из горожан.
Плечи Арфарры раздраженно вздрогнули.
- Да, прекрасная плотина, - проговорил, улыбаясь, пьяный Даттам,
- будет, однако, великое несчастье, если она рухнет, а, господин
Арфарра?
Арфарра обернулся и сухо возразил:
- Если небеса рухнут на землю, несчастье будет еще больше.
Даттам пьяно расхохотался. Рука его продолжала лезть под рубашку
захмелевшего послушника.
- Прекратите! - вдруг вскрикнул Арфарра, - вы монах и подданный
империи!
Даттам хихикнул.
- Фарри, - ну почему тебе можно с Неревеном, а мне нельзя?
Арфарра побледнел, потом почему-то схватился рукой за сердце.
- Какая же ты сволочь, - скорее прочитал по губам, чем услышал
Ванвейлен.
Ванвейлену пора было ехать, - если он хотел поспеть на ужин к
королевской сестре.
Поговорить с Арфаррой? О чем, - предостерегать его против
Даттама? К черту, - он же, Ванвейлен, посторонний!

Глава ВОСЬМАЯ, в которой Марбод Кукушонок размышляет о красоте,
от которой падают царства, а проповедник ржаных корольков
расправляется с ложным богом.

Вечером Неревен явился в женские покои. Там было полно
разноцветных гостей, а самой Айлиль не было. Неревен сел в
уголок на резной ларь. Ну и страна! Даже мебель не затем, чтобы
человеку сидеть, а затем, чтобы что-то внутрь положить. В животе
сидел морской еж, в голове - еж поменьше. Неревена в детстве
мать охаживала вальком, но никто его так умело, как Кукушонок,
не бил.
Заморский торговец Ванвейлен явился одним из первых, - приехал с
дамбы, и спросил, словно у государя, как Неревен себя чувствует.
Неревен насторожился: чего ему надо?
Чужеземец сообразил, что у комаров о здоровье не спрашивают,
отошел и стал рассматривать стенную роспись - книгу для
неграмотных.
- Это о чем? - спросил он.
- Это об одном небесном суде, - сказал Неревен, - а судятся
трое: Михаран, сын Золотого Государя Ишевика, второй его сын
Аттах и их сводный брат Бардид. Вот эти клейма на желтом фоне, -
показал Неревен, - то, что произошло воистину. Вот оба брата в
мире и согласии, и страна цветет золотыми яблоками. Вот наушник
Бардид воспылал страстью к жене брата и клевещет на него перед
государем. Вот государь, поверив клевете, обезглавил своего
брата Аттаха. Вот он узнает все обстоятельства дела, велит
наушника казнить, а жену покойного берет за себя. Вот он
постится и молится, чтобы брат воскрес. Вот боги, услышав его
молитвы, воскрешают Аттаха. Вот Аттах, воскресший, идет войной
на брата и убивает его.
- Дело было такое запутанное, - продолжал Неревен, - что
Парчовый Старец Бужва разбирал его двести лет. Видите, на
красном фоне - это лжесвидетели. Вот один утверждает, будто
Аттах и в самом деле злоумышлял против брата. Вот другой
утверждает, будто государь Михаран сам польстился на чужую жену.
А вот этот говорит, будто воскресший Аттах - на деле простой
пастух. А вот это - взяткодатели и ходатаи.
- Гм, - сказал чужеземец. - Да, большой реализм. И что же
постановил небесный суд?
- Негодяю и клеветнику Даваку - воплотиться в последнего
государя предыдущей династии, выпить кровь и жир страны и
умереть нехорошей смертью от рук того, кого он убил в предыдущей
жизни. А двум братьям Михарану и Аттаху - стать братьями Ятуном
и Амаром, и завоевать империю. Но так как Ятун был слабым
государем, внимал наушникам - быть его уделу маленьким и
проклятым. А так как Аттах, хоть и был справедливым государем,
однако убил своего брата, - то и справедливость в империи
восстановить не ему, а его сыну Иршахчану.
- Гм, - сказал чужеземец. - Слыхал я о судах, которые судят
преступления, но чтоб суд постановлял, какие именно преступления
должны совершиться в будущем...
Чужеземец не умел скрыть своей досады, как рак в кипятке, и
нахальства у него было, как у Марбода Кукушонка, а глаза -
глаза, как у столичного инспектора. Неревен подумал: "Он дикарь,
а судит об истории, как Даттам или Арфарра. Для него, наверное,
в истории бывают сильные и слабые государи, и не бывает
государей прелюбодействующих, ревнующих, безумствующих и
воскресающих. Он, наверное, думает, что история ходит, как луна,
по непреложным законам, как это думают Даттам и Арфарра. И
получается, что не очень-то он умен, потому что даже лепешки не
съешь без неожиданностей, а уж истории без неожиданностей не
бывает."
Наконец явилась королевская сестра Айлиль со служанками.
Неревена усадили петь. Королевна похвалила песню, и еж из живота
убежал, и небо стало мило, и земля хороша, и даже чужой мир -
неплох. Разве пустили бы его в империи в женские улицы во
дворце?
Девицы затормошили Неревена:
- Тебе паневу надеть - будешь как девушка!
Королевна разглядывала вышивку:
- Смешно: в империи мужчины, как женщины - даже вышивают.
Неревен стал объяснять, что так умеют вышивать только в их
деревне, не узорами, а заветным письмом. Когда государь Аттах
восстановил буквы и запретил иероглифы, старосты выхлопотали
специальное постановление, что-де такой-то деревне дозволяется
учить неисправные письмена для шитья оберегов и покровов во
дворец.
Чужеземец, Ванвейлен, потянул к себе дымчатые ленты.
- А что же, - спросил он, - государь Аттах сделал с неисправными
книгами? Сжег?
Неревен глядел, как чужеземец перебирает паучки и отвивные петли
- и тут душа его задрожала, как яйцо на кончике рога. А ну как
поймет?..
- Как же могут быть старинные книги - неисправными, - удивился
вежливо Неревен. - Книги были все правильные, только письмена
неисправные. Государь Аттах сам лично следил за перепиской,
чтобы ни одного слова не потратилось.
- Гениально, - с тоской почему-то сказал чужеземец, - зачем жечь
старые книги, если можно запретить старый алфавит?
Королевна показывала гостям новые покои.
- А правда, - спросила она эконома Шавию, - что дворец
государыни Касии в Небесном Городе - как восходящее солнце и
изумрудная гора, как роса на лепестках лилии?
Шавия хитро прищурился.
- Спросите у королевского советника. Он-то там побывал, правда,
недоволен остался.
Неревен вздрогнул. Арфарру сослали первый раз, когда он подал
государю доклад о том, как строили государынин дворец. Доклад
бродячим актерам понравился, а государя смутили злые люди.
- Королевский советник, - сказал другой монах-шакуник,
управляющий Даттама, - не дворцом был недоволен, а самой
государыней. Знаете, что он сказал? "Если женщина домогается
власти, - это хуже, чем мятежник на троне. Оба должны думать не
об общем благе, а об укреплении незаконной власти".
Но королевна неожиданно сухо возразила:
- Арфарра прав. Государыня Касия - говорят, простая мужичка. И
ведьма. Ибо разве может мужичка обладать красотой, от которой
падают города и царства?
Шавия прикусил язык.
Но за чаем со сластями собравшиеся глядели на Неревена и
шептались, что королевский советник, видать, утром был у короля
в опале.
- А правда, что господин Арфарра был наместником Иниссы? -
спросил усатый, как креветка, граф Шеха у эконома.
Тот важно кивнул.
- А правда, что он - соученик нынешнего наследника престола,
экзарха Варнарайна?
- Вот именно, - значительно сказал эконом Шавия, - император его
сослал, наследник его прогнал - а король его в почете держит.
"Ах ты, тыква с требухой, и глаза твои скользкие, как тыквенные
семечки, и душа такая же!" - мысленно воскликнул Неревен.
- Нет, - сказала одна из девушек, - он все-таки большой чародей.
А какие хоромы построил!
- Если бы он был чародей, - сказал эконом, - он бы дворец за
ночь выстроил. А если б он был верноподданный - так знал бы, что
это честь для подданных - отдавать свой труд государю бесплатно!
А он? Разве он дворец построил? Он предоставил цехам возможность
заработать так, как они двести лет не зарабатывали!
Неревен вздохнул про себя. Шавия был, конечно, прав. Бывшей
управе не сравниться с государевым домом. Государев дом - город
как дворец, и дворец как мир: нефритовые улицы, мраморные
переулки. И откуда быть в мире благоденствию, если государь хвор
или дворец запущен? А государыня Касия? Ведь и вправду простая
крестьянка.
Неревен вздохнул.
Четыре года назад вышел указ представлять в столицу наложниц.
Сестра Неревена была первой красавицей в деревне, - тут же вбила
себе нивесть что в голову, выпросила у тетки зеркало, стала
растираться имбирем. Родители переполошились и готовы были ее
хоть за горшок просватать.
Через год Неревен явился в столицу провинции сдавать экзамены.
Сочинение его было лучшим, а имени в списках не оказалось.
Неревен не вернулся в деревню, поселился в Нижнем Городе.
Обратился к гадальщику. Явился бесенок, объяснил: начальнику
области донесли об утайке красавицы, вот Неревена и засыпали.
"Я, - сказал бесенок, - мелкая сошка в Небесной Управе, связей у
меня нет, однако, чем могу, поспособствую."
Через месяц Неревена разыскал молодой чиновник. Мальчишка из их
же деревни, на восемь лет старше Неревена, а уже любимый
секретарь экзарха. Сказал ему: "Теперь тебе все равно экзаменов
не сдать. Ступай послушником в храм Шакуника, жалуйся, что
обижен властями. Вышивать, - спросил, - еще не разучился?"
А Шавия рассуждал громко:
- У Арфарры каждое слово - оборотень, как фигурка в "ста полях".
И слова вроде бы правильные, как в докладе, а толкования -
возмутительные. Вот и сегодня - сказал: "государева воля -
закон", а потом перевернул все с ног на голову: "Стало быть,
государь не вправе желать ничего незаконного". Или, например,
поощряет торговлю и пишет: "Надо укреплять корни и обрывать
пустоцвет. В ремесле корни - производство полезного, а пустоцвет
- роскошные безделушки; в торговле корни - обмен повседневным, а
пустоцвет - сбыт редкостных вещиц".
Какой, однако, может быть "корень" в торговле, когда по древним
толкованиям она-то и есть самый главный пустоцвет!
Неревену почудилось - что-то мелькнуло за стеклом. Он оторвался
от вышивки, стал исподтишка всматриваться, но в темноте не
разглядишь.
А Шавия уже рассказывал, как наместника Иниссы в ответ на его
доклад вызвали в Небесный Город:
"Государыне Касии нездоровилось, - рассказывал эконом, - и она
лежала под пологом, а государь сел у ее ног. Тут ввели Арфарру.
Секретарь стал читать доклад. Он дошел до строк: "Под предлогом
строительства дворца врывались в дома и забирали все, что
понравится... и люди не смели жаловаться". "Что же, господин
наместник, - спросила государыня, - вы имели в виду? Разве дома
и земля не принадлежат государю? Разве можно ограбить свой
собственный дом? И почему, спрашивается, эти люди не жаловались?
Да потому, что чиновники не к простому народу приходили, а к
тем, у кого было имущества сверх необходимого, кто его нажил
насилием и воровством." Наместник поклонился и сказал:
"Чиновники действовали по закону, но взятое они не отдавали в
казну, а брали себе. В этом смысле я и писал о беззаконии." Но
император лишь молвил: "Недостойно лгать государю! Если б вы
имели в виду именно это, чернь не растащила бы ваш доклад на
подзаборные стишки!"
Неревен смотрел на чужеземца. Тот слушал, светлея глазами.
Королевна и хмурилась. "Ах ты, тыква с требухой! - подумал
Неревен. - Учитель писал доклад по указу Харсомы, наследника
престола, экзарха Варнарайна. Экзарх и государыня Касия не
ладили между собой. А тыква норовила намекнуть, будто учитель на
само государство покушался!"
- Тут государыня сказала...
- Да неважно, что она сказала, - перебила с досадой Айлиль. -
Расскажите, как она была одета.
Принесли чай со сластями, стали играть в резные квадраты и "сто
полей". Вскоре все зашептались, что чужеземец играет отменно.
- Где вы научились? - спросил Неревен.
- У нас есть похожая игра, - отвечал Ванвейлен.
Неревен смотрел, как ловко выстроил чужеземец Сад, а потом
Дворец, и думал: если есть "сто полей", то и Зала Ста Полей
должна быть. А откуда ей быть, если, как говорит учитель, город
их еще совсем молоденький, с народовластием вроде кадумского?
Ох, напрасно чужеземец смеялся над Парчовым Старцем! Это глупый
судья разгадывает преступление после того, как оно произойдет, а
умный разгадывает наперед. А почему? Потому что в мире нет
случайного и непроисходившего тоже нет. И отсюда следует:
чужеземцы явились не случайно, а по воле Бужвы, и недаром
корабль их - как корабли мертвых. Не случайно - значит, к
Весеннему Совету. И надо обязательно понять, что они значат. Не
поймешь, что они значат - не поймешь, кого убьют на Весеннем
Совете. Не поймешь, кого убьют на Весеннем Совете - может
статься, убьют тебя.
Наконец затеяли играть в прятки.
В вогнутой нише, образованной гигантской ладонью богини
Исии-ратуфы, Айлиль поймала Неревена, затеребила его.
- А правда, - учитель твой знает все тайны неба?
Неревен испуганно пискнул.
- Он меня в лягушку превратит, если я скажу...
Девушка затеребила его волосы, шепнула:
- А я тебя - поцелую.
Неревен замер.
Девушка взяла его за ушки, и вдруг - впилась пахучими губами в
губы мальчишки. Меж бедер у Неревена вспыхнуло и заломило, он
страшно задышал и сел на ступеньки.
- Ну, - сказала королевна.
- Учитель составил гороскоп и увидел, что если начинать войну
сейчас, то империю завоевать можно, но землю потом придется
раздать знатным воинам. А если начать ее через шесть с половиной
лет, ветви государева дерева достигнут знака черепахи, и король
не только завоюет чужую империю, но и раздавит собственную
знать.
- А чего же твой учитель молчит?
Неревен вздохнул.
- Учитель поклялся отомстить экзарху Варнарайна. Тот отнял у
него женщину и предал его. Но экзарх умрет через пять лет, и
если начать войну после его смерти, то и мстить будет некому.
Вот советник и мучается, - если воевать сейчас, выйдет проруха
королю, а если воевать через шесть лет, то пострадает его
собственная честь.
После этого в прятки играли недолго. Айлиль сказалась нездоровой
и отпустила всех. Когда Неревен выходил из голубой залы, его
нагнала напудренная служанка и передала шелковый отрез,
намотанный на палочку, чтобы заткнуть за пояс.
Это был не подарок гостю, это была плата рабу, и Неревен понял,
что ему бы не заплатили, если бы сегодня утром закон не признал
его рабом.

* * *

Марбод Кукушонок стоял под окнами женских покоев. Ночь была
дивно хороша, далеко внизу токовали глухари, и луна Ингаль была
узкая, как лук, обмотанный лакированным пальмовым волокном.
На Марбоде был синий шерстяной плащ королевского стражника, а
под плащом - белый кафтан с пятицветной родовой вышивкой.
Рядом, у столетних сосен и кипарисов, начиналось болотце. В
болотце, меж ирисов и опавших сливовых лепестков, квакали
лягушки, и из окон доносилась мелодия, такая тихая, что было
ясно: играла сама Айлиль.
Марбод заслушался, а потом полез на сосну, стараясь не измять
темно-лиловых цветов глицинии вокруг ее ствола.
Марбод глянул в освещенные окна, поблагодарив в душе советника
Арфарру за цельные стекла вместо промасленной бумаги. Песню
опавших лепестков пел маленький негодяй Неревен, а королевна
слушала и играла расшитым поясом. Ах, как она была прекрасна!
Брови - как летящие бабочки, и глаза как яхонты, и жемчужные
подвески в ушах - как капли росы на лепестках айвы, и от красоты
ее падали города и рушились царства.
Ибо знатный человек сжигает из-за дамы города и замки. А
простолюдин - даже хижину сжечь поскупится.
Шло время. За окном стали играть в прятки. Марбод выждал, пока
Айлиль досталась очередь водить, и бросил в золоченую щель
камешек, обернутый бумагой. Айлиль, побледнев, стала
вглядываться в темноту.
Марбод соскользнул с дерева и затаился в густых рододендронах.
Айлиль все не было и не было. Марбод проверил, чтобы складки
плаща не мешали дотянуться до меча.
Айлиль показалась на тропинке одна. Марбод спрятал меч, скинул
плащ лучника и, взяв ее за руку, тихо увлек под дерево.
- Ах, сударь, - сказала Айлиль, - все уверены, что вы бежали...
- Ах, сударыня, - возразил Марбод, - я скроюсь куда угодно,
чтобы вы могли без помех слушать, как поют маленькие послушники.

Айлиль нахмурилась. О ком он говорит? Об игрушке? Рабе?
- А я-то мечтал, - сказал Марбод, - надеть на луну пояс, послать
брата с деревянным гусем...
С деревянным гусем ездили свататься.
Девушка заплакала.
- И все это из-за какого-то торговца, - сказала она. - Ну
почему, почему вам понадобилась эта шутка с мангустой!
- Как почему? - удивился Марбод. - Потому, что я ненавижу
Арфарру.
Девушка стояла перед ним, и губы ее были как коралл, и брови,
как стрелы, пронзали сердце, и оно билось часто-часто. Марбод
наклонился и стал ее целовать.
- Ах, нет, - сказала Айлиль. - Я боюсь Арфарры. Он чародей, и
все видит и слышит, и язык у него мягкий, как кончик кисти.
Марбод усмехнулся про себя. Арфарра - не чародей, а архитектор.
Сколько он понадел ходов во дворце, в добавление к старым,
оставшимся от империи...
- Слышите, как токуют глухари в Лисьих болотах? Им нет дела даже
до охотников. Что мне за дело до Арфарры?
Королевна возразила:
- В будущем году Арфарра осушит Лисьи Болота, и не станет ни
тетеревов, ни охотников.
Они молчали и слушали ночные шорохи.
- Неужели все из-за одного коня? - грустно сказала Айлиль.
Марбод, вздохнув, подумал о буланом Черном Псе. Конь был так
красив, что сердце едва не разрывалось, и все кругом смеялись:
король-де пожалел для Кукушонка коня по совету Арфарры.
- Что такое Арфарра? - пожал плечами Марбод. - Черный колдун.
Черный - от слова "чернь". Он слаб - и хочет, чтобы слабые
попирали сильных. Хочет, чтобы верность и равенство исчезли и
чтобы должности во дворце занимали рабы, потому что рабы будут
целиком от него зависеть.
Айлиль подумала о государыне Касии, простой крестьянке.
- Ах, сударь, - сказала она. - Вы напрасно презираете колдовство
слабых. Женщинам иной раз больше видно, чем мужчинам. И
проповедники Ятуна недаром говорят: "Слабые рушат города и
наследуют царства". Как же получилось, - с упреком сказала
Айлиль, - что вас победили в поединке?
Марбод, сжав зубы, показал обломок меча:
- Колдовство Арфарры. Так не рубят сталью сталь.
Девушка провела пальцем по оплавленному срезу и кивнула, хотя
мало что понимала.
- Но он достойный противник, - шепнула она. - Мне сказали... - и
осеклась. Она хотела повторить то, что говорил Неревен, но
вспомнила, как теребила длинные волосы послушника - и замолкла.
А вместо этого повторила рассказ эконома Шавии о сцене в покоях
государыни Касии.
- Как там, должно быть, красиво, - шепнула, поцеловала и пропала
меж деревьев.

* * *

Из заброшенной беседки на краю бывшего пруда Неревену было
хорошо видно, как Марбод гладил Айлиль и мял ее платье, а о чем
они говорили - слышно не было. "Жалко, - подумал Неревен, - что
шакуников глаз есть, а шакуникова уха - нет".

* * *

Марбод завернулся в плащ королевского лучника, перемахнул через
садовую стену, смешался с праздничной челядью и без помех прошел
через замковые ворота. Никто даже не обратил внимания, что
стрелы в колчане - с белым оперением, без положенной черной
отметины.
Марбод шел Мертвым Городом, осторожно оглядываясь: но никто за
ним не следил. Только раз мелькнула чья-то тень, слишком большая
для перепелки и слишком маленькая для человека. Марбоду
показалось, что то был призрак убитого им проповедника-ржаного
королька. Он тихонько вытащил из колчана заговоренную стрелу, -
но тень пропала.
Впрочем, вряд ли тень ржаного королька стала бы бродить в этих
холмах. Вот уже триста лет, как короли хоронили под этими
холмами головы побежденных противников, чтобы удача и счастье
покойников перешли на землю победителей, и все эти
высокопоставленные покойники, конечно, задали бы страшную трепку
какому-то нищему проповеднику.
Марбод тихо крякнул. Из-за свежего кургана герцога Нахии
выскользнул и присоединился к Марбоду человек в городском
кафтане. Марбод провел весь вчерашний день в маленькой усадьбе у
городских стен, принадлежавшей одному из мелких вассалов рода,
пожилому Илькуну. Илькун хлопотал, не зная, как угодить
господину.
Теперь Марбод и Илькун шагали по дороге меж живых могил, глядя
на городские стены далеко внизу, освещенный залив, где качался
корабль торговцев. Марбод вновь вспомнил о разрубленном клинке
Остролиста. У него померкло в глазах, и он ухватился за шитую
ладанку на шее. В мешочке была пестрая колючая раковина - личный
его бог. Раковину он не унаследовал, не получил в дар и не купил
- просто нашел. Сидел в засаде на морском берегу и подобрал на
счастье, заметив, что колючие завитки закручены не влево, а
вправо. Засада была удачной - Марбод оставил себе красивого
божка.
Спутник его заметил движение и сказал:
- Я так думаю, что меч погиб из-за колдовства советника, и что
это не последний меч, который будет погублен его колдовством.
Марбод кивнул.
- А почему, господин, - спросил немного погодя вассал, - Даттам
уезжает от Весеннего Совета?
А это, надо сказать, было очень странно. Путешествие во время
золотого перемирия имело то сомнительное преимущество, что на
караван никто не нападал. Недостаток же был в том, что караван
сам не мог грабить. Впрочем, Даттам первым давно не нападал,
зато довольно часто бывало так, что налетит шальной сеньор - и
окажется связанным, у столба, на коленях. И, конечно, Даттам его
простит и даже одарит, сделает своим вассалом.
Марбод засмеялся.
- Потому что он - шакал, как все торговцы. Хочет быть подальше
от схватки и думает, что кто бы ни победил на Весеннем Совете -
он получит свой кусок. А на самом деле, кто бы ни победил, - он
получит пинок.
- Господин, - сказал верный Илькун, указывая на далекий
освещенный залив. - Ваш обидчик сейчас на своем корабле.
Прикажите мне отомстить...
В маленьком доме у городских ворот хозяин хлопотал, уставляя
стол лучшими блюдами.
- А где Лива? - спросил он служанку. Лива была дочерью Илькуна.
Служанка смутилась. Илькун вскочил и выбежал в соседнюю комнату.

- Никуда ты не пойдешь, - услышал Марбод через мгновение за
перегородкой. - Господин в доме - женщина должна служить ему за
столом и в комнатах.
Марбод отставил непочатую чашку и шагнул в соседнюю горницу.
Девушка стояла перед отцом в дорожной одежде, с белым платком на
голове. Марбод усмехнулся. Он еще утром, по преувеличенно
простой одежде и неприятной скованности догадался, что она ходит
слушать ржаных проповедников.
Марбод снова накинул плащ и взял в руки лук.
- Сегодня праздничная ночь, - сказал он, - но все равно нехорошо
бродить по городу одной. Я был бы счастлив сопровождать вас.
Марбод и Лива, держась за руки, прошли через город, спустились в
заброшенную гавань и влезли в какую-то дыру меж цветущих
рододендронов. "Бывшие портовые склады," - догадался Марбод.
Люди молча собирались в подземелье. Нанковые кафтаны, козловые
башмаки... Марбод вспомнил слова Айлиль и усмехнулся. Белый
кречет - и тот не одолел мангусту. Что может сделать с мангустой
ржаной королек, птичка-помойка?
У порога второго зала люди скидывали верхнее платье. Высокий
человек, с лицом, сморщенным, как персиковая косточка,
перевязывал каждого широким белым поясом и подавал каждому
мутную одинаковую ряску.
Марбод глянул в лицо привратника и слегка побледнел: тот был
слишком похож на проповедника, убитого им две недели назад.
Марбод хотел надеть ряску прямо на плащ королевского лучника, но
ему жестом приказали снять верхнюю одежду. Марбод чуть
усмехнулся и отогнул роговые застежки.
Кто-то за его спиной сдержанно ахнул, глаза привратника-двойника
чуть расширились. Марбод не успел переодеться после встречи с
Айлиль. На нем был белый кафтан, вышитый изображениями дерущихся
волков и перехваченный поясом из роговых пластинок. Слева на
поясе висел кинжал в трехгранных позолоченных ножнах, справа -
Марбод был левшой - сверкала рукоять меча, перевитая жемчугом.
Даже если привратник не знал его в лицо, он должен был признать
по одежде младшего сына Ятунов.
Привратник молча обернул его белым поясом. Марбод поклонился,
поцеловал протянутую ладонь. Привратник не шелохнулся, только
поглядел на руки Марбода, где на на большом пальце блеснуло
нефритовое кольцо с головой кречета, родовое кольцо младших
сыновей Кречета. Такие кольца носили, чтобы удобней было
оттягивать тетиву лука, - Марбод всегда был чудесным стрелком.
Марбод завернулся в белый конопляный балахон и переступил через
порог.
Время шло. Комната наполнялась людьми и свечами. Украшений
никаких, кроме известковых наростов на стенах бывшего склада.
Ржаные корольки не признавали идолов; как заключить в кусок
дерева того, кому весь мир мал?
Бывший привратник закрыл дверь. Начались пения. Марбод хотел
пропихнуться в первый ряд, но Лива с неженской силой вцепилась
ему в руку и притиснула к стене.
Все было чинно и скучно, никто не собирался творить блуд и пить
собачью кровь: вздорные слухи. Марбод пригляделся. Великий Ятун!
Сколько рабов!
Подошло время проповеди. Проповедник вышел на середину и
рассказал что-то о сотворении мира и о лукавам Фанне. Но
сотворение мира было так давно, что оно совсем не интересовало
Марбода, и он украдкой зевнул. После этого проповедник ткнул в
собравшихся пальцем и спросил, о чем каждый из них должен
просить бога. И сам же ответил, что тельия пног, ьи жены, ни ни
жены, ни детей, потому что все это может обернуться несчастьем,
а надо просто просить бога делать добро, потому что бог знает
лучше человека, что есть добро и что зло.
И стал рассказывать притчу:
Некий добрый человек, спасавшийся в пещере, ночью был разбужен
огнями и криками; это разбойники убивали крестьян. "О господи,
возроптал пустынник, - если ты всеблаг, как же ты допускаешь
гибель невинных, - и пошел прочь из этого места. Господь послал
ему спутника - Милосердие. Вот пришли двое путников к мосту и
встретили там мужа весьма святого. Поговорили. Прошли они мост,
и тут отшельник видит: его спутник взял и толкнул святого в
реку. Тот упал и утонул. Отшельник смолчал.
На ночь они остановились в бедном доме, и хозяин поделился с
ними последним куском хлеба. Спутник же, уходя, взял
единственную серебряную чашу в доме и унес ее с собой. Отшельник
и тут смолчал. Следующую ночь провели они в доме, где хозяин
встретил их бранью и послал на сеновал. Спутник же вынул из-за
пазухи чашу и оставил ее дурному хозяину. Тут отшельник не
выдержал и хотел спутника зарезать:
- Ты, верно, бес, люди так не поступают!
Тогда спутник его сказал:
- Я не бес, а свойство господне. Узнай же, что серебряная чаша,
которую я украл, едва не споила своего прежнего хозяина и была
причиной его бедности. А богач, которому я ее отдал, впадет
из-за нее в смертный грех и окончательно погубит душу.
- А проповедник, которого ты убил, - возразил отшельник, В чем
же он-то был грешен?
- Он и вправду был безгрешен, - отвечал ангел. - Но пройди он
еще несколько шагов, - и пришлось бы ему случайно убить человека
и погубить свою душу. А сейчас он спасен, и подле господа.
Посему, заключил проповедник, не стоит роптать на пути господа,
одному ему ведомо все. И не стоит гордиться, ибо всякий гордец -
только меч в руках господа".
"Лучше б он меня убийцей назвал, - подумал Марбод, - чем мечом в
чужой руке".
Когда проповедь кончилась, все вышли в первую пещеру, составили
длинные столы, разложили семь видов злаков и простоквашу. Белые
балахоны сняли, а пояса оставили.
Рядом с Марбодом за стол сел толстый лавочник в нанковом
казакине.
- Отец мой, - спросил он, тяжело дыша, - а как с имуществом?
Иные говорят - все раздай. Стольких, говорят, убиваешь, сколько
могло бы кормиться от твоего излишка...
- Ересь, - коротко ответил привратник. - Пользуйся добром по
совести, и все. Господь - наш верховный сеньор, и жаловал нам
имущество в пользование, для нашего же блага. И грехом было бы
обмануть доверие сеньора и присвоить пожалованное в
собственность, и злоупотребить им. Потому-то, - продолжал монах,
возвышая голос, - неугодны Господу грабежи и убийства, жадность,
мошенничество, хищничество, чужеядство и страсть к насилию и
чужому имуществу.
Слова проповедника были пустыми, а от самого человека шла та же
страшная сила, которую Марбод чувствовал в королевском
советнике, и которая злила его больше, чем все, что Арфарра
делал и хотел.
Марбод разозлился и сказал,
- Если я не буду отнимать и грабить, как же мне прокормить
дружину? Если не хвастаться удалью, - кто ж пойдет за мной?
Привратник в белом молча смотрел на него и на нефритовое кольцо
с кречетом. Марбод стукнул кулаком по столу.
- Мне, - сказал Кукушонок, - плохо, что я убил твоего родича. Он
мне снится. Никто не снится - этот снится, ходит, и к горлу
тянется. Я сжег барана - чего ему еще от меня надо?
Сидящие за столом притихли, а монах все смотрел и смотрел.
- Я не отрекусь от родовых богов!
- Не надо отрекаться от родовых богов, ибо все они служат
Единому и являются его свойствами.
Вдруг глаза проповедника засверкали, как встающая луна, шея
раздулась и налилась красным, и он закричал:
- Ведомо, ведомо всем, что ты носишь на шее беса! Это не ты
говоришь, а бес! Раздави его, - и говори голосом своим и
господним!
Марбод сунул руку за пазуху и вытащил оттуда раковину в парчовом
мешочке.
- Это не бес, - сказал Марбод, - это моя удача.
При виде мешочка проповедник задергался, как курица над огнем.
- Бес разбоя и грабежа, - закричал проповедник, - днем он ест с
твоего меча, ночью пьет твою кровь, - раздави беса, или сегодня
же погибнешь!
И с этими словами проповедник выхватил из рук Марбода пестрый
мешочек, бросил его на пол и заплясал на нем. Марбод потом
думал, что ничего бы страшного и не произошло, отбери он
раковину, - но Марбод только закрыл глаза и услышал, как бес,
или бог, или удача его захрустела под деревянным башмаком.
Тут же закричали снаружи, и в конце залы замахали руками
сторожа. Людей сдуло, как золу с обгоревшего пня, куда-то в
чрево холма. Марбод оттолкнул проповедника, подхватил лук и
стрелы и выскочил из пещеры.

* * *

Ванвейлен спускался вниз темными анфиладами бывшей управы, когда
кто-то окликнул его. Ванвейлен обернулся: в проеме ниши стоял не
кто иной, как королевский дядюшка, Най Третий Енот. Най был в
темно-вишневом кафтане с круглым белым воротником и поясом из
серебряных блях. Каждая бляха изображала какое-нибудь животное.
Это был очень дорогой пояс, и сделали его в империи. Волосы
старого сеньора были собраны в узел и заколоты золотой шпилькой.
Над воротничком, чуть ниже шеи, виднелась татуировка в виде
морды енота. Раньше все воины отмечали тело такими знаками. Это
делалось для того, чтобы после битвы, если у мертвеца заберут
голову и одежду, можно было опознать тело.
Старый граф осмотрел купца с головы до ног:
- Как тебя... Ван... Вай... - знаешь ли ты, что Арфарра-советник
хотел тебя арестовать в день праздника? Отчего, по-твоему, за
твоей спиной стояло четыре стражника?
Ванвейлен озадачился.
- Знаешь ли ты, - продолжал граф, - что ламасские цеха делают
все по слову Арфарры? И если вам не дали торговать в городе
Ламассе, то этого не могло произойти без приказания Арфарры?
- Зачем вы мне это говорите?
- Чтобы ты сейчас садился на лошадь не спеша, и упал бы с
лошади, как ты это сделал позавчера у Медвяного Отрога. Может
статься, что кругом засмеются, когда ты упадешь с лошади, и
король выглянет из окна и позовет тебя к себе. И если король,
позвав тебя, спросит, как ему быть, вспомни, что я тебе сказал.
- Кто я такой, - изумился Ванвейлен, - чтобы король у меня о
чем-то спрашивал?
- Ты посторонний, - промолвил Най, - а о важных решениях гадают
на постороннем.
Старый граф повернулся, чтобы идти, и тут Ванвейлен схватил его
за полу кафтана. Сеньор весь передернулся от отвращения.
- Эй, - сказал Ванвейлен, - Такие вещи не делаются даром!
Граф поглядел на купца и усмехнулся. "Клянусь божьим зобом, -
подумал он, - любой знатный почел бы за счастье сделать это
даром". Граф снял с шеи ожерелье крупного жемчуга и вложил его в
руку Ванвейлена. Ванвейлен помахал ожерельем и сказал:
- Приговор бога стоит дороже.
- Что тебе надо?
- У вас много земли юго-востоке. Напишите мне расписку, что я
могу торговать беспошлинно во всех принадлежащих вам приморских
городах.
Граф заколебался, но, видя, что у купца в глазах так и рябит,
так и пляшет золотом, увел его в соседнюю комнату и написал
грамоту.

* * *

Если бы не шакуников глаз да лунная ночь, Неревен наверняка
упустил бы Кукушонка.
Теперь же Неревен лежал за холмом и глядел в черепаховую трубку
на две фигурки: в синем плаще и в серой епанче, спускающиеся к
городу. И опять разговора не было слышно, - слышно было только,
как шевелится трава, да ворочаются под ней знатные мертвецы.
Неревен вытащил из-за пояса подаренный ему отрез шелка, поглядел
на трехцветный узор и едва не заплакал от обиды. Ах, как бы ему
хотелось услышать, о чем говорят эти два варвара-пса!
И вдруг Неревен вспомнил о чужеземном талисмане, - стальной
чечевичке, - и о том, как быстро вытащил талисман чужеземец -
верно, за талисманом и прибежал? Как же он узнал, куда бежать?
Может, этот талисман как раз вроде бусинки с четок бога Бужвы,
небесный доносчик, который все слышит и рассказывает хозяину?
Как шакуников глаз - тут лучше видно, а там лучше слышно.
И тут Неревен вздрогнул: как же может быть талисман без узоров?
Это только шакуников глаз и без узоров действует, а в талисмане
узоры самое главное...
Марбод и его спутник скрылись в домике у городских стен на
берегу реки. Неревен побежал за ними, обошел крепкий тын,
разобрал заклятье на воротах. Он уже совсем собирался уходить,
когда калитка скрипнула, и в ней показался Марбод с какой-то
женщиной.
Неревен тихо последовал за ними сквозь толпу и костры на
городских улицах.

Через час Неревен сидел за столиком на освещенной лодочной
веранде и пил чай. В голове у него все прыгало. Марбод Кукушонок
- на радении ржаных корольков? Великий Бужва! Да от такой
новости у него вся дружина разбежится!
Неревен украдкой косился вправо. Там, через два стола, сидели
трое со знаками городской охраны и пили вино. Смазливая служанка
принесла новый кувшин и с ним подала записочку. Молодой охранник
жадно схватил ее, развернул; В анонимной записочке сообщалось:
так, мол, и так, нынче в нарушение законов страны ржаные
корольки собрались в Охряных Складах.
Охранник прочитал записку, захохотал и кинул в очаг.
Неревен вздохнул и незаметно вышел.
Вот представить себе, что в империи заведется такая секта:
налоги - не плати, власти - не служи, казенным богам - не
кланяйся. Какое государство ее потерпит?
Но увы: королевство - не государство. Законы, как ручные
собачки: лают, да не кусаются. А ржаные корольки - как сорняк на
казенном поле: ай-ай, какая гадость, а полоть некому. Указ есть
- исполнителей нет.
Разве это охранники? Это ж добровольцы, по жребию выполняют
гражданский долг. Бесплатно. А за бесплатно кошку ловят не
дальше печки. Разве ж побегут добровольцы из освещенной лодки
ловить тех, кого они не ловят в будни?
Неревен шагал по праздничной гавани. Кругом плясали и пели. Над
освещенными лодками, как над курильницами, вились вкусные дымки.
Меловые горы с той стороны залива были как белые ширмы с
вышитыми кустиками и надписями, и далеко-далеко в глубине, прямо
напротив заброшенных складов, качался заморский корабль с
картинки. У кормы его лежала в воде луна Галь. Давным-давно
койот сказал волке, что это не луна, а кусок бобового сыра на
дне, - волк соблазнился сыром, стал пить море, чтоб достать
луну, и подох.
Как заставить волка выпить море?
От заморского корабля отошла большая лодка и поплыла к
освещенному берегу. Корабль опустел.
Неревен шел мимо лодок, заглядывая на веранды.
Воровской цех в городе был всегда, а сейчас, когда король
отпустил грехи всем новопоселенцам, разросся необычайно. Кроме
того, в городе было полно паломников к празднику Золотого
Государя. А паломники - дело страшное: сплошь убийцы и воры.
Мирской суд присуждал их к паломничеству во искупление грехов, а
они грешили по пути по-старому, добывая деньги на дорогу: все
равно за сколько грехов платить.
У пятой лавки Неревен приостановился. Высокий белобрысый парень
с мешком за плечами прошел на веранду. Хозяин приветствовал его,
как родного.
- Добро пожаловать, - сказал хозяин. - Моя лавка - твоя лавка,
требуй, чего угодно!
Парень поставил мешок под ноги, достал из него кувшин и
осведомился о цене вина.
- Для вас - бесплатно, - запел соловьем хозяин, - что - цена!
Главное - услужить человеку! Платите, сколько пожелаете.
Хозяин налил вина, и зачем-то отвернулся. Парень мигом сунул
кувшин в мешок, и вытащил оттуда другой, такой же, который и
поставил на прилавок.
- Сдается мне, - сказал парень, ухмыляясь, - что десять грошей -
не обидная цена.
- Десять грошей, однако, - сказал хозяин. - Во всей Ламассе ты и
за пятьдесят такого не купишь!
- А мне говорили, что зять твой, Розовый Мешед, такое вино за
пятнадцать грошей продает.
- Слушай, парень, - сказал хозяин лавки, - ты кто такой? Ты чего
почтенных людей оговариваешь? Цех не велит брать дешевле, чем по
сорок пять.
Вышла ссора, на которую парень и нарывался. "Себе в убыток
торгую!" - кричал торговец. "Воры вы все, воры!" - визжал
парень. Собирались слушатели.
- Ты платить будешь? - спросил торговец.
- Лей вино обратно! - распорядился парень.
Продавец со злостью выплеснул кувшин в бочку, парень, взмахнув
мешком, выскочил из лавки.
"Гм," - подумал Неревен и через две минуты вошел вслед за парнем
на пеструю плавучую веранду.
Парень вертел кувшин так и этак перед пьяной компанией и
рассказывал, давясь от хохота.
- А что в другом кувшине-то было? - спросили его.
- Уксус, - засмеялся тот.
Большая лодка с чужеземцами подходила к пристани.
- А что это, - громко удивился Неревен. - Смотрите, заморские
купцы все съехали со своего корабля. И с магистратами.
- Гражданство отмечают, - зло сказали рядом. - Вчера лаялись,
сегодня помирились. Богач с богачом всегда договорятся.
Неревен глянул: визгливый голос принадлежал человеку, похожему
на пузырь, без ушей, без носа, и кафтан бархатный, но грязный.
- Гражданство, - разочарованно протянул Неревен. - Да уж, теперь
им нечего бояться. Да и вору-то слабо в самый канун заповедного
дня на корабль залезть. Опять же - охрана в гавани.
Человек-обрубок со злостью плюнул в сторону освещенной харчевни
с магистратами и торговцами.
- Это кто же воры? - встрепенулся он. - Богач бедняка законно
грабит, а возьмет бедняк свое назад - так уши рвут.
Человек-обрубок заплакал. Он явно был пьян. Сосед его наклонился
к Неревену и шепнул:
- Выгнали его сегодня с работы - вот он и бесится.
Неревен вздохнул. О богачах вообще-то человек-обрубок рассуждал
правильно. Только вот уши у него были неправильные.
- Да, - сказал Неревен. - Говорят, весь корабль завален золотом.
Разве можно такие деньги добыть честным путем?
- Колдовское золото, - горько сказал кто-то. - А его, если не
дарить добровольно - пеплом станет.
Неревен сощурился.
- То-то и удивительно, что не колдовское. Сегодня в королевском
суде их набольший на треножнике клялся, что не умеет колдовать.
Лодка покачивалась, ночь продолжалась.
Скрипнула дверь, на веранде показался еще один человек: желтый
кафтан, бегающие глаза. Пристроился к честной компании, поманил
пальцем "айвовый цветочек". Девушка, улыбаясь, села ему на
колени.
- Слышь, Джад, - сказал человек-обрубок, - а заморские торговцы,
оказывается, не колдуны.
- Пьян ты сегодня, Половинка, - сказал тот.
Прошло столько времени, сколько надо, чтобы сварить горшок каши.
Половинка и Джад куда-то исчезли.
Неревен выбрался на верхушку веранды и стал смотреть в шакуников
глаз. Заморские торговцы сидели в ста шагах, меж вышитых
столиков, пили вино с городскими чиновниками и смеялись. Вдали,
на волнах в серебряной сетке, качался темный корабль.
Но как ни вглядывался Неревен - никто к кораблю не плыл.
Безумная затея сорвалась. Вторая ошибка за сегодняшнюю ночь.
Первую Неревен сделал у холма в Мертвом Городе, глядя на
стальную чечевичку. Он тогда подумал так: "Есть глаз Шакуника,
можно сделать и ухо". А потом так: "есть амулеты - ворожить,
есть и амулеты, чтобы подслушивать". Но глаз Шакуника - не
амулет, а варвары из-за моря - не ученые. Но отчего же пришла в
голову ложная аналогия?
Неревен уже было повернулся уйти, но тут один из купцов вскочил
и стал вглядываться в темноту. И тут же с корабля что-то
вскричало, полыхнуло, - в серебряную воду с визгом катились две
тени.
На берегу всполошились. Неревен бросился вниз, к гавани, забыв
об аналогиях и силлогизмах. Вот теперь, ища воров, лавочники
каждый куст оглядят. Десять ишевиков стоил утром Неревен. Чего
будет стоить Кукушонок, застигнутый среди ржаных корольков?
И все же - чего испугались воры на корабле? Почему заморский
торговец заметался раньше общего переполоха?

Глава ДЕВЯТАЯ, в которой король гадает на постороннем.

Айлиль прибежала к брату и рассказала ему правду об Арфарре - то
есть то, что говорил Неревен.
Глупый эконом Шавия сказал, что советник стремится к
справедливости и общему благу, а Неревен объяснил, что советник
стремится к мести... Неревен рассказал правду, потому что такое
правда? Это то, о чем можно спеть песню. Можно спеть песню о
человеке, хотевшем мести, а кто слышал песню о человеке,
хотевшем справедливости?
"Справедливости" можно хотеть на вейском. А на аломском и
слова-то такого нет. Есть слово "справедливый". Но опять-таки
нельзя быть "справедливым" просто так. Если ты, скажем,
"справедлив" к истцу, то тем самым несправедлив к ответчику.
Арфарра составлял грамматику аломского языка, там было сказано:
у аломов прилагательные, как глаголы, бывают переходные и
непереходные, "справедливый" обязательно требует дополнения.
"Справедливый" к кому?
Айлиль повторила слова Неревена, заплакала:
- Сколько людей не может выбрать между верностью клятве и
верностью королю! А если б могли - мир бы остался совсем без
песен. Была бы одна роспись на стенах. Дивная, как в покоях
государыни Касии.
Король велел позвать Арфарру: тот еще не возвращался с дамбы.
И еще этот сон графский... Сну, впрочем, король не верил. Король
рассердился, потому вдруг молвил:
- К вам, сестра моя, сватается экзарх Варнарайна.
Девушка побледнела и упала в обморок. Подбежали с криком
прислужницы.
Король сжал зубы: "Значит, правда, о ней и Кукушонке. Не будет,
однако, горевать о разорванной помолвке. А если через шесть
лет... Экзарх глупец: сколько войн начиналось оттого, что король
обижался за обращение с сестрой или дочерью в чужих краях. Ни за
что так охотно не воюют верные, как за честь госпожи".
Варай Алом поднялся в башню к старой женщине, прижался лицом к
холодному стеклу и сказал:
- Великий Вей, что за страна! Только во время войны они и
слушаются короля, и они наглы передо мной, а Арфарра со мной
хитрит. Пришел граф Най и рассказал мне, что видел во сне
Золотого Государя, который отдал ему печать государственного
канцлера, и старый Цеб Нахта был с ним. Цеб Нахта подтвердил
этот сон и показал печать, и сказал, что Золотой Государь назвал
Арфарру шпионом империи. Кому отдать ее, графу Наю или Арфарре?
Ведь граф Най, клянусь божьим зобом, глупей настоящего енота, а
Арфарра рад продать меня горожанам и торговцам!
С башни был виден весь ближний мир: горы, как кони, сбежались к
морю, вытянули морды, пили; костры на небе, костры в городе и в
замке. А это кто сел на игреневого иноходца, как козел на бочку?
А, это морской торговец...
- Я не могу выбрать, - сказал король.
Старая женщина удивилась:
- Если не можешь выбрать - пусть выберет посторонний.

* * *

Ванвейлен еще не успел выехать со двора, когда сзади послышались
крики. Стража с факелами окружила его и привела в высокую башню
над утренней трапезной. Со стен щурились звери, похожие на
чертежи: каждый зверь был как бы разрезан пополам и дважды
изображен анфас, чтобы ни один кусок зверя не остался невидимым.

Ему велели встать на колени - не перед королем, а перед его
старой матерью.
- Я посторонний, - с ужасом сказал Ванвейлен, - я ничего не
знаю.
Старая женщина кивнула:
- Ты посторонний, поэтому тебе и решать. Через человека говорит
интерес, через постороннего - бог.
А король оглянулся на вооруженную толпу, набившуюся в башню,
побледнел и сказал:
- Что это, господа! Неужто я ваш пленник?
Граф Най Третий Енот, застеснявшись, отпихнул одного из самых
нахальных дружинников и ответил:
- Отнюдь нет. Но двое человек видело сегодня сон, чтобы вы не
верили лазутчику из империи, и они принесли вам большую печать,
и мы хотим, чтобы вопрос о печати, по обычаям предков, решил
посторонний.
В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошел Арфарра. Он был
в длинном шелковом платье. Сверху платье было сиреневого цвета,
а по подолу шла широкая полоса, расшитая серебряными зверями меж
цветов и листьев. Он минуту назад явился со строительства дамбы
и так и не успел переодеться, и лапки серебряных зверей были
испачканы глиной. Лицо Арфарры было совершенно бесстрастно, но
на лбу выступила кровь. Как всегда, он был безоружен, если не
считать маленькой тушечницы у пояса.
Ванвейлен оглянулся по сторонам. Господи! Небольшой зал был весь
набит вооруженными сеньорами, и за ними на стенах теснились,
подбадривая их, резные кони и страшные рожи предков. Старая
женщина, мать короля, сидела в ворохах палевого шелка и держала
в руках подносик, закрытый большим желтым платком. Вокруг
Арфарры не было ни одного человека, и Ванвейлен вдруг с
необыкновенной ясностью понял, что, если он скажет то, что хочет
от него граф Най, эта вооруженная сволочь тут же убьет Арфарру,
а если он скажет не то, что хочет от него граф Най, эта
вооруженная сволочь тут же убьет его самого, Клайда Ванвейлена,
а Клайду Ванвейлену меньше всего хотелось быть убитым. "Черт
побери, подумал Ванвейлен, - это очень хорошо быть посторонним,
- только вот что делать, если выбор предоставляется
посторонним".
Старая женщина сдернула с подносика шелковый платок: под платком
лежала большая желтая печать, украшенная изображением человека с
головой мангусты и зеркальной надписью: "то, что касается общего
блага, должно решаться общим волеизъявлением".
У Арфарры на лбу выступила кровь. Он узнал ту печать, которую
позавчера вложил одурманенному королю в руку. Куда-то она
пропала в ночной суматохе. Арфарра полузакрыл глаза. "Этого
человека купили, - понял он, - а печать поднял кто-то из
придворных".
- Ты человек посторонний, - сказала Ванвейлену старая женщина, -
и мы все хотели бы от тебя услышать, кому надо отдать эту
печать: графу Наю или Арфарре-советнику.
Король с детским любопытством глядел на Ванвейлена. Рыцари стали
приплясывать от нетерпения. Граф Най оправил реденькую бородку и
улыбнулся. Бывший чиновник империи, Арфарра, стоял совершенно
неподвижно.
- Вряд ли, - сказал Ванвейлен, - я имею право называться
посторонним, потому что час назад граф Най встретил меня в
Нефритовом Покое, и стал наставлять меня, что я должен делать.
Он говорил мне всякие гадости по Арфарру-советника, и еще не
высохли чернила на его подписи вот под этой бумагой, за которую
он думал купить мою честь.
И с этими словами Ванвейлен вытащил из рукава ту самую
дарственную, которую написал давеча граф Най, и протянул ее
королю.
- И я думаю, - продолжал Ванвейлен в полной тишине, - что граф
Най делает странные вещи: он ругает короля за то, что король
предоставляет купцам право на богатство и унижает знатных, - а
сам граф Най, как следует из этой грамоты, делает в своих
владениях то же самое. Так что получается, что граф Най вовсе не
хочет заботиться о старых обычаях, а просто хочет, чтобы от
налогов, следуемых с купцов, поменьше досталось государству, и
побольше - графу Наю.
Тут люди стали перешептываться и переглядываться, пораженные:
грамота, данная купцу, возмутила их до третьей души.
А Ванвейлен взял подносик с печатью, подошел к королю и протянул
ему поднос.
- Что же до того, кому отдать эту печать, - Арфарре или графу
Наю, - это, государь, должен решать не посторонний, а ты сам.
Ванвейлен с большей охотой сказал бы не "ты сам", а "народ", но
он был человек способный, схватывал все на лету, и понимал, что
вопрос о правительстве для народа и посредством народа поднимать
в данных обстоятельствах, пожалуй, не стоит.
- Что же, - промолвил король, - я тоже думаю, что решать такие
дела должен я сам, и я отдаю эту печать Арфарре-советнику.

* * *

Через полчаса Ванвейлена ввели в личный кабинет Арфарры,
затянутом красными гобеленами, с рисунками, напоминающими окна в
иной мир.
- Куда вы спешите? - осведомился советник.
- У нас корабль без хозяина, - ответил Ванвейлен, - я обещал
товарищам вернуться до второй ночной стражи.
Арфарра поднял брови:
- Вы переночуете в замке, в соседних покоях, а завтра я дам вам
охрану, и она проводит вас до корабля. Что же касается
сегодняшней ночи - ночью никакая охрана не убережет вас от
арбалетного шарика.
Арфарра помолчал и добавил:
- Когда вы сказали, что вопрос о том, кому отдать печать
Великого советника, должен решать не посторонний, а сам король -
королю это пришлось по душе.
Ванвейлен чуть усмехнулся. А Арфарра поглядел на него и
продолжал:
- Вы хорошо умеете говорить, однако только тогда, когда говорите
то, что думаете. Вы бы с большим удовольствием сказали, что
вопрос о печати должен решать не король, а народ.
Ванвейлен хлопнул глазами и сказал:
- Но нет...
- Когда лжете, не прикрывайте рта рукой.
Ванвейлен отдернул руку. А Арфарра помахал дарственной записью
графа Ная и спросил:
- Что это за гадости рассказывал вам Най про меня?
- Он говорил, что два дня назад вы хотели арестовать меня и моих
товарищей, но передумали, когда я застрелил эту глупую птицу.
Арфарра помолчал и сказал:
- Чтобы избежать дальнейших недоразумений между нами, я должен
признать, что это правда.
Ванвейлен не ожидал другого ответа, однако вздохнул и спросил:
- Это из-за моих похождений с Кукушонком?
- Так мне показалось наилучшим для общего блага.

Тут вошли монахи с подносами, и начали расставлять между
собеседниками круглые и квадратные горшочки, с янтарной рыбой и
с розоватым мясом, наструганным колечками и залитым скворчащим
соусом, с зелеными травами и с красными яблоками, и со сластями,
чея сладость пронзает душу.
Ванвейлен вдруг почувствовал жуткий голод, и без стеснения, как
и подобает варвару, набросился на еду.
- Вы же ничего не едите, - вдруг сказал он Арфарре.
Королевский советник улыбнулся одними глазами:
- Я мало ем, - сказал он, - наверное, что-то с нервами. По этому
поводу ходит слух, что королевский советник Арфарра боится, что
его отравят, и держит у себя в покоях бамбуковый посох. Когда он
хочет есть, он втыкает этот посох в землю, и нижнаяя половина
посоха превращается в мясо змей, средняя - в мясо зверей, и
верхняя - в мясо птиц, и он отрезает от посоха по кусочку и ест.

Ванвейлен невольно рассмеялся.
- А правда, что вы были наместником Иниссы?
- Да.
- И где хуже, - в Иниссе или здесь?
- Господин Ванвейлен, - это удивительный вопрос. За такой вопрос
половина наместников империи обрубила бы вам уши.
- Но вы принадлежите к другой половине.
Арфарра медленно пил из хрустальной, обсыпанной золотой пылью
чашки коричневый отвар со склизкой пленкой, и золотые блестки от
чашки отражались в его глазах. Он внимательно разглядывал своего
молодого собеседника.
- Вас назначил наместником наследник Харсома? Это правда, что вы
его школьный приятель?
- Да.
- А за что вас прогнали?
- За доклад.
- А о чем был доклад?
- Наследник Харсома - приемный сын государя. Сын чресел государя
был сослан в монастырь восемь лет назад, за развратную жизнь и
угнетение народа. Долгое время Харсома не имел при дворе
соперников, но два года назад одна из наложниц государя
очаровала его до того, что стала государыней Касией. Когда у
государыни родился сын, она стала требовать от императора, чтобы
ее годовалый сын был поставлен на место человека, который правит
десятой частью земель империи и половиной ее денег. Молодая
женщина не имела своих денег и не знала, как ей лучше сколотить
свою партию. И вот она упросила государя построить новый дворец,
и она раздала нужным ей людям подряды на строительство дворца. И
они стали ее сторонниками, потому что от этого строительства они
имели огромную выгоду и стали, вдобавок, соучастниками в ее
преступлении.
- А вы?
- Я подал доклад о злоупотреблениях при строительстве. Этих
людей сослали, и государыня вновь осталась без партии. А чтобы
помириться с ней и доказать, что он к этому непричастен, Харсома
подарил ей мою голову.
- Послушайте, советник, но ведь когда вы писали доклад, вы
думали о справедливости, а не о нуждах Харсомы?
- Побывав наместником Иниссы и советником короля, я отучился от
слова "справедливость", господин Ванвейлен. Сухими руками пожар
не тушат.
- А этот... первый государев сын... Из-за чего его сослали? Тоже
стараниями Харсомы?
Глаза Арфарры сделались как у больного воробья.
- Господин Ванвейлен, мне неприятно рассказывать о тех событиях,
так как я принимал в них участие на стороне экзарха Харсомы.
Ванвейлен помолчал.
- А экзарх Харсома - хороший правитель?
- Когда Харсома пришел в провинцию, матери варили старшего сына,
чтобы накормить младшего, воды озер были заражены трупами... А
сейчас провинция доставляет пятую часть доходов империи, занимая
тридцатую часть ее территории.
- Разве только доходы делают страну счастливой?
- А что же?
- А что случится в провинции с человеком, который станет ругать
экзарха?
- Вряд ли в Варнарайне найдутся люди, которые будут ругать
экзарха. Он содержит десять тысяч шпионов, и эти шпионы
рассказывают каждый день чудеса о Харсоме, и он выходит к
простому народу и читает его жалобы. А когда какой-нибудь
чиновник предаст его или обленится, он следит за этим
чиновником, пока тот не совершит что-нибудь против народа, и
карает его только за то, что было сделано против народа.
- Вы очень откровенны со мной, господин Арфарра.
- Вы спасли мне жизнь.
- Полноте, - там были боевые монахи, - они не дали бы вас в
обиду. Я всего лишь помешал драке.
- Я считал вас умнее, господин Ванвейлен. Это были монахи из
свиты Даттама. Они не стали бы вмешиваться без его приказа, а он
бы такого приказа не дал.
- Но ведь вы его друг!
- У Даттама есть только один друг, которого зовут Госпожа
Алчность. Торговцу Даттаму не нужны горожане, которые будут его
конкурентами. Торговцу Даттаму нужны рыцари, которые будут его
покупателями и которые будут обирать крестьян, чтобы заплатить
Даттаму за дивные ткани империи.
- Но он хотя бы делает вид!
- Он делает вид, что я его друг, потому что за предательство
друга можно выручить кучу денег, а за предательство врага не
заплатит никто. Даттам не прогадал. Позавчера граф Най Третий
Енот подарил ему право распоряжаться серебряными рудниками, -
граф Най дорого меня оценил.
Арфарра помолчал и добавил:
- Извините, господин Ванвейлен, я, кажется, порчу ваши отношения
с Даттамом, а между тем вам действительно не проехать без него в
империю.
- А из-за чего, - спросил Ванвейлен, - Даттам стал монахом?
Смирения у него меньше, чем волос у лягушки.
- Господин Даттам, - сказал Арфарра, - будучи девятнадцати лет,
возглавил в провинции Варнарайн восстание Белых Кузнецов. Вешал
людей сотнями и тысячами. Он, однако, был и тогда человек
аккуратный и вел восстание, как предприятие, где в графе
расходов - тысячи жизней, а в графе прибыль - императорская
власть. Проиграл, ибо законы войны - не законы хозяйствования.
Однако правительство помирилось с восставшими. Дядя, пророк и
колдун, стал наместником провинции, а Даттама едва не казнили и
заставили принять сан.
- Но это, - сказал Ванвейлен, - невероятно. Восставшая чернь...
Разве мог такой разумные человек, как Даттам, надеяться на
победу?
- Почему же нет, - сказал Арфарра. - Это только здесь, в
королевстве, где сеньоры кормятся с седла и живут войной, народ
не умеет бунтовать. А в империи люди, стоящие у власти, носят на
поясе не меч, а печать, и восстания продолжаются годы и годы.
- А чего добивались Белые Кузнецы, - спросил Ванвейлен.
- Белые Кузнецы обещали, - едко улыбнулся Арфарра, - что, когда
они завоюют ойкумену, они снова отменят "твое" и "мое". Тогда
люди перестанут делиться на богатых и бедных, а станут делиться
на избранных и неизбранных. Они обещали людям пять урожаев в год
и всеобщее равенство, и раздавали своим последователям грамоты с
обещаниями высоких чинов, и они убили больше народу, чем холера,
и меньше, чем правительственные войска, и они считали, что в
хорошо устроенном государстве не должно быть трех видов
негодяев, как-то, - взяточников, сеньоров и торговцев.
Ванвейлен невольно улыбнулся. Давеча Даттам употребил эту же
формулу, пугая своего собесединка убеждениями Арфарры, - видимо,
фраза эта давно стала клише и характеризовала не столько обоих
людей, сколько страну, из которой они были родом...
- Сдается мне, - сказал Ванвейлен, - что законы вашей империи не
уступают в нелепости убеждениям ваших бунтовщиков.
Реакция Арфарры была немедленной. Его глаза угрюмо вспыхнули, и
советник сказал:
- Господин чужестранец! Каковы бы ни были законы великой
империи, - это дело или беда ее подданых, - и наша дружба
окончится раз и навсегда, если вы еще хоть раз скажете что-то
подобное.

* * *

Было уже заполночь, когда Ванвейлена отвели в предоставленные
ему покои. Ванвейлен долго не спал, ворочался под шелковым
одеялом, глядел, как лунные лучи пляшут в рисунках на стенах.
Дело было не в том, что сказал ему Арфарра. Дело было в том, что
королевский советник посадил купца за свой стол и стал говорить
о таких вещах, о которых советники не говорят просто так.
Ванвейлен ведь кое-что знал о докладе, из разговора с экономом
Шавией. Знал он и том, как экзарх Варнарайна поощрил своего
друга Арфарру подать прошение о реформе под видом доклада о
хищениях. А когда оказалось, что его друг и в самом деле думает
то, что написал в докладе, экзарх Харсома так обиделся, что
послал своему другу с десятком стражников отличный подарок:
изумрудный перстень с цианистым калием. А когда оказалось, что
друг от подарка утек, экзарх Харсома послал стражников вослед и,
такая пикантная деталь - из десятерых людей, у которых беглец
останавливался, - троих сослал в каменоломни, а остальных -
удавил.
Все эти известия не очень-то понравились Ванвейлену. Далекая
империя за Голубыми Горами все больше и больше пугала землянина.
Власти ее были наглы и продажны, соглядатаи - многочисленны и
уважаемы, и даже лучшие из чиновников, такие, как Арфарра,
повидимому, даже не подозревали о ценности человеческой жизни.
Ванвейлена всегда считали человеком жестоким и предприичивым, но
он уже успел убедиться, что то, что на Земле посчитают
непозволительной жестокостью, в этом мире посчитают
человеколюбивым слюнтяйством.
И Ванвейлен не мог не думать о том, что славные соглядатаи
Харсомы, в обязанности которых ходит рассказывать чудеса об
экзархе, наверняка донесли ему об упавшем со звезд корабле, и о
том, какую встречу подготовит лазутчикам со звезд господин
экзарх...
А стоит ли, черт возьми, пробираться в империю? Да еще с таким
проводником, как Даттам? Девять против одного, что корабль
разбит или поврежден, и в какой, спрашивается, алхимической
мастерской его ремонтировать?
Наконец Ванвейлен заснул. Ему приснилась пятилетняя дочка Зана
Дутыша, подвешенная Даттамом за лодыжки, и спокойное лицо
Арфарры. "Любое государство приносит зло отдельным людям и благо
обществу" - говорил беглый чиновник империи, - и что-то тут было
ужасно не так.

* * *

А советник Арфарра сидел до рассвета над бумагами, потому что
этот человек спал так же мало, как и ел. Он читал, впрочем, не
книги, ибо тому, кто хочет быть ученым, надлежит читать книги, а
тому, кто хочет быть политиком, надлежит читать доносы. На столе
у него лежал листок со словами, которыми пьяный Ванвейлен
называл сеньоров на пирушке оружейников. Арфарра сильно
покраснел, перечитав листок, потому что на праздниках эти слова
можно было слышать часто, однако Арфарра запретил включать их в
составляемый им аломский словарь. "Странный человек, - думал
Арфарра. - Сколько на свете странных народов".

* * *

Марбод выскочил наружу и оглянулся.
Сверху грузно спрыгнул человек:
- Попался! - и тут же глаза горожанина от удивления расширились:
на белом вышитом кафтане он разглядел белый пояс ржаных
корольков. - Эге! Да это Марбод Кукушонок! - вскричал он
удивленно и сел без головы в кусты.
На дороге замелькали факелы.
- Держи вора!
Марбод, освещенный луной, бросился вверх по склону холма. Пояс
он оборвал и намотал на руку, но бросить не мог. Тот был широк,
как простыня: заметят и поднимут. "Поймают меня с этой дрянью в
руках!" - в отчаянии думал Марбод.
Марбод взбежал на холм. Он надеялся поспеть к городским воротам
раньше преследователей. Но было уже поздно: оттуда бежали
наперерез. Марбод кинулся вправо. Чуть поодаль, на краю утеса,
под сосной темнела кумирня. Марбод вкатился в домик.
В кумирне был только деревянный идол.
За тыном закричали:
- Выходи! Скоро прилив!
Марбод чуть приоткрыл дверь, упер кончик лука меж рассохшихся
половиц, выбрал из колчана две стрелы с белым оперением и
выпустил их одну за другой. Звякнули и погасли два разбитых
фонаря.
- А ну, - насмешливо закричал Марбод, - кто наденет кошке на шею
колокольчик?
Горожане забились за тын.
Марбод вернулся в кумирню и осмотрелся. Перед идолом стояла
погасшая масляная плошка, кувшин с бузой и черствые подовые
лепешки. Марбод вспомнил, что ужасно голоден, схватил лепешку,
и, жуя ее, вышиб из задней глухой стены доску. Далеко внизу
лежала гавань. Было время предутреннего отлива, у подножья
обрыва торчали белые головки скал.
Марбод подумал и вернулся к двери. Он выбрал из колчана гудящую
полую стрелу, обломал у нее хвост и наконечник. Длинный пояс
ржаных корольков он положил перед собой.
Шло время. На рассвете прискакал стражник из ратуши и закричал:
- Чего ждете? Поджигайте и хватайте, когда выскочит!
Первые горящие стрелы воткнулись в соломенную кровлю.
Когда огонь спустился пониже, Марбод, скормил ему пояс ржаного
королька. Выждал, пока хижина занялась, распахнул ногой дверь и
появился на пороге.
- Сдавайся! Сгоришь! - закричали ему.
Марбод оскорбительно засмеялся:
- Чтоб меня лавочники водили, как перепела на поводке!
Марбод вытащил кинжал и с силой всадил его себе в грудь.
Горожане страшно закричали. Марбод опрокинулся навзничь,
откатился внутрь и бросился, задыхаясь и кашляя, к задней стене.
Гнилые доски захрустели под ударами сапога. Здание уже пылало
вовсю. Марбод посмотрел вниз. На небе было совсем светло, белые
головки скал скрылись под высоким приливом. Затрещали балки,
загорелся левый рукав платья. Марбод прыгнул.
Он ударился о подводный камень, но все-таки выплыл. Убедился,
что его никто не видел, снова нырнул и поплыл, выставив из воды
полую стрелу.
Через два часа он, никем не замеченный, добрался до усадьбы
Илькуна, перелез через забор и только за забором свалился.
У горящей кумирни всадник из городского суда напрасно вертелся и
предлагал награду тому, кто вытащит труп из огня. А когда пламя
унялось, выяснилось, что сгорело все начисто: и стены, и
циновки, и идол, и самое труп. За кости обещали двадцать золотых
государей, их искали долго и старательно. Нашел кости уже после
полудня один из ополченцев, принадлежавший, между прочим, к цеху
мясников.
Кости сложили в мешок, привязали мешок к трупу убитого на
пристани молодого стражника, и торжественно понесли к городской
ратуше на суд.
Когда процессия уже скрылась в городе, к воротам подскакало пять
дружинников Марбода со слугами. Нападения в городе ждали.
Обнаружив закрытые ворота и стражников на стенах, воины
повернули в гавань, сожгли несколько увеселительных лодок с
обитателями и поплыли к заморскому кораблю. В воде их всех и
застрелили.
Городские магистраты смотрели на это с башни ратуши.
- Но ведь это самоубийство, - сказал Ванвейлен, глядя, как
далеко тонут люди в лакированных панцирях, похожие на красных
драконов. Это безумие.
- Гм, - сказал один из магистратов. - Нить их судьбы все равно
перерезана. Они ведь заключили с богом договор: после смерти
господина не жить. Как это так: нарушать договоры...
Толпа побежала глядеть на людей и лавки, сожженные во время
священного мира, трупы выудили из воды "кошачьими лапами" и
поволокли в город. Проклинали род Ятунов и кричали: "Да
здравствует король!" и "Да здравствует Арфарра!". Толпа густела
как каша: кто-то зачерпнет и съест?

* * *

Неревен явился в замок только к полдню. Люди набежали в покои
советника, словно муравьи на баранье сало. Все только и
говорили, что о ночном гадании и о смерти Марбода.
Все сходились на том, что торговец вел себя до крайности тонко,
потому что если бы он просто отдал печать Арфарре, то Арфарру с
торговцем, пожалуй, просто зарубили бы на месте. Ведь толпа в
башне собралась не менее безумная, чем та, что сейчас бушевала
на городских улицах, а богов сеньорам было наплевать, - они
только радовались драке с богами и бесами. Но торговец вытащил
откуда-то гнусную бумагу, которую подписал граф Най. Все,
конечно, ошеломились, что старый граф якшается с торговцем
против короля, и никто не вытащил меча в защиту графа. Не меньше
десятка хулительных стихов висело сегодня утром на воротах его
замка, и, прочитав подписи под этими стихами, бедняжка граф
спешно уехал в свои поместья.
А сенешаля король арестовал, и тот в ужасе признался, что
никакого сна не видел, а подобрал печать в королевских покоях и
сговорился с графом Наем.
Завидев Неревена, учитель сделал ему знак и вскоре вышел один в
розовый кабинет. Неревен рассказал обо всем происшедшем ночью.
- Я не знаю,- сказал Неревен, - жив ли Марбод Кукушонок, но зады
илькуновой усадьбы выходят к речному обрыву и поросли ивняком.
Проезжий спуск - совсем рядом. Кто-то босой вылез из воды и
прошел сквозь кусты. На кустах остались белые шелковые нитки,
под забором - следы крови. Утром хозяйка на рынок служанку не
послала, пошла сама.
Неревен замолчал, вспоминая обрыв под сгоревшим храмом и камни:
да человек он или бес, Кукушонок?
Арфарра усмехнулся и велел позвать к себе чиновника из городской
ратуши, томившегося в приемном покое.

* * *

Запись зафиксировала: на корабль взобрались двое: белобрысый
парень и тот самый человек с обрубленными ушами, которого
Ванвейлен видел на дамбе. Оба вора, очевидно, были
профессиональными пловцами и водолазами. Они приплыли в грубых
масках, с трубками-бамбуковинами. Расковыряли люк и спустились в
трюм. Человек-обрубок вынул из ладанки на шее светящийся
спутанный клубок и стал осматриваться. Его спутник поступил
более основательно: извлек из кожаного мешка фонарь и зажег его.
Человек-обрубок углядел новую, недавно поставленную переборку
посередине трюма и решительно стал взламывать дверь. После этого
случилось нечто, чего воры не ожидали. В ухе Хатчинсона на
пристани пискнул сигнал тревоги, а перед ночными гостями
неожиданно предстал жирный дракон с красным костяным гребнем.
Дракон засопел, люди закричали. Человек-обрубок выронил свой
клубок и кинулся на палубу. Его товарищ - за ним. Дракон не
отставал. Парень запустил в адского зверя фонарем и прыгнул в
воду. Фонарь пролетел сквозь голограмму, не причинив ей особого
вреда, и зацепился за соломенную стреху, горящее масло разлилось
по сухому настилу и запылало. Люди, появившиеся на корабле минут
через десять, потушили пожар прежде, чем он наделал много вреда.

Клайду Ванвейлену по-прежнему хотелось оставаться посторонним.
Клайду Ванвейлену ужасно не нравился Марбод Кукушонок. Но
Кукушонок был не виноват в том, в чем его обвиняли.
- Мы должны помешать несправедливости, - зло и твердо сказал
Ванвейлен.
- Во-первых, капитан, - резонно рассудил Хатчинсон, - вряд ли
Кукушонок тут не при чем. Скорее всего, он ждал этих двоих на
берегу. Иначе как он там оказался и зачем бросился бежать? Кроме
того, он убил, из одного, заметьте, удальства, молодого
горожанина. Между прочим, у того осталось двое сирот и молодая
вдова. В-третьих, мы не можем доказать, что Кукушонка на корабле
не было, без ссылок на необычайное.
Ванвейлен, однако, заявил в ратуше:
- Я не убежден, что Марбод Ятун виновен в нападении на мой
корабль и в суд на него не подам.
"Разумный человек, - подумал выслушавший его судья. - Боится
связываться с Ятунами".
- Разумеется, - кивнул он и вручил ему повестку свидетеля.
- Разве, - удивился Ванвейлен, - у вас возбуждают иск, если
истец не в обиде?
Он очень твердо усвоил на предыдушем суде, что, если истец или
его род не подают жалобу на ответчика, то и суду не бывать.
Судья улыбнулся горделиво.
- Преступление совершено на городской территории. Это в
королевском суде не понимают, что преступник наносит ущерб не
одному человеку, а общему благу. Не хотите быть истцом - так
будет истцом общее благо.
- Так, - сказал Ванвейлен. - Я правильно понял: если человека
убивают в черте города, его судят присяжные, а если за чертой -
то судят божьим судом. Если убивают в будни - наказание одно, в
праздники другое; если убивают, скажем, свободнорожденную
женщину, то платят сто золотых, а убивают вольноотпущенницу -
пять золотых?
- Пять золотых, - возразил судья, - это за старуху или девочку.
А если вольноотпущенница может рожать - то пятнадцать золотых.
- О, Господи, - сказал Ванвейлен и вышел.
Судья посмотрел ему вслед. Купец - а рассуждает, как чиновник
империи...

* * *

Судебное разбирательство началось в четыре часа пополудни.
Ламасса по праву гордилась своим судом. Городской суд соблюдал
древние законы рационального судоговорения. Никаких божьих
судов, никаких ордалий, поединков, каленого железа и прочего.
Судья, обвинитель, адвокат - и присяжные.
Правда, кого только в королевстве не именовали присяжными! В
королевских судах присяжными, точнее, соприсяжниками, назывались
те десять, а то и семьдесят человек, которые вместе с подсудимым
клялись в его невиновности и, в случае ложности клятвы, делили с
ним небесную кару.
В мирских судах присяжными назывались очевидцы происшествия, и
число их колебалось в зависимости от характера преступления.
Если преступление было тайное, как, например, убийство, то могло
не найтись ни одного присяжного, а если явное, как, например,
порча или колдовство, - так вся округа ходила в присяжных.
В соседнем городе Кадуме присяжными были три тысячи голодранцев,
получавших за судейство три гроша в день. Дополнительные деньги
присяжные получали в случае конфискации имущества подсудимого, и
недаром говорили, что в городе Кадуме перед судом опаснее было
быть богатым, чем виновным.
А в городе Ламассе присяжные, от десяти до двадцати человек,
выбирались из числа самостоятельных и ответственных граждан,
слушали адвоката, слушали обвинителя и выносили приговор,
руководствуясь совестью, законами и прецедентами.
Город гордился, что правосудие в нем было не только способом
пополнения казны, и что убийца отвечал за преступление против
общего блага, а не уплачивал убыток, нанесенный ответчику.
Город называл свои законы законами Золотого Государя. Это было
некоторым преувеличением. Большая часть дел, связанных с
убийством, воровством, грабежом и прочим, давно судились по
прецедентам. Ну, а если прецедентов не было - справлялись с
Золотым Уложением.
Старший брат Кукушонка, Киссур Ятун, слушал назначенного городом
защитника. Он был бледен от ярости: только что на городских
улицах его челядь оборонялась щитами - добро бы от стрел - от
тухлых яиц.
- Главное, - говорил молодой и близорукий крючкотвор, -
доказать, что ваш брат не несет юридической ответственности за
дневное побоище. Дружинники учинили вышеуказанное побоище после
священного перемирия. Если Марбод за него ответственен - то
ответственен и весь род. Если ответственен весь род - вы опять
вне закона.
Киссур закусил губу. Судейский глухарь нес чепуху. Дружинники
уступили Марбоду и свою волю, и свою жизнь, и свои подвиги. Как
это не по воле Марбода они убивали?
В королевскими суде никто бы не сказал подобной глупости. Король
за сегодняшнее кровопролитие мог бы объявить весь род вне
закона, и без сомнения, сделал бы это.
И поэтому Киссур Ятун дал согласие: судиться городским судом по
законам Золотого Государя.
В зале суда собрались самые уважаемые граждане.
Общественный обвинитель Ойвен сказал:
- Я обвиняю Марбода Ятуна от имени общего блага. Я обвиняю его в
том, что он хотел убить гражданина Ламассы Сайласа Бредшо и с
этой целью проник на принадлежащий тому морской корабль.
Обнаружив, что на корабле никого нет, он решил убить не
человека, а корабль - проступок, естественный для тех, кто с
равной радостью истребляет жизни людей и их имущество. Когда его
пытались задержать, он убил молодого кожевника Худду, и после
Худды остались двое сирот и молодая вдова. Из-за Марбода Ятуна
сгорела кумирня Светозарного Чиша, нанеся ущерб городской казне.
А дружинники Марбода Ятуна стали убивать во время священного
перемирия - такого не было вот уже пятьдесят три года!
Адвокат закричал:
- Заявляю протест! По законам города и Золотого Государя нельзя
обвинить человека в действиях, совершенных другими людьми без
его ведома и распоряжения.
- Протест принят, - сказал судья.
Обвинитель Ойвен поклонился адвокату.
- Итак, - продолжал он, - ответчики согласны, что в этом деле
присяжные должны руководствоваться Законами Золотого Государя?
- Несомненно, - подтвердил адвокат.
Согласие знатного рода подчиниться городским законам польстило
присяжным. Они заулыбались. "Оправдают покойника," - зашептались
в зале. Адвокат, видя их благодушие, решительно заявил:
- Граждане присяжные! Двое человек, по словам свидетелей,
бросились в воду с корабля. Как же получилось, что настичь и
убить при этом смогли лишь одного? И кого? Лучшего воина в
королевстве, Марбода Ятуна! Никто не может доказать, что Ятун
был на корабле, а всякое сомнение в истинности обвинения
надлежит трактовать в пользу подсудимого.
Тогда обвинитель Ойвен, многозначительно улыбаясь, подал знак.
Писец внес и поставил на стол заседателей железную укладку.
Обвинитель, скрипнув ключом, достал из укладки спутанный
светящийся клубок и торжествующе поднял его.
- Граждане присяжные, - сказал он. - Гражданин Ванвейлен
предоставил в распоряжение суда вот эту вещь, найденную, по его
словам, после посещения злоумышленников. Рассмотрим же ее
хорошенько. Что мы видим? Мы видим морской апельсин. Как
известно, морские апельсины раньше водились у песчаных плесов.
Теперь их там нет. Этот же апельсин - весьма необычный. Скажем
прямо - уродливый. А кому неизвестно, что Марбод Ятун носил с
собой, как потайного личного бога, морское уродство? Воистину -
волею судьбы обронил он своего кумира, чтобы тот не сгорел с его
костьми, но устранил у суда последние сомнения в том, кто именно
в ту злосчастную ночь проник на корабль.
Зал заревел. Присяжные передавали апельсин из рук в руки.
Ванвейлен, с растерянными глазами, подтвердил слова обвинения об
обстоятельствах, сопутствовавших находке. Последние сомнения
отпали.
- Сегодня мы, - сказал обвинитель Ойвен, - судим не мертвые
кости. Мы, горожане, судим в лице Кукушонка всех разбойников,
которые презирают законы божеские и человеческие. Которые
считают, что благородное происхождение дает им право убивать и
насильничать, истреблять наше добро и убивать наших детей. И
вместе с вами, граждане присяжные, судит их Золотой Государь,
оскорбленный нарушенным перемирием, судит их народ, который вы
слышите на площади, судит сам король, который даровал Ламассе
права свободного города.
О, граждане присяжные! Вас дважды по семь, и вы должны судить
мертвого Марбода. Но как бы хотел я, чтобы вместо вас, сидящих
здесь ныне, присяжными были ваши братья и сестры, ваши отцы и
деды, - все те, кто погиб от рук Марбода, дважды по семь, и
дважды по семьдесят, и дважды по семьсот! Уж эти-то люди осудили
бы знатного убийцу, не испугались лая родовитых собак, доказали,
что в стране правит закон, а не своеволие!
- Граждане присяжные! - сказал судья. - Сейчас вы удалитесь в
закрытую комнату и там вынесете приговор, руководствуясь
собственным суждением, законами Города и Золотого Государя. Вам
надлежит решить следующее:
Первое: виновен ли покойный в смерти свободного гражданина
Худды? По Законам Золотого Государя убийство карается смертью,
но по городским установлениям в случае согласия семьи покойного
позволительно заменить смерть вирой в тысячу золотых.
Второе: виновен ли покойный в поджоге морского корабля? По
законам Золотого Государя такое преступление карается смертью. -
Судья приостановился, погладил бородку и произнес: - В городских
прецедентах подобного преступления не значится. Стало быть, тут
присяжные должны судить по закону Золотого Государя, что и было
публично признано противной стороной.
В зале ахнули. Адвокат-хромоножка схватился за голову: "Великий
Вей! Вот это ловушка!"
- Негодяи! - закричал кто-то в зале. - Вы бы и пальцем не
посмели дотронуться до живого Кукушонка!
Но Кукушонок был мертв. Присяжные, удаляясь на совещание, знали:
королевский советник и сам король ждут от города подтверждения
преданности. А мертвецу - мертвецу, согласитесь, все равно.
И вот, когда на столы для голосования стали выкладывать камушки,
- на левый стол красные камушки обвинения, а на правый - белые
камушки оправдания, то правый стол оказался пуст.
Суд постановил: покойник подлежит смерти, но так как боги уже
исполнили приговор, для юридической гарантии вечером на площади
сожгут его чучело. Кроме того, городскому сыщику Доню за
вознаграждение в пятьсот ишевиков поручается разыскать второго
сообщника.
Ликующая толпа вынесла присяжных из ратуши на руках.

* * *

Судьи покинули зал. Сыщик Донь, оставшийся в одиночестве,
внимательно рассматривал морской апельсин.
Доню было около сорока лет. Он родился от городской шлюхи. Успел
побывать писцом, наемным дружинником, контрабандистом,
торговавшим с империей, и главой воровской шайки. Вражда с
другой шайкой вынудила его предложить свои услуги городским
магистратам. Испуганная ростом преступлений в городе за
последние десять лет, ратуша пошла на беспрецедентное решение:
взяла бывшего вора на службу, но, храня самые печальные
воспоминания о всесилии доносчиков и ярыжек, отказалась от
учреждения регулярной полиции.
Сотрудников себе Донь подбирал, исходя из принципа: "Вора может
одолеть лишь вор". А сотрудники его исходили из принципа: "Сажай
того вора, который не платит отступного".
Донь завел регулярные картотеки по образцу империи и за один
только год с пятнадцатью сотрудниками арестовал сто восемьдесят
семь грабителей и убийц и разогнал притоны, где детей
сызмальства кормили человечьим мясом, дабы приучить к убийству.
Итак, сыщик Донь внимательно рассматривал морской апельсин.
Ванвейлен подошел к нему со словами:
- Вы как будто сомневаетесь, что это - талисман Марбода
Кукушонка?
Донь промолчал.
- Ратуша платит пятьсот ишевиков за сведения о втором сообщнике
Марбода, - продолжал Ванвейлен. - Я плачу за то же самое три
тысячи.
Донь сказал:
- Господин обвинитель сказал много верного. Морской апельсин был
личным богом, хотя, конечно, и светильником тоже. Морские
апельсины в городе теперь не водятся. У Марбода Кукушонка был
бог - морской уродец. Кто говорил - крабья клешня, кто -
раковина. кто - губка. Однако в этом деле есть два "но".
Во-первых, морской апельсин - эмблема цеха ныряльщиков. Чтобы
Кукушонок взял себе, хотя бы и личным богом, обывательского
предка! Во-вторых, апельсин еще светится. Значит, выловили его
не больше года назад. А Кукушонок, говорят, ходил со своим богом
третий год. И третье. Не представляю, чего Кукушонок испугался
так, чтобы выронить свою удачу? - И Донь внимательно поглядел на
чужеземца. - А вы представляете?
Но Ванвейлен не ответил, а спросил:
- Значит, вы считаете, что апельсин принадлежал сообщнику? Кем
вы его видите?
Донь пожал плечами.
- Вероятно, дружинник Марбода, иначе Марбод бы его с собой не
взял. Вероятно, бывший ныряльщик, и добыл этот апельсин сам.
Значит, он не из потомственных воинов и не посчитает бесчестьем
остаться в живых после смерти господина. Странно, что Марбод
именно такого взял с собой. Странно, что он вообще кого-то взял.

- Я считаю, - сказал Ванвейлен, - что Марбода вообще не было на
корабле.
- Почему? - быстро спросил Донь.
Ванвейлен страшно сконфузился. Донь фыркнул.
- Чтобы Кукушонок сел на берегу и послал кого-то за себя
отомстить? Это все равно, что жениться и послать к жене
заместителя.

* * *

Тут в залу вошел какой-то вертлявый субъект и зашептался с
Донем. Донь с любопытством поглядел на Ванвейлена.
- А что, - спросил сыщик, - вы с вашим товарищем, Бредшо,
сонаследники или как?
Ванвейлен побледнел.
- Что такое?
- А то, - сказал Донь. - То-то я дивился, что Белого Эльсила нет
в гавани, и вообще дружинников было маловато. А он, оказывается,
час назад поскакал с дюжиной людей к Золотому Храму, за вашим
товарищем.

Глава ДЕСЯТАЯ, в которой Марбод Кукушонок получает по заслугам.

А теперь мы расскажем о Сайласе Бредшо. Тот гулял в священном
леске Золотого Государя, когда в ухе запищал передатчик.
Ванвейлен скороговоркой рассказал о случившемся.
- Можешь возвращаться в город, - сказал Ванвейлен, - а еще - в
четырех днях пути по дороге - владения Лахуров, кровных врагов
Кречетов. Там-то тебя уберегут.
Бредшо попробовал отвечать, но его не слышали. Он сунул
передатчик за пояс, поднялся к конюшне, оседлал коня и ускакал,
пока его никто не увидел.
Он поехал от города. Он думал, что во время Золотого Перемирия
никто не покусится на одинокого путника. Преследователей своих
он опережал часов на пятнадцать.
К несчастью, Бредшо скоро понял, что не умеет ездить на лошади,
и лошадь это также поняла. Плохо закрепленное седло стерло
животному всю спину. Бредшо провел два часа, торгуя в деревне
новую. Бредшо сказали, что одинокий всадник может спрямить путь,
проскакав тропой у Сизого Лога, добавив, "Там, правда, есть
ручеек."
Ручеек был - Ниагарский водопад. На скале, нависшей с другой
стороны. надпись на языке богов отчитывалась в отменном
состоянии общественной дороги и требовала предъявить подорожную
в ближайшей управе. Бредшо спешился, достал из-за пояса круглую
трубку, прицелился - крючок со сверхпрочной нитью зацепился за
расщелину между букв. Бредшо, ведя лошадь в поводу, стал
переправляться. Уже у самого берега треклятая нить не выдержала
и лопнула, Сайласа проволокло течением метров тридцать, пока он
не зацепился за случившуюся кстати корягу. Все кости были целы,
только передатчик нахлебался воды и замолчал вовсе. На переправу
Сайлас затратил часа два, однако, по его расчетам, мало кто мог
тут переправиться без хорошего снаряжения.

* * *

В час, когда начинают готовить третью закваску для хлеба, в
Золотой Храм ворвались Белый Эльсил и еще восемь человек. Эльсил
был связан с Марбодом Кукушонком узами дружбы, принятыми среди
истинных воинов. Друг другу они никогда не изменяли, и Эльсилу
было меньше смысла оставаться в живых после смерти Марбода, чем
жене - после смерти мужа.
- Где чужестранец? - кричали дружинники.
Монахи разбежались по углам. Дружинники учинили погром и
ускакали.
Через три часа Эльсил, облизывая губы, разглядывал в деревне
Белые-Дымки коня со стертой спиной.
- Мужик! - сказал он и поскакал дальше.
Эльсил был статен и силен, как Кукушонок. Считалось, однако, что
он не так удачлив, а некоторые говорили - не так решителен.
- Что за притча? - сказал Эльсил, глядя на вздувшийся ручей,
преградивший им путь. - Никогда его здесь не было!
Дружинники бросили ручью медовые лепешки и следом кинулись сами.
Лепешки помогли: через десять минут все девятеро были на другой
берегу, ни один не погиб. Эльсил взобрался, как кошка, по скале
и отодрал от замшелой буквы крючок с обрывком тонкой белесоватой
нити. Крючок Эльсил зацепил за ворот и поскакал дальше,
размышляя. Чужеземец мог использовать крючок для переправы.
Однако вряд ли он был столь неловок, чтобы переправляться с
веревкой, и одновременно столь ловок, чтобы зацепить ее с того
берега за самую верхушку скалы. Стало быть, сначала
переправился, а потом - залез и зацепил. Стало быть, веревка -
колдовство, от которого и разлился ручей. Эльсилу стало
неприятно, что они все-таки имеют дело с чародеем.
Один из дружинников пригляделся к белесой нити и согласился:
- Бросил нитку - стал ручей, бросил гребень - стал лес, бросил
зеркальце - стала стеклянная гора.
Эльсил подумал, что скверное будет дело, если чужеземец вырастит
за собой еще и стеклянную гору, потому что по стеклянным горам
ему пока не приходилось лазать.

* * *

Караван Даттама вышел из города в час, когда начинается прилив,
и обошел Золотой Храм по старой дороге, чтобы не платить за
мыты, мосты и перевозы.
К вечеру Даттам сидел, скорчившись, на высокой скале с замшелыми
письменами, смотрел, как люди его рубят деревья, и отчаянно
ругался про себя: разлившийся ручей, как сеньор-разбойник,
захватил дорогу в собственность, разодрал мостки и требовал за
проезд платы. Временем, ибо время - деньги.
Птицы в ветвях и скалах в ужасе пищали, - люди Даттама рубили
деревья по обеим сторонам ручья и шептались, что род Воды уже
начал войну с родом Полей и Дорог, и что ранняя жадность ручья -
плохая примета.
Конечно, плохая!
Время было беспокойное, сеньоры собирали отряды, отряды просили
золота. Даттам заранее знал: созидательные планы Арфарры сильно
скажутся на расходах каравана.
Даттам глядел вдаль - за ручеек, на садившееся солнце: поля
утонули в грязи, деревеньки дали обет вечной бедности, а их
жители - обет вечного невежества.
Здесь можно было поверить Арфарре, что мир есть божье Слово, и
сотворен богом, как доклад - чиновником.
Воистину вначале вещи громоздились друг на друга, как слова в
докладе - вопреки пользе и здравому смыслу. Люди, однако,
осторожно подчистили ошибку в слове"река" - и реки побежали не к
морям, а к дамбам. Люди переставили с места на место буквы
камней в слове "гора" - и получилось слово "город". Из параграфа
о земле они повыкинули слова "осот", "пырей" и "лебеда", и
получился параграф о поле. Люди обжили мир своим трудом, как
обживают законы комментариями. А потом в ойкумену пришли варвары
и вернули богу - богово.
Реки опять побежали к морям.
Верхний Варнарайн был знаменит когда-то своими подземными
каналами. Жители делали вино и оливковое масло, отсылали их по
превосходным дорогам в империю, а взамен везли рис и пшеницу.
Варвары обратили города в леса, озера - в болота, а каналы
загубили. Зачем им были каналы? Они не понимали слова "обмен",
они знали лишь слово "захват".
Теперь они выращивали на скудных полях пшеницу, полбу и ячмень.
Вода из друга стала врагом земли, не удобряла, а разрушала.
Почва спела и перезревала за несколько дней, и чтобы успеть
управиться с севом, горцы стали воевать с землей, как друг с
другом. К мечу, с которым они выходили на поединок с полем, они
приделали лемех и направляющую доску, и назвали все плугом. Но
даже плуг не управлялся с быстрым севом без лошадей. Чиновников
крестьяне больше не кормили, зато приходилось кормить лошадей;
чиновник, положим, своего не упустит, но по бескормице выдаст
государственного зерна, а лошадь, по бескормице, съест солому с
крыши.
Вместо общей воды у каждого была своя лошадь, и поэтому каждый
хотел иметь в общинном поле свою полоску: с плугом было пахать
тем легче, чем длинней была борозда. Межевые камни нарезали поля
длиной узкой лапшой.
Направляющая доска у плуга была справа, плуг поэтому забирал
влево, полосы сдвигались, и начиналась свара.
На всех полях деревни люди хотели иметь хоть хлыстик собственной
земли. Они рады были таскаться с плугом за десять рек, лишь бы
быть уверенными, что урожай на одной полоске земли окупит
неурожай на другой, и что соседи их потеряют столько же, сколько
они сами.
Законы их отдавали землю в собственность крестьянину, и обычаи
велели молиться межевым камням. Но варварские законы о
собственности были хуже, чем вейские законы о справедливости, и
власти над землей у варваров было меньше, чем у вейца над
общинным полем. Как преступники, которые в каменоломнях
поворачиваются на нарах по команде, так и горцы на своих
собственных полосках сеяли по команде общины одно и то же - и
одновременно. Никто из них не сеял лишку и не обменивал его, а
человека, у которого урожай был слишком хорош, считали вором,
укравшим духов урожая у соседа.
А сеньоры? Сеньоры тоже не были на земле собственниками. Какой
смысл слабому покупать землю, если сильный ее отнимет? И какой
смысл сильному покупать землю, если ее можно отнять или получить
от короля, как дар? И всем хороши бесплатные милости - жаль
только, что король не может быть стеснен своей милостью и может
по закону отобрать землю обратно.
Даже право суда было такой же фиктивной собственностью. Разве
это сеньор судил? Он только получал судебные штрафы, а судила
община; сходились, звали местного шамана и выясняли правду:
отчего подохла корова, отчего выпал град? Тот тряс прутья и
находил виновника с "соленым глазом", - не нравились люди с
соленым глазом народу, не нравились, как и государству!
Пестрый всадник проскакал по недостроенному настилу, - один
плотник, как лягушка, нырнул в воду, - соскочил с коня, подбежал
к Даттаму, начал, захлебываясь, рассказывать: и о ночном
гадании, и о Марбоде Кукушонке, и о Белом Эльсиле.
- А чужеземец? - спросил Даттам. - Куда он делся из Золотого
храма?
- Ускакал после полудня! Словно ясновидец!
- Еще что? - осклабившись, сказал Даттам.
- Еще господину настоятелю кажется, что Арфарра затевает мерзкую
игру, и что Марбод Кукушонок, может, жив.
Даттам скатился со скалы, велел блюсти, как девицу, желтую
среднюю повозку, вскочил на коня и с десятью боевыми монахами
был таков.

* * *

Навстречу Бредшо попадалось довольно много народу, ехавшего на
ярмарку, а попутчиков что-то не было. Наконец повстречались
шесть деревянных фур, распряженные волы щипали травку. Девушка в
шелковых лентах окликнула его:
- Куда едешь?
Бредшо сказал:
- У меня вышла ссора с Марбодом Кукушонком. И такая крепкая
ссора, что, я боюсь, его дружинники за мной гонятся, несмотря на
золотое перемирие. Еду к графу Лахуры.
Девица поглядела, как Бредшо сидит на лошади, засмеялась:
- Ты думаешь, люди Кукушонка не догонят такого конника? -
Обмахнулась кончиком косы и добавила: - Ты уже проехал мимо
долины Пузырей. Раньше, когда по слову государя цвели деревья,
там зимой растили персики и манго для Ламассы, а теперь там все
провалилось в озеро. Я, однако, дам тебе палочку, - покойники
тебя не тронут, а людей там нет. А до долины, - засмеялась она и
снова обмахнулась толстой косой, - поедешь с нами. Если что, я
тебя в сене спрячу...
Бредшо подивился легкости, с какой можно добыть оберег от
покойников, однако вскоре понял, что актеры были не столько
актеры, сколько странствующие звериные мимы. По-вейски можно
было бы сказать, что они не переодевались, а превращались в
своих персонажей, ходили одноногие и с лопухами вместо ушей.
По-аломски этого сказать было нельзя, поскольку понятия
"переодеваться" и "воплощаться" выражались в нем одним словом.
Бредшо нашел недурной и саму женщину, и ее предложение. А если
его настигнут в заколдованном месте, - прекрасно. Два выстрела
из минного пистолета только укрепят репутацию покойных садоводов
из долины пузырей.

* * *

Дружинники Эльсила скакали всю ночь, а утром повстречались с
караваном звериных мимов. Стали спрашивать о чужеземце. Из
оранжевой фуры высунулась, бесстыдно оправляя паневу,
красавица-колдунья.
Эльсил смотрел на нее, а она хмурила бровки, изогнутые наподобие
лука, и взгляд - как стрела:
- Чужеземец? Белокурый, худощавый? Конь саврасый? Вечером
проскакал, - вроде на утиный шлях собирался.
Эльсил поскакал дальше. Дорога шевелилась, вспархивала птицами,
- на соседнем поле нагие девушки бесстыдно волочили зубом вверх
рало, проводя черту между жизнью и смертью, - а половина Эльсила
уже за этой чертой.
- Сними шапку, дурень, - сердито закричал Эльсил одному из
дружинников. - Не видишь - солнце восходит!
Через час заметили у придорожного камня черепаху и решили
погадать. Эльсил провел черты и резы и сказал:
- Сдается мне, что свора забежала вперед дичи.
И поворотил коня.
Один из дружинников заступил ему дорогу и сказал:
- Старая Лахута завистлива. Мало ли бывало неверных
предсказаний?
- Оставь его, - сказал другой дружинник. - Ты что, не видишь,
что у него из головы не идет эта колдунья. Вот бабы! Как
общинный выгон: пасутся все, а - ничье.
Через два часа всадники нагнали повозки.
Эльсил распахнул холщовую стенку, влез в фургон. Колдунья сидела
на охапке соломы и жгла в светильнике травку. Эльсил виновато
усмехнулся, снял с плеча шлем и колчан со стрелами. Девица, как
рыбка, повисла у него на шее. Эльсил неловко отстегнул пряжку у
плаща и кинул плащ куда-то вбок. Плащ вспорхнул и зацепился за
светильник. Тот хлопнулся вниз: горящее масло разлилось по полу,
солома вспыхнула. Колдунья страшно закричала и бросилась к
Эльсилову мечу, а из-под соломы начал выдираться человек. Эльсил
кинулся на него, в фургон попрыгали дружинники.
Не прошло и времени, нужного, чтобы натянуть лук, - чужеземца
скрутили, как циновку; один дружинник сел на ногах, другой - на
вывернутых руках. Огонь затоптали, а остатки соломы загасили о
рожу торговца.
Эльсил встал над ним и сказал:
- Клянусь божьим зобом, Сайлас Бредшо! Я сказал Марбоду, что
много плохого выйдет оттого, что он не убил чужеземцев. И как я
сказал, так оно и сделалось.
Потом Эльсил нагнулся, снял с пояса Бредшо меч и еще, заметив,
взял оберег от духов-пузырей. Подумал, пожал плечами, вытащил
свой кошель и кинул колдунье: зачем ему теперь деньги? Та лежала
на подпаленной соломе и горько плакала.
Бредшо выволокли из фургона.
Эльсил дал знак развязать веревку на ногах Бредшо, а веревку,
надетую на шею, намотал на руку; конники съехали с дороги и
поволокли с собой пешего.
Бредшо шел, спотыкаясь, час, другой. Из разговоров дружинников
между собой он понял, что не только человек, но и место, где
совершено убийство во время перемирия, окажется вне закона; и не
хотели портить дороги и хорошей земли, а шли в долину пузырей.
Бредшо вертел головой: из расщелин поднимались пары, теплая
грязь булькала в лужах. Легенды не врали: двести лет назад здесь
и в самом деле могли, по слову государя, круглый год расти
гранаты, ежели в теплицах.
Наконец сделали привал, вытащили узел с едой, налили в глиняные
кружки вино. Бредшо облизнул пересохшие губы. Один из
дружинников заметил и подошел к нему:
- Хочешь пить? Бери, - и поднес корчагу к губам.
Краем глаза Бредшо увидел: Эльсил чуть заметно кивнул
дружиннику. Бредшо поджал губы.
- Ну, чего же ты? - сказал Эльсил.
Бредшо сказал то, что думал:
- Я стану пить, запрокину голову, и этот, который справа,
зарежет меня, как барана.
Эльсил с досадой закусил губу: чересчур догадлив для
простолюдина.
- Обещаю тебе, - сказал Эльсил, - пока ты этого вина не выпьешь,
никто тебя не тронет.
Бредшо уже немного знал Эльсила, поэтому дернулся и выбил
головой кружку из руки дружинника. Та вильнула в воздухе,
проплыла бочком по грязевой луже, перекувырнулась и затонула.
- Чего ждешь! Руби! - со злобой закричал Эльсил дружиннику.
- Слушай, - сказал Бредшо. - Ты же обещал, что пока я этого вина
не выпью, никто меня не тронет. А я теперь его никогда не выпью:
оно пролилось, и в грязь ушло.
Эльсил побледнел от гнева, потом расхохотался.
- А ведь ты, пожалуй, прав, - сказал наконец.
Потом одумался, пошептался. Бредшо повели дальше. К вечеру
пришли к заброшенному храму; в облупившейся кладке отфыркивался
и плевался гейзер.
Завели в башенку, в башенке меж стен была круглая арка,
аккуратно связали, сунули в мешок так, что только голова
торчала, и подвесили к арке. У Белого Эльсила был зарок: не
убивать пленных ночью.
Кто-то сказал, что весной здешняя тропа тоже принадлежит
Золотому Государю: по ней гоняют его жертвенный скот.
- Нехорошо это, - сказал один из дружинников, - мало того, что
мы убиваем человека во время священного перемирия, так мы это
делаем еще и на священной тропе.
- Да, - сказал его товарищ, - интересно: дважды мертвый - это
одно и то же, что однажды мертвый, или не одно и то же?
Потом они стали рассказывать друг другу истории о щекотунчиках,
которые по ночам шалят в этой башне. Напугали Бредшо и сами
напугались.
- Я здесь на ночь не останусь, - сказал дружинник. Пошли вниз, к
костру. У них там и еда, и палочка с оберегом.
- Пошли, - сказал его товарищ.
На прощание оглядели чужеземца, висящего, как гусь в сетке,
посоветовали:
- Чтобы над тобой ни делалось, виси смирно. Может, Эльсил тебя
еще отпустит, - насчет вина ты, конечно, прав.
Бредшо висел смирно, пока не затихли шаги, - а потом начал
трепыхаться, как лягушка в кувшине с молоком. Дотянулся до
голенища и вытащил оттуда складной нож с вибролезвием. Через
двадцать минут он спрыгнул с разрушенной башенки и нырнул в
пещеру неподалеку. Осторожно высунулся, прицелился - и выстрелил
в башенку из минного пистолета. Древнее строение ухнуло и
разлетелось. Бредшо, усталый и продрогший, заковылял вглубь
пещеры, щупая известковые натеки. Чуть не провалился в озерцо,
потрогал рукой: вода была теплой-теплой. Улыбнулся, разделся и
залез в каменную купель по горло, чтобы согреться.

* * *

Дружинники разложили подальше от башенки костер, очертили круг,
воткнули палочку с заклятьем от пузырей и стали гадать.
- Жаль, постороннего нет, - сказал Эльсил.
Он все никак не мог решиться: убьешь чужеземца - нарушишь данное
ему обещание, не убьешь - не отомстишь за друга. А уж у людей
глаза от смеха полопаются!
Ухнула земля. Эльсил вскочил: башня вспучилась, небо завертелось
волчком, с деревьев посыпались листья, превратились в огненные
мечи и запорхали в воздухе. Эльсил подхватил лук с заговоренной
стрелой. Свистнула двойная тетива: нечисть сгинула. Только
таращились сверху две луны, круглей щита, и гейзер во дворике
отчаянно шипел и ругался.
Пожилой дружинник горько сказал:
- Нет с тобой ни в чем удачи, Белый Эльсил! И славы не добыли, и
не поверит нам никто, что торговца щекотунчики сожрали.

* * *

На рассвете, едва успели отъехать от проклятого места,
повстречались с Даттамом. Эльсил закусил губу и вынул меч,
потому что терпеть не мог зеленых монахов. Даттам поклонился и
спросил:
- А где чужеземец?
- Чужеземца, - сказал Эльсил, - сожрали щекотунчики.
- Ну разумеется, - сказал Даттам, - это бывает. Ловили его вы, а
сожрали щекотунчики.
- Вы зачем сюда пожаловали? Сказать, что я теперь вне закона?
Повадились нас монахи нашим же законам учить.
- Вы, конечно, вне закона, - сказал Даттам, - за разбой,
учиненный в храме и за смерть чужеземца, от побережья и до
Голубых Гор. Есть, однако, земля и за Голубыми Горами, и в ней
другие законы.
- Земля, - возразил Эльсил, - есть, держаний - нет.
- Может такое случиться, - сказал Даттам, - что благодаря
Арфарре держаний и здесь не станет, а за горами они появятся. От
имени экзарха Харсомы предлагаю вам, Эльсил, чин тысячника в
войске империи.
Эльсил заколебался. Много людей переманил Даттам для экзарха за
эти годы, вот таких и переманивал, - изгнанников, убийц.
Переманил так Белого Равека и Даша Упыря, Конду Крепкие Зубы и
Ланхара, хорошо, говорили, Ланхар жил, только обабился, - писать
по-ихнему выучился, мыться, говорят, стал каждую неделю.
- Я согласен, - сказал Эльсил.

Сначала заключили договор по-аломски: поставили дерновые ворота
и прошли под ними гуськом, да дали свидетелям по тычку в зубы,
чтобы запомнили происшедшее. Потом - по обычаям империи: Даттам
достал походную чернильницу и написал на бумаге вассальную
клятву Эльсила - королю Харсоме.
Только привесили к бумаге кисть и печать - послышались крики.
Даттам и Эльсил обернулись: двое дружинников волокли чужеземца,
как большого мокрого сома.
- В рыжей пещере спал, - сказали они. - Опустило в серный
источник, да так и заснуло.
Эльсил побледнел. Ему захотелось обратно, под дерновые ворота,
как в утробу матери.
- Мы заключили договор, - сказал Эльсил, - потому что я был вне
закона. А вне закона я был, так как по моему умыслу погиб
человек. А так как погибший жив, то я - не вне закона.
- Договору обратного хода нет, - сказал Даттам.
Эльсил сал на землю и заскрипел зубами. Зачем, зачем обещал он
чужеземцу неприкосновенность? Впрочем, разве может человек
исполнять все обещанное?
- Дарю вам его, - сказал Эльсил. - Если вы его убьете, - я ваш
должник и вассал Харсомы.
Даттам сделал знак. Люди его переняли чужеземца и стали резать
веревки. Даттам сказал:
- Весьма сожалею - я не наемный убийца. Пойдемте, Бредшо.
Смял договор и бросил к ногам Эльсила.
- Подождите, - сказал Эльсил, - я хотел вас испытать.
Так-то Даттам спас чужеземца, а Эльсила заполучил в вассалы
империи. Удачливый человек Даттам: в одной руке два арбуза унес.

* * *

Вечером в замке Идуна Белого Топора был пир.
Даттам снял со своей руки и подарил Эльсилу золотое запястье.
Ценою запястье было в трех молодых невольниц, и еще Даттам
подарил Эльсилу золотую пряжку с изумрудным глазом, меч с
серебряной насечкой и богатые одежды, пятицветные, с узором из
серебряных ветвей и жемчужных цветов. А сверх всего он подарил
Эльсилу буланого коня, широкобедрого, с курчавой гривой,
короткой спиной и длинным шагом. Эльсил не мог отдарить его
обратно, и не мог отказаться от подарков.
Эльсил позвал гадателя, тот погадал на черепахе и сказал:
- Лучше было б тебе зарубить этого коня, потому что бумагу можно
разорвать, а дарами нельзя пренебречь. Вижу, что тебе придется
из-за даров недруга сражаться с другом.
Эльсил поцеловал коня в глаз и ответил:
- Молчи, старик, ты сам не знаешь, что говоришь. Друг мой второй
день как мертв. Я сегодня не убил дрянного человека - мне ли
убить хорошего коня?
Белый Эльсил напился страшно, а поскольку пил, по общему
приговору, из одного кубка с Бредшо, то и Бредшо порядочно
напоил - настолько, что тот стал хохотать, когда затеяли гадать
на черепахе.
Все вокруг обсуждали, часто-ли будет одаривать новых вассалов
экзарх Харсома. Бредшо слушал с немалым изумлением: по его
понятиям, разговор шел об измене родине, - как же так, - Эльсил
со всей своей дружиной уходил от короля Варай Алома и поступал
на службу правителю империи! Но присутствующим ни слово
"родина", ни, особенно, слово "нация" были неведомы совершенно,
известна была лишь верность господину.
Бредшо вышел, будто по нужде, в сад и опробовал передатчик; тот,
однако, как ударился в ручье о камни, так и отдал богу душу.
Обратно Бредшо вернулся ни с чем.
Даттам неприязненно наблюдал, как пьяный чужеземец смеялся над
гадателями, и осклабился, когда один из монахов шепнул ему, что
тот молится под ракитой талисману. Даттам снисходительно
относился к людям, которые верят в богов, но людей, которые
смеются над чужими гадателями и верят собственным, он не уважал
до крайности.
Даттам велел отвести в спальню Бредшо двух плясуний из каравана,
а на следующее утро предложил сопровождать караван.
- Езжайте со мной, - сказал Даттам, - через три недели
вернетесь. А то у свежего покойника всегда друзья найдутся.

* * *

Тем же вечером Илькун сурово допрашивал дочь:
- Где господин тебя оставил? Что у вас было на радении?
Девушка опустила глаза, но ответила твердо:
- О собраниях ни рассказать, ни рассказывать нельзя.
На следующий день в усадьбу Илькуна явился монах-ржаной королек
в сером рубище. Лива осторожно провела его в свою светелку, где
лежал Марбод Кукушонок, весь в жару и перевязанный, как
кизиловый куст к празднику.
Монах поцеловал горячий лоб:
- Мы говорили о незаслуженном страдании. Вы доказали свою
верность Господу, сын мой, чтоб не выдать наших мест, вы стали
преследуемым, гонимым.
Марбод мутно поглядел на монаха и отвернулся к стене:
- Пошел прочь! Бог меня наказал, что я забыл о чести и пришел к
вам.
За порогом Лива упала на колени перед монахом:
- Простите ему, - шептала она, - как простили убийство сына. Мы
же молимся за грешников.
- И за грешников, и за убийц, - молвил монах, - но отступникам
бог не прощает.
Илькун видел, как серый проповедник выбежал из ворот, и с души у
него исчезли последние сомнения. "Позор на мою голову! - думал
он. - Ведь это я предложил господину напасть на корабль, а
господин решил не подвергать мою жизнь опасности, сделал вид,
что идет в город с Ливой..."
Вечером в ворота постучала испуганная соседка:
- Откройте, - шептала она, - беда!
Лива открыла, и во двор ворвались городские стражники.
- Где краденое, говори!
У Ливы подкосились ноги. Собака, осатанев, рвалась с цепи, а
стражники совали под нос бумагу: отец-де якшается с ночных дел
мастерами.
Стражники перерыли весь дом и дошли до девичьей.
- А это что? Хахаль твой? - удивился один из стражников и
потащил одеяло с неподвижно лежащей фигуры. Заметил нефритовое
кольцо на обгорелой руке и растерянно сказал:
- Да ведь это Марбод Кукушонок!

* * *

Городской бургомистр задрожал, как шест на стремнине, узнав об
аресте Кукушонка.
Старший брат Ятуна послал вассала: если горожане посмеют
привести в исполнение свой собственный приговор, - Ятуны объявят
кровную месть всему городу. На обратном пути толпа перехватила
посланца, вываляла в пуху и перьях и посадила на лошадь задом
наперед. Потом подмастерья и неполноправные граждане отправились
к городской ратуше. По пути они мазали дерьмом ворота лавок и
кричали, что знать и городская верхушка - заодно.
Королевский советник передал свои соболезнования:
- Не надо было хватать тигра за хвост, а схватили - так не
отпускайте.
Обвинитель Ойвен вышел на балкон к толпе и поклялся: сейчас
божье перемирие, казнить никого нельзя, - а кончится ярмарка - и
Кукушонка казнят.
Толпа на площади кричала и требовала трех вещей: казни
Кукушонка; гражданских прав для тощего народа; обвинителя Ойвена
- в бургомистры.

* * *

Марбод очнулся в камере, на вонючей соломе, и потребовал
развязать ему руки.
- Еще чего! - расхохотались оба стражника.
Марбод, сощурившись, разглядывал кафтаны из добротной каразеи.
Стражники ели его глазами, словно сундук с золотом. Еще бы!
Настоящей стражи в городе не было. Когда надо было кого-то
караулить, суд назначал поручителей. Те собственным имуществом
отвечали за упущенного обвиняемого. На этот раз, судя по платью,
поручителями назначили зажиточных мастеров, а те даже не
рискнули передоверить охрану слугам.
Руки Марбода немели, тело горело, во рту было сухо и тошно.
Марбод лежал, презрительно улыбаясь. Вошел третий стражник,
принес вино и закуску. Все трое принялись за еду. На Кукушонка
они не обращали внимания, обсуждали вопрос более важный: о
покупке виноградника. Из-за дамбы, построенной Арфаррой, старые
глухариные болота обещали стать отменной землей. Земля
принадлежала государству, но королевский советник передал ее
городу, под условием, что город будет платить за нее в казну
налоги.
Разжиревший, как ярмарочная мышь, маслодел ворочал защечными
мешками и подробно объяснял, почему намерен продать лавку и
купить землю:
- Земля - всего надежней. Дом сожгут, лавку разграбят, лодка
потонет, земля останется.
Мышь ростом с корову - все равно мышь.
- А ведь господину тоже вина хочется, - вспомнил один из
горожан. - Хочется? - повернулся он к Марбоду.
Марбод глядел на него с усмешкой.
Горожанин выплеснул кувшин в лицо Кукушонку. Вино было кислым,
хорошего вина бюргер пожалел.
- Смотрите, он сейчас обидится, - сказал второй горожанин.
Марбод усмехнулся.
- По королевскому указу в город все мерзавцы съехались. Все, кто
оскорблял господ, убивал и долгов не платил. На что же мне
жаловаться? На королевский указ?
Защечные мешки страшно надулись.
- Храбрый какой, - заметил его товарищ.
- Очень храбрый, - ответил защечный мешок. - Однажды красный
герцог дрался с лусским князем. Князь засел на островке напротив
синих скал, а ладей у герцога не было. Тут один рыбак пришел к
Марбоду Кукушонку и рассказал, что море в том месте мелкое, и,
если знать место, можно переправиться. Марбод переправился и
подумал: рыбак вернется и расскажет дорогу другим, и мой подвиг
и моя добыча упадут в цене, - и зарубил проводника. Это был мой
младший брат.
- А у меня, - задумчиво заметил его собеседник - племянницу
испортил. Сам испортил и дружинникам отдал. Тринадцать лет ей
было, племяннице.
Марбод скрипнул зубами и откинулся на солому. Он понял, по
какому принципу городские магистраты назначали за него
поручителей.

На следующий день полуживой Кукушонок предстал перед присяжными.

Вассал его, Илькун, вынужден был признать, что в ту ночь
Кукушонка в усадьбе не было; где был - отвечать отказался даже
под пыткой. Марбод, когда ему пригрозили пыткой, только
рассмеялся:
- Не имеете права!
Морской апельсин он своим не признал:
- Не терял я бога на корабле.
Обвинитель Ойвен только осведомился:
- А где же вы его потеряли? - и показал присяжным пустой мешочек
для амулета.
Марбод молчал.
- Знатные господа, - сказал обвинитель Ойвен, - готовы на любую
ложь, едва дело пойдет о собственной шкуре. Кто-то распускает
даже слухи, будто Белый Кречет молился со ржаными корольками.
"Что стоит моя голова по сравнению с родовой честью?" - подумал
Марбод и сказал:
- Хорошо. Признаю, что хотел отомстить этому Бредшо. Я ж не
знал, что его нет на корабле.
После добровольного признания и говорить было не о чем.
Стражники вывели Марбода, связанного и полуживого, из ратуши и
проволокли через площадь.
И тут - то ли толпа не сдержала своего гнева, то ли кто-то подал
тайный знак, - народ внезапно и быстро оттеснил стражу и кинулся
на заключенного. Ванвейлен, стоявший средь присяжных и
чиновников, заорал и бросился в общую свалку. Сыщик Донь, махнув
своим людям, поспешил за ним.
- Стойте! Во имя божьего мира!
Как ни странно - но минут через десять крики и кулаки разогнали
толпу.
- Поздно, - с облегчением шепнул обвинитель Ойвен, глядя на
неподвижно лежащее тело. Лох Сорокопут, один из дворцовых
чиновников, доверенное лицо Арфарры, кивнул.
Но обвинитель Ойвен ошибся.
Когда люди Доня подняли Кукушонка, всего в крови, и повели, тот
еще нашел в себе силы расхохотаться и громко крикнуть:
- Пусть брат пришлет в тюрьму приличного вина. Меня тошнит от
просяной бузы!
Это толпе очень понравилось, люди засвистели в восторге.

Ночью Марбод плакал от досады. Какой позор! Умереть не как воин,
а как овца! Марбоду показалось, что один из поручителей тайком
от других жалеет его. Он улучил момент наедине и посулил
лавочнику что угодно за кинжал или яд.
Тюремщик оглянулся и упал ка колени:
- Господин! Я был вассалом Кречетов в прошлой жизни и останусь
им в будущей. Ваш отец говорит: род будет обесчещен, если вы
умрете в тюрьме или от рук палача. На Весеннем Совете все
знатные люди будут требовать вашего освобождения!

* * *

Ванвейлен побывал на строительстве дамбы.
- Помните, - сказал он, - был тут один работник - без ушей, без
носа.
- Помню, - сказал,управляющий. - Мы его неделю назад выгнали.
Товарища обокрал.
- А за что, - спросил Ванвейлен, - у него уши отняли?
- А, - сказал управляющий, - за морское воровство. А ведь из
почтенной семьи человек, из цеха ныряльщиков. У брата - такая
лавка в Яшмовом Квартале.

* * *

Ванвейлен навестил лавку в Яшмовом квартале.
Хорошенькая, чистенькая девочка с золотыми косами продала ему
стеклянные губки и полновесные, безо всякого уродства, морские
апельсины.
Девочке было лет двенадцать, и о человеке-половинке она сказала
снисходительно, подражая взрослым:
- Когда бабушка была им беременна, дедушка рубил дрова и поранил
себе ногу. Все с самого начала говорили, что из ребенка ничего
не выйдет.
Ванвейлен спросил, не поддерживают ли они связи с непутевым
родственником, и девочка вся зарделась, как от неприличного
намека.
- Вот когда он помрет, тогда, конечно, придется его кормить,
чтоб не злился. А сейчас - как можно!
Ванвейлен выскочил из лавки так, что едва не опрокинул
разносчика масла, входившего в дверь, извинился и пошел домой.
Разносчик поглядел ему вслед, поправил картуз и шагнул внутрь
лавки.
Вечером разносчик сказал сыщику Доню:
- Заморский торговец Ванвейлен разыскивает морского вора по
кличке Лух Половинка. Лух Половинка ходит под водой, как посуху.
Последний год остепенился, работал на строительстве дамбы.
Неделю назад его выгнали - управляющему показалось, что он о
чем-то толковал с чужеземцами. Где он теперь - никто не знает.
Сыщик Донь покопался в своей картотеке.
На следующий день, когда один из малолетних агентов Доня
околачивался возле лавки, из решетчатого окна выглянула
старуха-лавочница и протянула мальчишке узелок со словами и с
монеткой: "Отнеси на Ивняковую улицу". В узелке были лепешки,
печенные с тмином и заговорами, чтобы исправиться. Материнское
исправление пеклось напрасно: Луха Половинки по указанному
адресу не оказалось.
Сыщик Донь задумался.
Странное дело. Если господин Ванвейлен знал (опять же -
откуда?), что второй человек, бывший на корабле, - Лух
Половинка, то почему он не сказал об этом Доню? Если он не
хотел, чтобы Луха Половинку отыскал именно Донь - зачем обещал
две тысячи?
Несомненно было одно: чужестранец стал своим человеком у
королевского советника; Стало быть, действовал по его приказу.
Стало быть, лучше было его слушаться. Ибо сыщик Донь не знал
многих второстепенных обстоятельства данного дела, но знал все
существенные.
Второстепенные обстоятельства были следующие: если бы Кукушонок
хотел убить чужеземца - он явился бы на корабль один; если бы
хотел корабль сжечь - он явился бы с десятком дружинников; в
любом случае морской вор Лух Половинка был странной компанией
для знатного господина.
Существенные обстоятельства заключались в том, что обвинитель
Ойвен действовал по указанию королевского советника, что донос,
приведший стражников в усадьбу вассала Илькуна, можно было
проследить до обвинителя Ойвена, что сыщик Донь узнал кое-кого
из людей, бросившихся на заключенного. В этом деле обвинителем
был королевский советник, обвиняемым - знать, город носил воду
для чужой бани, а бургомистр хныкал: вверх плюнешь - усы
запачкаешь, вниз плевать - бороду загадишь.
Если бы уважаемые граждане Ламассы забоялись знати - у Арфарры
была толпа, готовая громить лавки и требовать гражданства. Но,
по счастью, уважаемым гражданам было вполне доступно благородное
чувство мести, особенно когда дело шло о защите имущества. Кроме
того, им кружили голову пустоши, отданные городу.
Донь и сам купил виноградник, хотя находил это весьма нелепым:
уважаемые люди, страшась судейских чиновников, не хотели
обзаводиться полицией. А земли они глотали, как рыбка -
приманку. Доню были известны слова Даттама: "Вот и при Золотом
Государе с этого начиналось. Сначала городу давали землю, а
потом превращали городские советы в бесплатные управы,
ответственные за сбор налогов с этой самой земли. Воистину, козу
вешают за ее же ногу".
Веские были слова. Столь веские, что многие заколебались. И,
пока колебались, Даттам купил много дешевой земли через
подставных лиц.

* * *

Неправдоподобный намек на ржаных корольков не ускользнул от
внимания сыщика Доня. Ржаные корольки и в самом деле собирались
на радения в заброшенных складах, но Донь давно зарекся иметь
дело с ржаными корольками.
Во-первых, преступников среди них почти не было. Во-вторых, они
держались друг друга крепче, чем воры из одной шайки. В-третьих,
однажды один из людей Доня спутался, с донева благословения, со
ржаными корольками. Кончилось это тем, что соглядатай прилюдно
раскаялся в своих, и, что самое неприятное, в чужих, в том числе
и доневых, грехах.
Последствия для Доня были самые скверные, ибо среди ржаных
корольков было много горожан зажиточных и уважаемых. Собственно,
отсутствие в городе регулярной полиции и было одним из
последствий.
Ржаные корольки существовали уже много лет, и были неагреесивны
и безопасны. Большинство их веровало искренне, хотя были и
такие, которые норовили вкусить от преимуществ: бедный ржаной
королек в каждом городе найдет подаяние, богатый ржаной королек
в каждом городе найдет гостеприимцев и поручителей.
Так было раньше. Теперь, однако, число ржаных корольков, по
сведениям Доня, вдруг поползло вверх. Поговаривали, что в этом
виноват храм Шакуника, и, особливо, Даттам. Слишком многих
крестьян согнал он с земли и никуда не пристроил.
Если бы Донь был полноправным чиновником, он бы настоял на
кое-каких мерах, хотя бы насчет этого, как бишь его... Тодди
Красноглазого. Но полноправным чиновником Донь не был.

* * *

Прошла неделя. В Ламассу съезжались к Весеннему Совету люди со
всего королевства. Камни в Мертвом городе порою шевелились, из
них выдирались столбы дыма и голоса. В небесах над городом была
дикая охота. Одни видели в этом волю богов, другие - проделки
колдуна Арфарры.

Глава одиннадцатая, в которой рассказывается, как советник
Ванвейлен обнаружил преступника, покушавшегося на его корабль.

Теперь мы расскажем о Шодоме Опоссуме, том самом, которого
помиловал Кукушонок, и который на пиру в Золотом Улье предложил
составить прошение, чтобы король признал себя ленником Кречетов.
Многие подписали это прошение, и среди них - Махуд Коротконосый.

Это было большой новостью: Махуд и Шодом всегда стояли поперек
друг другу.
Причина вражды была следующая. У Шодома был необыкновенный конь,
игреневой масти, из страны Великого Света. Махуд попросил коня в
подарок - и надо же было случиться такому, что конь в это время
пал. Шодом, однако, не хотел обидеть Махуда и послал со своим
управляющим другого коня, похожего. Раб-управляющий,
недолюбливая хозяина, явился к Махуду и сказал так:
- Это другой конь, а коня из Великого Света Шодом нарочно
отравил: коли, мол, не мне, так никому.
Из-за этого двенадцать лет шла вражда.
После пира в Золотом Улье Шодом поехал в место, где встречаются
люди и боги, спросить, выйдет ли призвать короля к порядку.
Пророчица не хотела предсказывать, но Шодом обложил святилище и
заявил, что не уйдет, пока не добьется благоприятного знамения.
Женщина погадала на копейном яблочке и произнесла следующие
стихи:
Враждуешь с равным из-за раба.
Помирившись, -
Вернешь удачу.
Шодом стал расследовать, и тут выяснилось, из-за какой безделицы
произошла ссора. Отправил раба Махуду с извинениями, - тот
подлеца сварил и поставил под прошением свою подпись. В Ламассу
поехали вместе.

Накануне судебного дня у Киссура Ятуна был пир. Чего только не
было на этом пире: были груды румяных куропаток и жареных
поросят, обсыпанных сахаром, были рыбы-вертушки с золотой
корочкой, маринованные медузы и пироги, были сладости, которые
любят ленивые женщины, и заморское вина, похищающее ум, и был
там удивительный торт величиной с термитник, весь украшенный
словами и розочками и политый разноцветной глазурью.
И вот, когда съели много мяса и выпили много вина, и самые
пьяные уже легли носом в кувшин и стали спать, а самые
похотливые легли в углу с девицами, Махуд взял в руки чашу,
понес ее к губам и сказал:
- Я возьму Арфарру и сделаю из его кожи ошейник для своих псов,
чтобы мои псари снимали и надевали его каждый день.
Выпил и передал чашу Арнуту Краснобородому. Арнут Краснобородый
взял в руки чашу, поднес ее к губам и сказал:
- А я сделаю из его кожи колпачок для своего сокола, чтобы
каждый раз на охоте чувствовать его под своими пальцами.
Выпил и передал чашу Шодому Опоссуму. Шодом взял в руки чашу,
поднес ее к губам и сказал:
- А я сделаю из его шкуры коврик и постелю его у конюшни, чтобы
каждый раз, когда выезжаю, топтать его копытом.
И тогда встал Киссур Белый Кречет, старший брат Марбода и
человек основательный, и сказал:
- Господа, это все прекрасные слова о наморднике и коврике, и
они греют душу, но как сделать так, чтобы горожане не судили
моего брата?
- Чтобы помешать горожанам судить Марбода, надо возобновить
Шадаурово соглашение, - сказал Шодом Опоссум.
Шадаурово соглашение сочинили век назад, когда на Голубой
равнине стояли войска Геша Ятуна и Шадаура Алома. Накануне битвы
сошлись знатные люди из обоих войск и заключили соглашение, хотя
не любили ничего более несогласия, так как боялись, что победа
одного из королей предаст всю знать в руки закона.
Постановили, что все земли остаются в руках нынешних держателей,
что король не вправе вести рыцарей на войну без их согласия и не
вправе требовать чрезмерных выплат при наследовании ленов. Также
не вправе выдавать замуж богатых наследниц, не считаясь с их
родственниками. Не вправе напускать чиновников на земли сеньоров
и иными способами стеснять их свободу, и что каждый рыцарь
должен быть судим судом равных. А ежели чья-то злая воля помутит
ум короля, то сеньоры вправе указать ему на это, а если он не
послушается, то они вправе собраться и пойти на него войной, и
захватить его земли и замки, не причиняя, однако, вреда королю и
его семье, дабы принудить короля восстановить справедливость.
Прошло, однако, немного лет, и на Весеннем Совете народ стал
жаловаться, что король соблюл все условия соглашения, а знать
между тем действует, имея в виду лишь собственную выгоду и
всевозможный ущерб королю и народу, - король запихал бумагу в
рот самых строптивых и так вместе с бумагой и сжег.
И, конечно, если бы король возобновил соглашение, то и речи не
могло быть о том, что Кукушонка могут судить горожане.
И вот все рыцари поставили крестики и подписи под петицией о
восстановлениии Шадаурова соглашения, и даже самые пьяные
подняли головы, чтобы поставить крестик, а самые похотливые
оторвались от девиц.
А Киссур Ятун стукнул кулаком по столу и сказал:
- Нет больше силы терпеть Арфарру-советника! Что будет со
страной, если превратить свободных людей в рабов денег и
должностей? Если выигрывать битвы не доблестью, а коварством?
- Я думаю, - сказал Шодом Опоссум, - если войны выигрывать не
доблестью, а коварством, это будут очень плохие войны. Потому
что если полководец не будет платить своей смертью за свое
поражение или драться в поединках перед строем, то он станет
совсем безнаказанным, как язык богов. Потому что можно отменить
правила войны, а войну нельзя отменить. Что мы, люди этой земли,
идиоты, что ли? Кому ведомы обычаи нашей земли, как не нам
самим? Зачем заполнять двор иностранцами?
- А особливо, - простолюдинами, - сказал Махуд Коротконосый, -
простолюдин рожден едой знатного, как эт так, чтобы он
командовал?
И уронил голову в серебрянную супницу.

* * *

В ту же ночь Хаммар Кобчик, начальник тайной стражи, доложил
королю:
- Завтра в королевском совете будет большой спор. Киссур Ятун и
Шодом Опоссум потребуют возобновления шадаурова соглашения, и
они добыли согласие одиннадцати членов королевского совета, и
еще девяносто трех рыцарей!
Король всплеснул руками и закричал на Арфарру:
- Вот до чего довело ваше упрямство! Боже мой, надо немедленно
перекупить троих или четверых из совета, потому что иначе у них
будет большинство!
Арфарра поклонился и ответил:
- Те из них, кого надо бы купить, не продаются, а те, кто
продаются, не стоят потраченных на них денег. Лучше увеличить
число членов Совета, и знатные собаки останутся в меньшинстве.

* * *

Советник Арфарра позволял себе лишь один вид отдыха, - игру в
"сто полей,". Обнаружив, что чужеземец Ванвейлен играет отменно,
он таскал его за собой повсюду - а тот был весьма рад. Даже на
глупых совещаниях или в пути они играли - вслепую, само собой:
обменивались записочками, что выглядело очень важно. Арфарра с
удовольствием выигрывал и с еще большим удовольствием слушал,
как говорил чужеземец.
Этим вечером в покоях Арфарры Ванвейлена встретил король. Он
сказал, что ему очень понравилась, как позавчера Ванвейлен
защищал в городской ратуше новые торговые статуты. Засим он
вынул из-за пазухи священную белую мышь, из тех, которые имелись
только у знатнейших родов, и, подав эту мышь Ванвейлену, сказал,
что Ванвейлену надо построить в своем поместье кумирню для этой
мыши.
- Но у меня нет поместья, - удивился чужеземец.
- Ошибаетесь, - возразил король, и подал ему со стола грамоту,
жаловавшую Ванвейлену земли в Мертвом Городе, и сопутстующее им
право заседать в Королевском Совете.

На следующее утро, в час, когда просыпаются очаги и будят
топоры, когда на башнях замка трубят в посеребренные раковины,
обмотанные пальмовым волокном, в Небесной Зале собрался
королевский совет. Королевские советники прошли сквозь толпу,
помолились, совершили возлияние. Махуд Коротконосый, человек из
глухомани, с изумлением озирал залу, ибо в первый раз видел
такой большой покой, в котором пол не был покрыт соломой.
Особенно поразили его зеркала - родичи талисманов. Слабые
родичи, наверное, по женской линии: талисман множит вещи, а
зеркало - только изображения вещей.
А Киссур Ятун с изумлением глядел на Совет, в который ввели
двадцать новых советников. И каких! Люди из самых знатных родов,
однако большею частью - младшие сыновья, из тех, что
воспитывались заложниками при дворе и обрадовались, когда вышел
королевский указ, позволяющий делить наследство поровну. Граф
Арпеша, замок которого оброс городом, как навозная куча грибами.
Трое монахов-шакуников. Люди от семи городов, и от города
Ламассы - обвинитель Ойвен. Ойвен, почтительно склонившись,
говорил что-то советнику Арфарре, а тот, по своему обыкновению,
уже сел в углу между большими зеркалами; зеленый шелковый
паллий, уставшее лицо, худые руки, из-под рук - львиные когти
подлокотников... А справа? О, Сад Небесный, еще один чужеземец,
Клайд Ванвейлен! Этот-то как сюда попал, чьи ему земли,
спрашивается, отдали?
Киссур Ятун побледнел и сказал:
- Это будет скверный поединок, с бумагами вместо мечей, и
Арфарра-советник владеет этим оружием лучше нас. Лучше нам уйти
со своей бумагой, потому что в таком составе совет запихает нам
ее в задницу.
Его спутник, Торхерг, улыбнулся:
- Это пусть Арфарра-советник дерется, чтоб победить, я дерусь,
чтоб сохранить честь.
А Махуд Коротконосый был так велик, что на все тело у него ума
не хватало. Он вспрыгнул на ступени перед королем и закричал:
- Это позор, что Марбода Ятуна судят простолюдины!
Король спросил:
- Вы хотите моего суда?
Тогда вперед вышел Шодом Опоссум и сказал:
- Мы хотим, чтобы в королевстве появились законы,
приличествующие великой стране. Иностранцы заполонили нашу
землю. Они увозят золото в Варнарайн и копят его в своих храмах,
и дают королю скверные советы. Нищие наводнили дороги, владения
отбирают вопреки обычаям. Мы требуем, чтобы каждый был судим
судом равных. Чтобы в королевском совете сидели люди, сведущие в
обычаях страны, а не только в искусстве вынимать из нее деньги.
Чтобы королевские чиновники не смели брать несправедливых
поборов и иным образом хозяйничать в поместьях, чтобы вдовы
знатных людей и наследницы не страдали от произвола. Мы требуем,
чтобы то, что является обычаем королевства, стало его законом, -
чтобы вы, король, возобновили Шадаурово соглашение.
И положил на стол бумагу с золотыми кистями и корявыми
подписями.
Тогда вдруг встал один знатный человек из города Кадума. А город
Кадум, надо сказать, был городом легкого поведения. Даже когда
им правил граф, и тогда он не решался отменить тамошнего
народного суда. А с тех пор, как графа не стало, народ обнаглел
и не слушался никого, кроме королевского чиновника. А именитые
дома имели привычку делиться с чернью деньгами и хлебом; они
стояли за чернь горой и чернь тоже за них стояла.
Человек из Кадума сказал:
- Позорно слышать такие слова от тебя, Шодом Опоссум! Король
хочет, чтобы свободнорожденных граждан не продавали, как скот;
чтобы за убийство наказывали человека, а не его кошелек, и чтобы
то, что касается общего блага, решалось общим волеизъявлением.
Он хочет, чтобы бедность и низкое происхождение не мешали
человеку приносить пользу себе и людям, и чтобы позором была не
бедность, а нежелание от нее избавиться. Чтобы богатство
тратилось с пользой для народа, а не ради похвальбы. И это-то вы
называете нарушением обычая? Хороши же обычаи, за которых вы
стоите! Да если бы и покусился король на права знати, что с
того? Какое дело народу до знатных наследниц? Если король отдаст
Кречетам земли в Мертвом городе, он обездолит три тысячи семей,
которые там уже построились!
В зале стояло человек шестьдесят из числа новых жителей Мертвого
Города, и они громко закричали, чтобы король не возвращал этих
земель.
- Храм Шакуника разжирел, как пиявка! - вскричал Шодом Опоссум.
- Надо разорить проклятый храм и, клянусь божьим зобом, его
пожитков хватит и королю, и знати!
- Замолчи, Шодом, - сказал Киссур Ятун, - ты болтаешь, как
пьяная трава. И обенулся к королю:
- Король Варай Алом! Ты изменяешь обычаи королевства,
притесняешь знать и войско! Берегись! Тот, кто хочет напиться,
не ссорится с ручьем, тот, кто хочет сохранить власть, не
ссорится с воинами!. Ничего хорошего не бывает из законов,
принятых поперек обычаев, натащенных чужеземцами изо всяких
заграничных книжек! Шадаурово соглашение было законом этого
королевства и осталось его обычаем, и, клянусь тем, кто соткал
землю и тварей, - ты возобновишь его!
Тут поднялся обвинитель Ойвен, и горожане закричали восторженно.

- Да, - сказал Ойвен, - славный то был закон и славные то были
времена для знати. Все королевство покрылось незаконнорожденными
замками, и всякий знатный делал, что казалось ему правильным в
его глазах. В каждом замке сидело по разбойнику, они били
собственную монету и грабили путников и крестьян, и сгоняли
народ на строительство укреплений. А когда дороги опустели, а
поля поросли вереском, они кинулись к городам, и они коптили
горожан над огнем и пытали всех, у кого было имущество. Но с тех
пор никто не осмелился написать в законе, что можно безнаказанно
убивать и грабить.
И вот теперь, когда король хочет оградить свободных людей от
беззаконий, - вы требуете поистине удивительного закона, -
закона, узаконивающего беззаконие! Вы ссылаетесь на обычаи! Это
все равно, как если бы пришел убийца и сказал: я убил пятерых, и
десятерых, и больше, и привык убивать и грабить, и из этого я
заключаю, что законы мира не соответствуют моим обычаям, и
требую изменить законы. Но, может быть, не миру надо менять свои
законы, а убийце - свои обычаи и пути? Ибо те, кто требует
такого закона - не кто иные, как убийцы и разбойники.
- Как ты называешь благородных людей, собака! -заорал Махуд
Коротконосый.
Тогда обвинитель Ойвен засмеялся, взял со стола бумагу и начал
ее вертеть и поглаживать, всматриваясь в подписи.
- Как, - сказал Ойвен, - разве Шом Длинная Рука или Шадаур
Кобчик, или Най Полосатый или Арпеш Цалом - не знатные люди?
Почему же, однако, я не вижу их подписей под вашей бумагой? Да
потому, что законы - помеха не тем, кто охраняет народ, а лишь
тем, кто грабит его. Разве король угнетает знать? Разве он рубит
им головы, как Эльсил Ятун? Разве он отбирает их земли, как
Шаакут Алом? Напротив! Когда при дворе было больше привилегий!
По всему королевству строят дома выше и лучше, у людей больше
мебели, одежды, и посуды. Приданое за женщинами стало гораздо
крупней, праздники устраивают на широкую ногу. Потому-то я и
назвал тех, кто готов положить свою голову на плаху, лишь бы
возвести своеволие в закон, ворами и разбойниками! Они идут и
против короля, и против знати, и против простого народа, ибо
король и народ хотят свободы для всех, а эти - своеволия для
себя!
Неревен, стоя в толпе, внимательно наблюдал за Клайдом
Ванвейленом. Тот, явно волнуясь, снял с пальца крупный перстень
и крутил его так и сяк. Неревен давно заметил за чужеземцем эту
привычку: если того что-то занимало, - он не столько сам глядел,
сколько давал глядеть перстню.
А в толпе уже кричали, чтобы король разорвал поганую бумагу.
Король встал и сделал знак обвинителю Ойвену, чтоб тот подошел с
бумагой. Тот закопошился, огибая стол, - и тут Махуд
Коротконосый выхватил бумагу у него из рук и закричал:
- Посмотрим, что скажет Весенний совет! Боги рассудят, хотим мы
свободы или своеволия!
И, наверное, еще можно было решить дело миром, - но в эту минуту
случилось необыкновенная вещь, - бумага вспыхнула синим пламенем
с зеленым кончиком и начала гореть у всех на глазах.
Тут Махуд Коротконосый сказал:
- Это ни что иное как колдовство!
Он перескочил пол, не переставая удивляться, что на нем нет
соломы, выхватил меч и ударил по Арфарре-советнику, который
сидел меж зеркалами в окружении треножников, мастерским приемом
под названием "скат бьет хвостом сбоку". И Махуду, да и всем
бывшим в зале показалось, что Махунд разрубил Арфарру на две
половинки. После этого Махуд обернулся и увидел, что Ванвейлен
скачет к нему через стол с мечом, и в руках у чужеземца не один
меч, а сразу десять! Махуд не знал, от какого клинка защититься,
отпрыгнул и взмахнул наугад: меч его прорубил зеркало и застрял
в потолочной балке, и как только Махуд перерубил зеркало, в
руках у Ванвейлена опять оказался один меч.
Махуд выхватил из-за пояса секиру и кинул ее в Ванвейлена;
Ванвейлен повернулся на пятке, и секира прошла впритирку с его
рукавом и вонзилась в зазор между мраморными квадратами.
Ванвейлен тут же прыгнул на нее так, что сломал рукоятку.
Тут уж все повытягивали мечи, но стражники, привычные к подобным
сценам, схватили их за руки, а король вырвал копье у ближайшего
стражника, швырнул его на пол, вскочил на него и крикнул:
- Тихо!
Действительно стало тихо, потому что если король встал на копье
ногами, - это значит, что стража имеет право обнажить мечи.
Огонь сожрал бумагу и ушел. Киссур Ятун стоял так спокойно, что
его держало всего два человека. А Махуд встал, встряхнулся так,
что пластины на панцире захлопали друг о друга, и обомлел:
Арфарра-советник сидит, как ни в чем ни бывало, в пяти шагах от
него - разбитое зеркало, а он, Махуд, вместо Арфарры перерубил
толстый витой треножник.
В толпе стоял староста цеха красильщиков, он заметил соседу:
- Вот всегда так! В спокойные времена всякая морока творится по
углам, а теперь чудеса будут в залах и на площадях.
Шодом Опоссум взял за руку Махуда Коротконосого и сказал громко:

- Посмотрим, что скажет о наших требованиях Весенний Совет.
А Киссур Ятун взглянул на короля и сказал:
- Если мой брат умрет, я устрою по нему такие поминки, что земля
станет молотильным камнем, а люди - зерном на этом камне.
И вышел, - а вместе с ним восемь человек королевских советников.

* * *

Через два часа советник Арфарра и Клайд Ванвейлен сидели в
розовом кабинете за игрой в "сто полей". Неревен примостился
рядом, с вышивкой.
Хлопнула дверь: вбежал король Варай Алом и с порога закричал:
- Вы и ваши проклятые чары! Теперь я, даже захочу - не смогу с
ними помириться.
Советник опустил глаза.
- Да, - промолвил он, - до чего же некстати этот суд. Ничего нет
страшней несогласия в государстве. Теперь вам придется выбирать
- быть со знатью или с народом.
Король сел на диван и закрыл лицо руками. Он явно тосковал
оттого, что ему придется выбирать. Только теперь он осознал, как
ловко обвел его Арфарра вокруг пальца, - под предлогом борьбы
против заговора знати, - основательным предлогом, серьезным,
ничего не скажешь, - натащил вдруг в Совет городских любимцев и
своих сторонников, - вон как народ в зале радовался. Это сегодня
они стояли вместе с королем против знати, - а если завтра новый
совет встанет против короля?
- О, боги! - с тоской сказал король. - Если бы я приказал
вырезать весь этот род, - так это было бы право короля. Когда
ссорились Зимородки и Беляши, королева Лина устроила пир и
перебила оба рода, - и никто не возражал, потому что только так
и можно было прекратить вражду. Но приговор горожан, вынесенный
Белому Кречету... Великие боги, как они кричали!
Арфарра поправил фигурки и сказал:
- Пусть их кричат. Это вор режет свинью тайком. А у законного
хозяина свинья визжит перед смертью столько, сколько хочет.
Король заметался. Он не был похож на хозяина, который режет
свинью. Он был похож на хозяина, который боится, что свинья его
зарежет.
- Какие наглецы, -вдруг с тоской вскричал он, - небесный огонь
уничтожил их поганое прошение, а они все равно визжат! Или это
был не небесный огонь? А, советник, - это был небесный огонь или
колдовство Арфарры? - вдруг оборотился он к Ванвейлену.
- Колдовства не бывает, - вдруг сказал Ванвейлен.
Король изумился.
- Колдовства не бывает, - повторил Ванвейлен, - правда, господин
Арфарра?
Арфарра усмехнулся, поглядел на короля, потом на Неревена.
- Да, - сказал советник, - вот мой друг Ванвейлен все не хочет
поверить, что есть заклинания, которые спасают от удара мечом
или превращают бумагу в пепел. Но даже в обычном языке есть
такие слова, в которых называние действия совпадает с его
совершением. Например: "Я извиняюсь", "я поздравляю". Есть также
язык магии, в котором наименование и действие тождественны. И
есть язык еще более высокий, чем язык магии - язык закона. И
когда государь говорит на языке закона, то каждое его слово
обременяет мир или спасает его. Разве может такое сравниться с
любым волшебством? Поэтому знать не любит, когда король говорит
языком закона.
Король горестно махнул рукой и устремился вон.
Арфарра-советник невозмутимо расставлял на столе фигурки.
Они играли довольно долго, и вдруг Ванвейлен спросил:
- Советник, а вы не хотите поделиться со мной - как сгорела
бумага? Ойвен ее чем-то намазал, когда мял в руках?
Арфарра помолчал, потом сказал:
- Вас это не касается.
- Быть может, - сказал Ванвейлен, - это был бы выгодный обмен, -
вы бы познакомили меня с чудесами, известными храму, а я бы
познакомил вас с чудесами, известными моему народу.
У Неревена, слышавшего этот разговор, душа замерзла от страха.
Арфарра-советник, подняв голову, внимательно поглядел на своего
молодого друга и сказал:
- Чудеса храма останутся при нем.

* * *

Этой ночью король не спал: выскочил из тела серым барсуком,
побежал к океану, к скалам, изрисованным на языке богов. Пахло
вонючими водорослями, и дохлые медузы на берегу смеялись:
"Глупец! Разве ты не знаешь, что говорить на языке богов можно
только у настоящего, Серединного Океана, под Золотым Деревом?
Народ - за законы, знать - за обычаи. Есть, однако, обычай,
возведенный в закон, и закон, освященный обычаями: единения и
подчинения королю - во время войны. По слову государя расцветают
цветы, рождается мир. А тут простолюдин радуется: "По слову-де
государя приданого у баб стало больше".

* * *

На следующий день утром Неревен лежал в высокой траве за кучкой
камней-покойников и глядел в глаз Шакуника на Храм Золотого
Государя и ярмарку у стен храма.
Страна Ложных Имен!
Страна, где люди собираются в назначенное место, чтобы торговать
и обманывать друг друга, и храмы покровительствуют этой
торговле. И какие храмы! Золотого Государя!
Неревен вспомнил о далеком родном селе. Нынче в деревне, как и
по всей империи, начинается Новый Год. В этот день государь
берет в руки золотую мотыгу. В этот день распускается первый
лист у дуба. Птицы откладывают первые яйца, животные
спариваются, и народ засевает поля.
А в королевстве нити времени спутались и расслоились в руках
неумелых прях; в южных усадьбах золотой день уже прошел, в
городе он наступил с ярмаркой, а для знати новый год начнется с
Весенним Советом.
Неревен думал о том, как вчера Ванвейлен обращался с кольцом на
пальце, и чем дальше, тем меньше ему это обращение нравилось.
Важнейший знак - как человек относится к талисманам. Для
варваров талисман, например, - вроде топора, или светильника,
или раба: силу имеет, воли не имеет, за неповиновение должен
быть бит и некормлен. Ржаные корольки не признают идолов; как
может в куске дерева быть заключен тот, кому вся вселенная мала?
Учитель тоже не верит, что деревяшка может заключать дух, однако
считает идолов книгой для неграмотных. Соблюдает все обряды,
говоря, что едва начнут менять установленные порядки во имя
блага, как тут же начинают их ломать во имя зла.
Господин Даттам... Господин Даттам шутит: амулет - наилучший
товар: чем дальше от места изготовления, тем редкостней и
дороже. Еще господин Даттам уважает амулеты, потому что считает,
что деньги произошли от священных вещиц.
Но чужеземцы.. Ванвейлен, хотя и не походил на дикаря, относился
к амулету, как к инструменту - вот как к шакуникову глазу.
Неревен вздрогнул и опустил трубку. Надо сказать, что с тем,
чтобы рассуждать правильно, мальчик рассуждал на вейском языке,
который тут называли языком богов, а на языке богов словечко
"как", собственно говоря, отсутствует, и всякое сравнение на
самом деле означает отождествление. Поэтому нельзя сказать: "к
амулету, как к инструменту". А можно лишь: "к амулету, на деле
являющемуся инструментом".

* * *

Хотя советник Ванвейлен часто и много говорил с посланцами
городов и знатью, и с обвинителем Ойвеном, который по
собственному почину представлял интересы ламасских бедняков, -
он плохо представлял себе обычаи того дремотного крестьянского
мира, который омывал, как море, стены городов и замков,
растворялся в лесах и болотах и не ведал ни времени, ни смерти.
Иногда лишь среди ближайших помошников Арфарры проносились
невероятные байки о затерянном в горах сельце, жители которого
до сих пор не знали о свержении династии Амаридов, или
деревеньке на побережьи, где жители каждый год делали себе бога
из меда и муки, которому они поклонялись, а через год они этого
бога съедали и делали себе нового, а еще выше в горах жили
глупые люди, у которых не было богов, а были одни колдуны, и
которые не знали ни об империи, ни о королевстве.
А между тем от этих диких людей, вооруженных каменнными стрелами
и копьями, обернутыми паклей, которые они поджигали перед тем,
как бросить во врага, могло зависеть очень многое.
Особенно Арфарру интересовала та клановая система, которая была
костяком ярмарки и ради вступления в которую, - а не для
купли-продажи - приходили сюда люди на самом деле. Она
представляла собой как бы альтернативу и способу объединения
знати - в рода, и способу объединения горожан - в цехи, и она
была не менее жестокой и эгоистичной. Крестьяне из разных кланов
ходили стенка на стенку только, чтобы доказать, что они - клан.
И поэтому, когда весь этот странный народ повылез из щелей и
приехал по своим делам на ярмарку Золотого Государя,
Арфарра-советник принял их с величайшим почетом, а когда
накануне открытия ярмарки выяснилось, что у ярмарки возник
какой-то спор с одним из арендаторов в Мертвом городе, тотчас же
послал советника Ванвейлена спор уладить. Советник Ванвейлен, не
торгуясь, купил у арендатора спорную землю по тройной цене, и
тут же подарил ее бывшему с ним старейшине одного из
кланов-владельцев ярмарки.
От жилища арендатора Ванвейлен и старейшина Лах (которому,
впрочем, было лет сорок, - это был довольно плотный и высокий
детина в желтой рубахе, перепоясанной белым платком) - поехали к
главным воротам ярмарки, по дороге, усыпанной повозками,
осликами и пешими людьми с огромными узлами. Всадников, кроме
них двоих, не было. Цеха запрещали своим членам торговать на
ярмарке. Высшая знать тоже не спешила толкаться среди простого
народа, выслушивать непременных ярмарочных шутов и платить
деньгами за то, что крепостные дают даром. На ярмарку съезжался
подлый народ из окрестных деревень да паломники к храму Золотого
Государя.
Ярмарка была живым свидетельством разобщенности королевства:
словно землю нарубили лапшой, и в каждой лапшинке установили
свои порядки и гордость.
Старейшина то рассказывал Ванвейлену о сельской жизни, то
возмущался арендатором-спорщиком и городским судом, присудившим
ему землю. Не надо было покупать у него землю, а надо было
поставить каналью перед судьями ярмарки, да и велеть пройти
божий суд...
Вечно господин Арфарра потворствует городским, - жаловался
крестьянин, - а ведь у нас в кланах побольше будет, чем у них в
цехах. У меня только в клане, - сто шесть половинок деревень, да
треть крестьян из приморских владений графа Арпеша, да половина
крестьян из владений Третьего Енота.
- А правда, - спросил Ванвейлен, - что на ярмарке запрещено
продавать что-либо людям, не состоящим в клане?
- Само собой.
- Почему?
Старейшина безмерно удивился.
- Ты подумай, - сказал он, - ты когда рыбу ешь, ты куда кость
денешь? Ты же не оставишь ее там, где ее может взять какой-то
другой человек и наслать на тебя порчу? Ты же положишь кость в
мешочек и будешь носить с собой, а иначе ты, клянусь богами,
недоумок и глупость!
Советник Ванвейлен согласился, что кости от съеденной рыбы
выбрасывать опасно, потому что не хотел, чтобы народ считал его
недоумком.
- Ну вот. А если ты горшок вылепил? Как ты различишь, где
начался горшок и кончился человека? Ты же не отдашь его в такие
руки, которые на тебя через этот горшок нашлют на тебя порчу?
Его же продать опаснее, чем ребенка. Ведь если ты, к примеру,
колдун, то что тебе стоит купить горшок, поколдовать, разбить
его - и нет человека! Однако, если у тебя есть клан, - то и у
нас есть право тебя судить. А у тебя - право выкупить ущерб,
нанесенный мирозданию. А если клана нет, то и права нет. То есть
мы, конечно, можем тебя убить. Но ведь это уже не право, а еще
один ущерб мирозданию. Поэтому без клана на ярмарку нельзя.
- Что же выходит, - торговля - таинство, в котором могут
участвовать лишь посвященные? - спросил Ванвейлен.
- Таинство, - покачал головой старейшина, - это когда поступаешь
как бог. А боги не торгуют. Вот лепить горшки - это нас научили
боги, они нас вылепили из глины, а мы лепим горшки. Вот и
получается, что лепить горшки - это бог придумал, а торговать
ими придумал сам человек. Да ты не бойся, - сказал старейшина,
заметив странное выражение на лице Ванвейлена: - здесь место
заповедное, и время заповедное, здесь и продавать, и покупать
безопасно, лишь бы клан был.
- Для меня будет большая честь, - проговорил советник Ванвейлен,
- вступить в ваш клан.
Это был совет Арфарры.
- Раньше господа этого не делали, - осторожно проговорил
крестьянин.
- Раньше много чего не делали. А кстати, правда, что на ярмарку
не пускают с оружием?
- Разумеется.
- Почему?
- Бывает, люди не сойдутся в цене и, чего доброго, повздорят. А
если в руках у вздорящих оружие, дело может кончиться очень
плохо. А при том, что у каждого из повздоривших на ярмарке тут
же найдутся сотни родичей, может получится совсем нехорошо. И
тогда репутация ярмарки будет безнадежно испорчена. Поэтому
ярмарка - как святое место. С оружием нельзя. В королевский
дворец можно, а на ярмарку - нельзя.
Через час, с соблюдением всех необходимых формальностей, на свет
появился новый представитель клана Облачных Вод.
Советник Арфарра хотел посмотреть, что получится, если его люди
будут пользоваться поддержкой не только горожан, но и
крестьянских толп.

* * *

Ванвейлен бродил по ярмарке, а за ним несли корзинки с
купленными им оборотнями.
И чем только не торговали!
Предсказаниями и талисманами, утварью и скотиной. Песнями и
церемониями. Продавали судьбу и скупали грехи. Некоторые платили
по уговору добрыми советами, некоторые, наоборот, советы
покупали. Больше же всего торговали вещами, необходимыми для
встречи нового года: и богами, и украшениями богов, и едой
богов, и их милостью. Перекупщиков на ярмарке не было. Если
человек продавал горшок - значит, он сам его слепил. Если
продавал девочку - значит, это была его собственная дочь. Вещей
привозных и дорогих на ярмарке не было тоже.
- Эй, сударь, купите хорошей судьбы, не пожалеете, - закричал
кто-то сбоку.
Королевский советник обернулся. Судьба продавалась в виде
оранжевого, нежно-игольчатого морского апельсина. Продавал ее в
полотняной лавке паренек с глазами-пуговками. Сбоку, меж
кружевных губок, кораллов и раковин, сидел еще один человек,
коренастый, низкий, без ушей и без носа. Ванвейлен узнал Луха
Половинку.
Лух Половинка его не узнал, потому что видел в свое время
Ванвейлена в кафтане городского обывателя, а сейчас на
Ванвейлене был шитый плащ королевского советника, а на голове -
желтая повязка клана Облачных Вод, что свидетельствовало о
переменившемся отношении властей к простому народу. Лух
Половинка, как и все окружающие, привык узнавать людей не по
лицам, а по одежде.
Ванвейлен купил судьбу и переложил из полы в полу, чтобы не было
неудачи. Лух, закрыв глаза, поплевал на медный грош с дырочкой и
только потом повесил его себе на шею. Ванвейлен разыскал
старейшину.
- А как быть, если на ярмарке торгуют краденым?
Старейшина объяснил, что он может жаловаться в ярмарочный суд, и
рассказал, что надо делать. Ванвейлен был доволен не всем,
особенно объяснением, что неподтвердившееся обвинение падает на
голову истца.
- Да, - сказал Ванвейлен, - Это сколько ж получается судов в
королевстве, - городской, поместный, королевский, теперь
ярмарочный...
Старейшина несколько обиделся: как уже сказано, город и ярмарка
не любили друг друга.

* * *

Ванвейлен поскакал в город.
Через три часа он воротился с морским апельсином и сыщиком
Донем. Доню Ванвейлен сказал, что нашел сообщника Кукушонка, но
отказался давать какие-нибудь пояснения.
Приблизившись к ярмарке, Донь и его товарищи насторожились:
судебное пространство за воротами им не принадлежало.
Донь спросил нерешительно:
- Господин советник! Не смею настаивать, но уверен ли господин
Арфарра в том, что он делает? Ведь дело - весьма необычное. Не
знаю, бывают ли такие на вашей родине.
- Случаются, - процедил Ванвейлен. - Мы их называем Frame-up.
Палатка с морскими апельсинами была на месте, а Лух Половинка
пил бузу в ближайшем заведении. Он был уже порядочно пьян.
Безоружные Ванвейлен и Донь да десяток молодых блюстителей
ярмарочного порядка поднялись на открытую веранду. Ванвейлен,
заметив собутыльника, вернее, сокувшинника Луха Половинки,
зашептал что-то на ухо ярмарочному распорядителю.
Молодой парень подошел к Луху Половинке и протянул ему морского
уродца.
- Твой, - сказал он, - держи.
Пьяный Лух повалился парню в ноги.
- Мой, - закричал он. - Мой! Спасибо, благодетель!
Его собутыльник охнул, выдрался из-за стола и молча перемахнул
через перила, - и тут же сверху на него накинули конопляную
сеть. Лух вспомнил, где потерял апельсин, и глаза его растеряно
разъехались.
- Тьфу, - сказал он. - Потерял удачу - плохо, а нашел - еще
хуже.
И дал себя связать без сопротивления.
На лугу перед священным дубом собралась чуть ли не вся ярмарка.
Ванвейлен стал объяснять, где он видел вора, залезшего на его
корабль. Ванвейлен показал следующее:
- Я помолилися богам и они послали мне сон, в котором показали
воров, залезших на мой корабль. И сначала этот сон показался мне
чушью, потому что за вора был арестован Марбод Кукушонок, но
этот сон снился мне каждую ночь, - и вот сегодня я иду по
ярмарке и вижу того человека, который мне снился!
В городском суде за этакие показания королевского советника
засмеяли бы и адвокаты, и присяжные, - ярмарка же восторженно
загалдела.
Среди зрителей Ванвейлен заметил Неревена: просто удивительно,
как этот постреленок повсюду успевал.
- Так что же это получается, - говорили в толпе, - значит,
Марбод Кукушонок на корабль не лазил?
- Эти люди, - заявил сыщик Донь, - подлежат городскому суду.
- Вовсе нет, - возразили ему старейшины, - кто поймал, тот и
судит.
Тут поднялся страшный крик. "Торгаши! Козу за корову продаете!"
- кричали ярмарочные городским. "Воры! Совесть в мошне держите,
а мошну у другого сперли!" - кричали городским ярмарочные. Стало
ясно, зачем оставляют у входа оружие.
Священный дуб залопотал, замахал листьями.
Наконец, все успокоилось; ярмарочный суд отстоял свое право
собственника.
Лух Половинка плакал, а белобрысый парень по кличке Рогатый Куль
твердил упорно:
- Я невиновен, я - честный человек...
- Гм, - сказал один из старейшин, - А тебя ведь уже вчера сюда
приводили.
- Ну и что? - удивился Рогатый Куль.
- А то, что честных людей сюда часто не водят.
- Гм, - сказал Рогатый Куль - ты-то здесь, небось, всю неделю
будешь сидеть.
Вокруг захохотали.
Ванвейлена и ответчиков поставили друг напротив друга, на виду у
всех, и поднесли каждому по глиняной кружке. А надо сказать, что
в кружке была не просто вода. Воду эту доставали нагие девушки
из-под мельничного колеса и потом пропускали через трещину в
статуе Золотого Государя, так что если эту воду выпить и
лжесвидетельствовать, человека начинало как-то трепать и мять.
Ванвейлен повторил свой рассказ и опростал кружку. Рогатый Куль
взял кружку в руки и глянул в нее. Толпа зашумела вокруг, листья
священного дуба вдруг вспотели, а небо пошло красными пятнами,
как гребень того дракона. Рогатый Куль сделал глоток,
поперхнулся, выронил кружку и сам упал вослед. Тут всем стало
ясно, что Ванвейлен прав.
Лух Половинка упал на колени.
- Люди добрые, - сказал он. - Я ведь честный человек, ныряльщик
и сын ныряльщика. Я с детства слыхал: при Золотом Государе люди
умели ходить за море и по дну тоже умели ходить. И я стал
поворачиваться умом туда и сюда, и сделал деревянный колокол, в
котором можно ходить по дну. И что же? Мастера цеха заявили:
"Молодой Лух Ныряльщик собирает губок втрое больше положенного,
наносит ущерб цеху и морю". А когда я стал лишние губки помимо
цеха продавать, тогда меня ушей лишили за морское воровство, а
колокол сожгли.
Луху Половинке поднесли глиняную кружку.
- Гражданин купец! - сказал он. - Я ведь не воровать на корабль
пришел. Помните, у нас разговор был о колоколе Арфарры? Вот я и
решил о своем колоколе вам рассказать, потому что мой не хуже. А
морской апельсин с собой принес, чтоб показать. Такой апельсин,
какой без колокола не достанешь.
- Что ты врешь! - закричал сыщик Донь. - Твой морской апельсин
тебе в воровстве помогал. Ты и попался оттого, что его потерял.
Если б у тебя честные мысли были, ты днем бы к купцам явился.
Лух повесил голову.
- Чего, - сказал он, - с пьяного возьмешь. - и выпил глиняную
чашу.
Ванвейлен не знал, что и думать. Сыщик Донь теребил его за
рукав.
- Господин советник, вы теперь большой человек, - сказал он. -
Не хотите ли пойти сейчас и потребовать свидания с Кукушонком? А
то ведь там, верно, уже знают о происшедшем.
Что-то в тоне сыщика было до того странное, что Ванвейлен без
колебаний последовал за ним.
При виде Ванвейлена и Доня поручители в тюрьме переглянулись
испуганно, но путь преградить не посмели.
Донь вбежал в пустую камеру и выругался.
- Где заключенный? - разорался Ванвейлен. В темном коридоре к
нему метнулась какая-то тень со словами:
- Кончают. Услышали про ярмарку и решили кончить.
Донь, Ванвейлен и трое сыщиков побежали вслед за тюремщиком в
блеклый дворик.
Там, в углу, на земле, валялся Марбод Кукушонок, весь черный от
ударов плетей, и на голове его - мешок с песком.
- Прочь! - заорал Ванвейлен. Поручители испуганно разбежались.
Ванвейлен стащил мешок с лица Кукушонка, стал трясти его и
растирать.
- Поздно, - заметил Донь, но ошибся. Кукушонок открыл глаза и
вздохнул.
Донь скривил про себя губы. Надо было отдать почтенным
лавочникам должное: убивать они умели плохо. Кукушонка
развязали, принесли в камеру. Ванвейлен поил его с ложечки
горячим супом и говорил:
- Я думаю, мы нашли настоящих грабителей. - И рассказал то, что
рассказывал на ярмарке. - Но зачем, - жалобно спросил он, - вы
бежали и зачем убили суконщика Худду?
Марбод, весь синий, молчал. Потом нахально осведомился:
- Сударь, ведь вы же свой человек у Арфарры-советника. Вы за
ним, как нитка за иголкой. Чего же вы обо мне хлопочете?
Ванвейлену захотелось сказать: "Я не о вас хлопочу, а о
правосудии. Поскольку в этой стране о нем больше заботиться
некому". Вспомнил пьяные и наглые глаза Луха Половинки и
промолчал.
Сыщик Донь, не теряя времени, велел арестовать всех троих
поручителей и прежде всего молочника Исона, который сидел на
мешке с песком. Тот, оправдываясь, заявил, что действовал по
приказу начальства.
- Врешь, - усмехнулся Донь, - ты пошел на это по личной злобе.
И велел принести тиски.
Молочник сначала упорствовал, но потом завопил и сознался:
- Марбод Кукушонок захватил замок моего господина, и всех людей
перебил, а господина и госпожу посадил на ночь на лед, так что у
них от холода мозг вытек через нос.
Молочник подписал все, что продиктовал Донь. С подписанной
бумагой Донь отправился к судье. Когда судья узнал, что Марбод
Кукушонок жив, лицо его от испуга стало как вареная тыква.
- Вот какое самоуправство творят поручители, - жаловался Донь. -
И представьте себе, что эта скотина сначала еще клеветала на
вас. Это при чужеземце-то!
- Что же делать? - сокрушался судья.
- А все оттого, - сказал Донь, - что городская ратуша жмется на
жалованье профессионалам! - И выложил на стол список: - Пусть
эти двадцать пять человек получат регулярное жалование и
официальные полномочия.
Судья безмолвно подписал бумагу.
- Через год, - сказал Донь, - я выловлю половину ламасских
воров.
"А другая половина, - мысленно прибавил он, - сама поделится
добытым..."

* * *

Среди толпы на площади у городского суда стоял Неревен и
поджидал нового королевского советника Ванвейлена. "Странно, -
думал Неревен. - Это, конечно, часто бывает, что преступления
разгадывают во сне. Однако боги всегда ниспосылают разгадку в
виде того, что первично, то есть символов, а не в виде
вторичного, то есть фактов. Странно, странно, что он во сне
видел рожу преступника, а не какую-нибудь хитроумную загадку".
Неревен прислушался: в толпе хвалили за гордость Марбода
Кукушонка, хвалили советника Ванвейлена, а больше всех, как
всегда, хвалили советник Арфарру, который несомненно и нашел,
вместе с Ванвейленом, виновника.

* * *

Вечером усталый и побледневший Арфарра принял Ванвейлена и стал
расспрашивать его о ярмарке. Ванвейлен долго и пространно
говорил о старейшине в желтой шапке.
- Боги, говорит, не торгуют... А ведь и вправду не торгуют! -
вдруг сообразил Ванвейлен. - Воруют, убивают, творят, - а
торговать не торгуют. А в империи крестьяне тоже так говорят?
- В империи, - сказал Арфарра, - говорят по-вейски, а не
по-аломски.
Ванвейлен не понял:
- Какая разница?
- Это ведь не крестьянин вам говорил о тождественности
собственности и собственника, это ведь язык за него говорил.
Алом ведь не говорит: "Мой горшок", он говорит: "Я - горшок, я -
меч, я - конь". Сеньор считает, что человек не имеет
собственного "я", если у него нет коня и меча, а горожанин
думает, что у него нет "я", если нет дома и лавки. Человек
уверен, что его "я" есть его имущество, и когда он умирает, на
тот свет за ним отправляют все составные части этого "я" -
одежду, оружие, утварь... - Советник помолчал и грустно добавил,
- И добиться в такой стране благосостояния - это все равно, что
добиться учености в мире, где книги жгут со смертью автора.
Арфарра внезапно закашлялся. Прибежал монах. Ванвейлен терпеливо
ждал, пока советник пил теплый и склизкий настой морских
желудей.
- А что значит "я" для вас, господин советник?
Арфарра помолчал, потом произнес:
- "Я" - это такое условное слово, которое получает значение лишь
в акте речи, и значением которого является лицо, произносящее
речь.
Королевский советник закутался в плащ.
- Господин Ванвейлен, - сказал он. - Буду с вами откровенен. Вы
не раз становились на мою сторону. Почему же вы сегодня сделали
все, чтобы спасти от казни Марбода Кукушонка?
- Но ведь он невиновен, - сказал Ванвейлен.
Арфарра вздохнул. Он понял, что все-таки имеет дело с дикарем.
Дикарем, который и хотел бы соврать на божьем суде, да не смеет,
потому что думает, будто его тут же поразит молния.

* * *

Ванвейлен возвращался в свой городской дом задумчивый и
невеселый. Вокруг обустраивались на Весенний Совет: Ванвейлен
впервые сообразил, почему в Мертвом Городе нет деревьев: их все
время вырубали на палисады, частоколы и костры.
В самой Ламассе было людно и весело. Нищий монашек-ятун
привязался к Ванвейлену, клянча погадать. Ванвейлен кинул ему
монетку и спросил, мудрый ли человек советник Арфарра. Нищий
спрятал монетку и сказал:
- Мудрому человеку, однако, не пристало быть при королевском
дворе.
Ванвейлен доехал до своего городского дома. Дом раньше был
пекарней и лавкой. Тын вокруг был прочный и гладкий; городские
цеха запрещали иметь зазывные вывески и иным способом отбивать
покупателей друг у друга. На воротах бывшей лавки висел,
впрочем, щит с бронзовым навершием. Городская ратуша раздала для
украшения щиты, захваченные в битве против далянов, когда, по
словам горожан, "третьи стали первыми".
Ванвейлен спешился во дворе. У коновязи ели овес два незнакомых
недорогих коня: саврасый и вороной с белой отметиной. Ванвейлен
вгляделся в шитье на переметной суме - два лося с длинными
переплетенными шеями, "травяное письмо". Гонцы от графа Арпеша,
стало быть, известия о Бредшо после двухнедельного перерыва.
Ванвейлен взбежал в обеденный зал. Пятеро землян сидели вокруг
дубового стола и вид у них был такой, про который говорят: и
пест сломался, и ступка треснула...
- Бредшо?! - спросил Ванвейлен, увидев письмо.
- С Бредшо пока все в порядке, - ответил Хатчинсон.
А Стависски влепил кулаком по столу и сказал:
- О, боже мой! Какие мы идиоты! Страшно думать, что с нашим
кораблем делают в империи!

Глава двенадцатая, в которой рассказывается, как господин Даттам
кинул Сайласа Бредшо на триста тысяч ишевиков.

Из дневника Бредшо:

1-й день Суюн третьего месяца.

Вот уже вторую неделю, как я путешествую с Даттамом, самым
крупным торговцем королевства и побратимом короля.
Официальная цель нашей поездки состоит в том, чтобы судиться с
общиной бога-рудокопа Варайорта. Есть где-то в горах серебряный
рудничок, на который Даттам положил глаз. Земля вокруг рудничка
принадлежит дружественному Даттаму графу какому-то, но - вот
загвоздка, - сама община рудокопов свободна. Рудокопы люди
серьезные, потомки каких-то не то разбойников, не то повстанцев,
и в конце предыдущей династии заимели от государства договор,
согласно которому не продадут себя никому, пока "стоит белое
озеро и белая скала", - имеются в виду озеро и скала на
островке.
Словом, дело Даттама весьма безнадежно, - несмотря на всю его
жадность, озера ему не выпить, а крестьяне здешних мест весьма
консервативны и условий таких договоров, об озерах и скалах,
придерживаются буквально.

3-й день Суюн третьего месяца.

Я долго думал, что покупает Даттам, и понял. Он покупает на этот
раз военную силу. А если такой человек, как Даттам, покупает
военную силу, это значит, что скоро на нее будет большой спрос,
и скоро воины будут приносить самый большой барыш.
За тонкостанную девицу сеньоры продают Даттаму самих себя, в
надежде на щедрость хозяина, а паче того - в надежде на грабежи
под его руководством.

7-й день, Ишан, третьего месяца

Все наши спутники преданы Даттаму безраздельно, не считая
эконома Шавии. Это тот человек, который раньше управлял в
здешних местах землями храма.
По Шавии можно составить живое представление о манерах чиновника
империи. Считает своим долгом беседовать со мной, как с дикарем
и ребенком, о могуществе страны Великого Света. При этом
рассказывает такие вещи, которые я на месте империи прятал бы
глубоко в шкафу: ну зачем, в самом деле, разъяснять, как по
приказу императора Аттаха партию либералов, вздумавших разрешить
частным людям продавать и покупать землю, закопали в эту самую
землю вниз головой: вы, мол, хотели перевернуть мир вверх
ногами, так попробуйте на своей шкуре.
Сегодня за завтраком я заметил, что могущественная страна вряд
ли потеряет и земли за океаном, и приморские районы, и Шавия,
пожав плечами, надменно возразил мне, что империя не желает
отвоевывать их обратно, хотя может это сделать с легкостью. Я
расхохотался, а глаза Шавии стали как дынные семечки:
- Вы заметили, что морская и речная вода на языке богов
называются по-разному? Между морским и речным такая же разница,
как между женским и мужским, правым и левым, правдой и ложью.
Государь умеет приручать реки. Прирученные реки именуются
каналами, орошают поля и перевозят грузы. А морская пучина?
Недаром ее сравнивают с богатством: она так же изменчива и так
же губит человека.
Я отвечал ему, что в моем краю торговцы плавают и по рекам, и по
морям.
- Это потому, что у вас вместо государства одни народные
собрания. Вне государства торговца трудно заменить, а зачем
торговец внутри государства? Что делает торговец? Разве он
производит вещи или указывает, как это делать? Нет. Он
перекладывает вещи с места на место. Но ведь стоимость товара
зависит от количества вложенного в него труда. И количество
этого труда не может измениться от места, где товар продается. И
торговец продает товар не за стоимость, а за цену. А что такое
разница между ценой и стоимостью, как не украденный торговцем
чужой труд? Торговец не может быть честным. Другое дело
государство. Оно может собрать рис в одной провинции, увезти в
другую и распределить там все по стоимости, безо всякой прибыли.

Я изумился до чрезвычайности:
- Шавия, вы же сами торговец! Как можно жить и считать себя
вором?
- Что ж! Хорек живет и кур ворует. Однако, если он забудет при
этом, что он вор, будьте уверены - подлинные хозяева ему
напомнят.
- В одной нашей поэме, - сказал я, - тоже написано:
Война, торговля и пиратство, -
Три вида сущности одной.
Шавия необычайно оживился.
- Верно! - воскликнул он. - И кто же это сказал?
- Представьте себе, - ответил я, облизнувшись, - это сказал
черт.

* * *

На следующий день Бредшо подъехал к Шавии. Тот ехал в
одиночестве, на сером муле с серебряной попоной. Зеленый
шелковый паллий свисал мешком до земли, на руках, несмотря на
теплый день, у него были заячьи рукавички, вывороченные мехом
наружу. Глаза у эконома были опухшие, зеленые и отчаянные.
Бредшо стал расспрашивать его о Даттаме.
Шавия чуть оживился.
- Вы каким языком лучше владеете? Как вам рассказывать -
по-вейски или по-аломски?
- Как вам удобнее, - ответил Бредшо.
Шавия оглядел заморского торговца. На Бредшо был парчовый кафтан
с плетеной тесьмой, стянутый серебряным шнуром, красные штаны и
поверх кафтана - легкая кольчуга, подарок Даттама. За спиной, -
меч с серебряной перекладиной, сафьяновые сапожки. Конь под
Бредшо был серый, с белой полосой по хребту, и заморский
торговец уже выучился ловко на нем ездить. "Впрочем, какой
торговец, - подумал эконом Шавия, - это если нельзя - торговец,
а если можно - разбойник. У простых народов эти две вещи
неотличимы, это только в королевстве вроде здешнего рыцарям
запрещено торговать, а позволено лишь грабить".
- Когда-нибудь, - усмехнулся Шавия, - я вам расскажу по-вейски,
а сейчас лучше расскажу так, как в замках рассказывают. - Итак,
- сказал Шавия, - двенадцать лет тому назад король держал
Весенний Совет, и рыцари со всего королевства съехались для
охоты, игры и пиров.
Однажды король пировал под дубом и вдруг спросил:
- Что это - словно лепестки вишни усеяли небо? Что это - словно
белый туман окутал землю?
Старая женщина ему ответила:
- Это не лепестки вишни, это - белое шитье на белом плаще
всадника. Это не белый туман: это пар от ноздрей серебряного
иноходца.
И все увидели, что к королю по полю едет юноша, трижды семи лет,
с золотыми глазами и белыми волосами.
А старая женщина погадала и продолжала:
- Этого юношу зовут Даттам Золотоглазый, и он иэ рода Золотого
Государя и из страны Великого Света. Прием "дракон взлетает в
небо", прием "лев кидается на зайца", прием "рысь поднимает
хвост", прием "лосось совершает прыжок" и многие другие приемы с
мечом и копьем ему известны, и еще он столь же искусен в
колдовстве. А когда он дерется, один глаз вкатывается вглубь, а
другой наливается вишневым цветом, и собаки на рукоятке его меча
поднимают победный лай. Сын мой! Вели ему уехать, ибо мало
хорошего приходит из страны Великого Света!
Даттам поднес королю удивительные подарки. Самым лучшим иэ них
была серебряная ветка с тремя золотыми гранатами. Гранаты были
сплетены из тончайшей золотой сетки, и в сетке сидели рубиновые
зерна. Тот, кто имел эту ветку, не чувствовал ни холода, ни
жажды, а в темноте она освещала путь ярче морского апельсина.
Старая женщина сказала:
- Сын мой! Не принимай этих даров, потому что люди из страны
Великого Света хитры, и как бы этот юноша не попросил такого
ответного дара, которого у тебя нет.
Но королю очень понравилась ветка, и он ответил:
- Мало ли у меня земель и воинов? Нет такой просьбы, которую я
бы не выполнил.
На следующий день на пиру король спросил:
- Даттам! Проси о чем хочешь: земли, или рабов, или золота.
Даттам встал, поклонился и сказал:
- Я не осмеливаюсь ничего просить у тебя, король. Однако, если
тебе угодно, продай мне зерна. Мое войско в стране Великого
Света испытывает голод, и мне надо его накормить.
На щеках короля выступили два пятна синих, и сверху - два пятна
красных, и он сказал:
- Недобрый колдун подучил тебя просить невозможного. Разве я
барсук, который копит запасы?
Тогда юноша улыбнулся и спросил:
- А что же ты делаешь, если в стране голод?
- Я иду войной на соседей, - ответил король. - Но недостоин тот
королевского звания, кто предпочитает быть мошной, а не королем.

- Хорошо, - сказал Даттам. - Тогда дай мне полномочия
королевского инспектора, чтобы я мог объехать здешние земли и
купить зерно у того, у кого оно есть.
Король рассмеялся, справился по старым записям и пожаловал ему
плащ и яшмовую печать.
Через три месяца юноша вернулся к королю, и все поразились его
хитрости. Конечно, ни в одном замке он не купил зерна, потому
что никто тогда не считал подобающим добывать трудом то, что
можно добыть мечом. Однако, под этим предлогом он был принят в
каждом замке и свел дружбу с теми, кто враждовал друг с другом.
Прошло два года - юноша вернулся в королевство. Глаза его
погасли, как треснувшая яшма. На нем было зеленое платье монаха,
он ходил, прихрамывая, и был как человек, у которого сломался
меч и раскололось копье. И у него больше не было войска, которое
надо кормить, потому что оно потерпело поражение.
Король позвал его сказал:
- Даттам! Проси у меня, чего хочешь!
Даттам усмехнулся и сказал:
- Чего мне просить, монаху и побежденному? Зачем мне золото,
если у меня нет дружины, которой я мог бы его раздать? Зачем
земли, если я не могу построить на них замка, из которого я мог
бы грабить прохожих? И я дал зарок: не носить никогда белого
цвета моих войск, не есть мяса барсука и не класть руку на
рукоять меча.
- А зарок здешний, это знаете, что такое? - прибавил Шавия. -
Это похоже на личный талисман. Один знатный человек сам,
допустим, отыщет личного бога, а другой положит себе запрет,
какой взбредет в голову: не носить, скажем, меча за спиной, а
только у пояса, или не угонять скота в первый день первой луны.
И Шавия устроился поудобней на своей попоне: он невольно
оживился, глаза его заблестели: видно было, что он любит и умеет
рассказывать - хотя бы по-аломски.
"- Чего же ты хочешь? - спросил король.
Даттам вздохнул.
- Мне теперь надлежит думать не о себе, а об интересах бога. Я
дал обет: построить в Варнарайне храм Шакуника, и украсить его
мехами. Я снарядил за мехами лодки в Шебем, но цехи запрещают
морякам наниматься на эти лодки.
Тогда король собрал старейшин цехов и сказал им:
- Я узнал, что люди из северных ущелий весной нападут на нас. Я
не выпущу в море ни одной лодки до тех пор, пока не получу с
каждой такой оброк, какой сочту нужным. Что же до лодки Даттама
- пусть плывет по обету.
После этого все стали сдавать Даттаму деньги, чтобы он закупил
на них меха, и половину денег Даттам брал себе за услугу. И
говорили, что в этот год на деньгах других людей Даттам нажил
себе триста тысяч ишевиков.
Когда лодки возвратились, старшина морского цеха встретил
Даттама с настоятелем храма, плюнул в них и сказал:
- Боги наказывают за корысть. Нет такой удачи, за которой не
следовало бы несчастье, и еще не было такого, чтоб те, кто
чрезмерно разбогатеет, не были б повешены эа измену королю, а их
имущество не отобрано в казну.
Настоятель храма понял, что тот прав, и стал упрекать Даттама в
чрезмерной страсти к наживе. А тот сорвал свою зеленую ряску,
бросил посреди улицы и сказал:
- Разрешите меня от зарока носить эту бесову рясу, и я знаю, как
помочь несчастью.
Настоятель разгневался и сказал:
- Если ты нарушишь зарок, тебя велено было повесить, как
повесили Бажара. Однако вижу я, что мышь всегда найдет, где
прогрызть половицу.
На следующий год король собрался в поход на Лахор.
А надобно вам сказать, - вдруг насмешливо прибавил Шавия, - что
король-отец, в отличие от нынешнего, воевал всегда справедливо.
А в здешних местах справедливой зовется такая война, при которой
побежденный или наследник его остается при своих владениях,
только из господина становится вассалом.
Итак, король-отец собрался на справедливую войну и искал золото,
чтобы раздать дружине. А со всех сторон негодовали на алчность
храма. Король позвал Даттама и попросил у него ссуду в золоте.
Когда Даттам входил к королю, в дверях стоял старшина цеха. Он
сказал:
- Нелегко тебе придется, Даттам. Ведь если ты дашь золота -
король его не вернет. А не дашь - отнимут силой. Погляжу-ка я,
как с тебя будут драть шкурку.
- О король! - сказал Даттам. - Храм с радостью отдаст тебе все
свои сокровища, ибо зачем существует на свете золото, как не для
того, чтобы быть наградой воину. Но прошу тебя о милости:
позволь мне быть в твоей дружине.
Король обрадовался, что Даттам свободен от своего зарока не
брать в руки меча, обнял его и одарил золотой пряжкой.
Через месяц войска короля и князя Лахора сошлись у Лосиного
Пригорка.
Даттам закричал князю Лахора:
- Негоже князьям прятаться за спинами своих воинов! Я, Даттам
Золотоглазый, вызываю тебя на поединок, и у меня есть тридцать
названых братьев для тридцати твоих дружинников. Пусть же тот,
кто победит, и владеет землей!
Князь Лахора хотел принять вызов. Советник его сказал ему:
- Золотоглазый Даттам искусен в бою и колдовстве. Его кольчуга
закалена в водах седьмого источника, меч его вскормлен облачным
молоком. И собаки на его рукоятке поднимают шум и лай, когда
предчувствуют поживу, и я сегодня слышал во сне этот лай.
Князь Лахора рассмеялся и сказал:
- Что с того? Моя секира сегодня пела низкую песню, такую, какую
поют в боях, а не на пирах. Мое рогатое копье пронзает тело
сразу в тысяче мест, и моя кольчуга висела три дня на золотом
дереве в Дивной Стране, и с тех пор ей не страшен ни один удар.
И наутро на равнине сошлись поиграть у черты трижды десять
человек и еще столько же, а князь Лахора сошелся с Даттамом.
Князь Лахора метнул свое рогатое копье с шелкового ремня, но оно
отскочило от заколдованного панциря Даттама и ушло далеко в
землю. Даттам наклонился, вытащил копье из земли, и пустил
обратно: копье раздробило серебряное навершие щита, пробило
налокотник и пронзило руку. Князь перевесился с седла и упал на
землю, однако тут же вскочил и вырвал рогатое копье из руки,
вместе с налипшим мясом.
А Даттам тоже спрыгнул с седла и сказал:
- Что ж - продолжим наш поединок пешими!
- Изволь, - ответил князь. - Однако мне кажется нечестным, что
ты будешь рубить обеими руками, а я - одной.
Тогда Даттам подал знак, и ему заложили правую руку за пояс. Он
швырнул свой черный плащ, расшитый серебряным инеем, на землю, и
складки плаща окутали холмы и пригорки, и вытащил черный меч из
черных ножен. Левый глаз Даттама вспыхнул, как солнце, и
вкатился глубоко внутрь, а собаки на рукояти меча подняли лай,
похожий на свист и хохот зимней бури.
Оба взмахнули мечами: поднялся вихрь, заплясали деревья, и
словно тысяча молний закружилась в воздухе: князь ударил, - но
Даттам перехватил удар и рассек клинок князя под самой рукоятью.
Обломанный конец вонзился князю в ногу. А Даттам опять поднял
меч: князь заслонился щитом, но меч снес со щита навершие и две
шишки из светлой бронзы, прошел от лопатки до позвоночника,
князь упал и тут же умер.
И тут тридцать названых братьев Даттама напали на дружинников
князя, как ястреб нападает на цыпленка, и погнали их, как ветер
гонит сухие листья, и сложили из них четыре кучи: одну из ног,
другую из рук, третью из голов, а четвертую - из всего
остального.
- Клянусь божьим зобом, - вскричал король, - их оружие
заколдовано!
- Я не знаю, заколдовано оно или нет, - молвил его старший сын,
- однако, я вижу, что мечи людей из храма Шакуника длинней, а
стальные кольчуги прочней наших кожаных лорик. Думаешь ли ты, о
король, возвращать храму ссуду?
Король возмутился и сказал:
- С каких это пор короли возвращают то, что они попросили в
долг? Или ты принимаешь меня за кожевенщика из цеха? Разве ты не
знаешь, что короли рассчитываются с долгами, вешая заимодавцев
за корысть?
- Так-то оно так, - сказал старший сын, - и конфисковать
имущество шакуников было бы легко и приятно, но вряд ли после
этого мы сможем заполучить их мечи и кольчуги.
Вечером пировали вместе с побежденными, а король был тих и
задумчив. Его кравчий заметил это и спросил:
- Хорошо ли, король, что оружие твоего дружинника превосходит
твое? И разве не будет справедливо, если Даттам отдаст его тебе?

Король ответил:
- Это оружие из страны Великого Света, и на нем такой зарок, что
в чужих руках оно теряет силу.
- Неправда! - возразил его сын. - Просто людям из страны
Великого Света запрещено дарить оружие в чужие руки, потому что
они трусы и боятся, что их оружие повернут против них же, и их
владыки казнят их за это. Вот и испытай Даттама, попросив у него
оружие! Если он благородный рыцарь - он отдаст его, потому что
благородный человек никогда не откажет в даре, хотя бы это
значило для него смерть. Если же он низок душой - ему не место в
твоей дружине.
Тогда король оборотился к Даттаму и сказал:
- Даттам! Я, пожалуй, верну ссуду храму, только чуть погодя,
потому что, клянусь божьим зобом, я понятия не имею, откуда
взять эти деньги. И проси у меня, чего хочешь, но подари мне
Черный Иней, которым ты сегодня бился.
Даттам поклонился, поцеловал черный меч, отдал его королю и
сказал:
- Король! Мы готовы отсрочить возврат ссуды на сколько хочешь,
если ты взамен позволишь нам торговать без пошлин. Храм подарит
каждому из твоих дружинников по мечу и кольчуге, и все земли
отсюда и до Голубых Гор станут твоими. А взамен я прошу треть от
каждой завоеванной земли.
- Так, - сказал Шавия, - благодаря оружию Даттама, земли
Верхнего Варнарайна перешли в руки короля, а золото и меха
Варнарайна - в руки Даттама.
Тут Шавия замолчал.
Бредшо невольно встряхнулся, так что звякнули друг о друга
кольца панциря, подаренного Даттамом. На панцире было клеймо
государственных мастерских и номер казенной описи, вещь
естественная, коль скоро производство оружия было монополией
государства. И хотя Бредшо знал, что в Варнарайне такое клеймо
считается за заклятие, - все же ему казалось, что оружие и в
самом деле было из государственных мастерских, и торговля им,
конечно, была самой омерзительной формой распродажи государства.

Бредшо и Шавия ехали бок о бок, пока не доехали до рыжей скалы с
молельным камнем и кизиловым кустом. Куст был весь завязан
ленточками, а камень полит маслом. На скале вверху была надпись
с посвящением "государю и деревне". Было написано, что местные
виноградники побило градом величиной с куриное яйцо. Чиновников,
виновных в небрежении церемониями, сняли, а относительно
крестьян из Небесного Города распорядились: отменить в этот год
налоги и прислать сто тысяч новых саженцев винограда.
Внизу, на полях, винограда, однако, не было. Не было и ячменя:
ходил мальчик с дудочкой и тремя волкодавами и гонял лам с
шерстью, свисавшей до земли. Одет он был по-местному: серая
рубаха с капюшоном, прорези вместо рукавов, и промеж ног
застежка. Бредшо поглядел на куст и вдруг заметил, что шерстяных
ленточек на нем нет - только конопляные.
- Пятнадцать лет назад, - сказал Шавия, - я был зерновым
инспектором в Иниссе. Мороз поел поля, государь прислал ссуду,
ссуду растащили, я подал про это доклад. Шавия помолчал и
продолжил: - Я же и попал в исправительные поселения. - Шавия
засучил руку выше локтя и показал старое, съеденное клеймо. -
Многие, однако, заступились, вытащили меня из каменоломен,
постригли в монахи, послали сюда. Даттам, - продолжал Шавия, -
дал королю оружие, а король дал Даттаму крестьян. Как я уже
сказал, справедливая война, - это когда бывший властитель
признает себя вассалом, а землю и добро сохраняет. Про крестьян
в правилах справедливой войны ничего не сказано. Потому что
своим крестьянам сеньор еще иногда обещает "не уводить быков от
начала сева и до конца сбора урожая, и не захватывать для себя
общественных выгонов, и не посягать на имущество сверх
причитающегося". Но чужим крестьянам он, конечно, не обещает
ничего... Я, - сказал Шавия, - сделал очень мало. Я не мог
оросить полей, и даже саженцев из столицы не мог послать. Я
только перестал вытаптывать поля и угонять скот. Через шесть лет
у каждого в сенях стояла бочка с бузой. Утки в каждом дворе,
свиньи на общественных выгонах, и корова не в горнице, а в
хлеву. Это, знаете, приятно, когда эа вас молятся. Через шесть
лет является Даттам и спрашивает: "А какая храму выгода от этой
коровы?" Я в ответ: "Зачем говорить о выгоде, давайте говорить о
справедливости! Крестьянин, говорю, счастливее вас. Он не
настолько безумен, чтоб работать больше необходимого, и умножать
свои заботы и чужую зависть". Даттам, однако, велел храму
раздать эти земли в лен, а ленникам посоветовал: сгонять
крестьян с полей, поля превращать в пастбища, а шерсть продавать
храму. Странная, однако, выгода, - засмеялся Шавия.
Бредшо подумал, что у Шавии, как у всякого хорошего рассказчика,
повесть умнее повествователя, и сказал:
- Выгода, по-моему, в том, что теперь земля приносит не просо
для крестьян, а деньги для храма.
- Дело не в деньгах, - сказал Шавия. - Раньше любой здешний
сеньор жил своим зерном и пил свою бузу. Хотел - был вассалом
Меша, хотел - стал вассалом короля Алома. Это называется -
личная преданность. Теперь сеньор отдает Даттаму шерсть,
получает от Даттама деньги и на эти деньги покупает ковры и
шелка, и драгоценную утварь. Раньше сеньору от крестьянина
ничего не было нужно, кроме снеди для пиров, и никто, в конце
концов, не мог ухитриться отобрать у бедняка больше, чем тот
вырастил. А теперь требуют не еды, а денег. И чтобы отдать
деньги, которые он не выпашет плугом, крестьянин продает плуг, и
корову, и своего ребенка. Теперь сеньору неприлично жить без
денег. Он не может без Даттама, как пьяница без бузы. Это вам
уже не личная преданность. Это - хозяйственная зависимость.
- Но ведь прибыль-то от шерсти он все равно имеет?
Шавия удивился.
- Какая, однако, прибыль? Это называется - продать масло, купить
сыворотку. Вы ведь из-за моря не шерсть и не просо везли, а
золото. Так же и в трактате Веспшанки сказано: "Из страны в
страну возят драгоценные камни и меха, золото и другие редкости.
Обиходные же вещи возить смысла нет, ибо прибыль от этого
получить невозможно". Я ему говорю: "Если продавать сукно в
Варнарайне, то и лам там надо стричь". А Даттам: "В империи, -
говорит, - земли не хватает, а народ приучен любить
справедливость. Пастбищам нужно много места. Я сгоню общинников
с земли, а они пойдут писать доносы или прокламации". "А здесь?"
- спрашиваю. "А здесь пусть идут, куда хотят. Это ихнее дело, а
не храмовое. А земля - храмовая, а не ихняя. Не могут купить
землю - пусть жрут солому". Вот и рудники, - прибавил Шавия. -
Спешит из-за этого же...
Сзади послышался стук копыт. Племянник наместника, господин
Даттам, кутаясь в черную, золотой гладью вышитую ферязь,
подъехал к беседующим.
- А, господин Шавия, - сказал он. - Жалуетесь, что здешним
оборванцам некуда доносы писать? Ничего, вы за них стараетесь.
Поздравляю, кстати, какой слог, какой полет воображения!

* * *

Через два дня ночевали в растрепанной деревушке. Даттам, против
обыкновения, не кривился при виде гнилых соломенных крыш. Это
уже было не варварское запустение, а шерстяное производство.
Племянник наместника хозяйским шагом заходил в дома, пропахшие
кошенилью и крушинной корой. Грубые холсты белились на траве,
как дорожки для встречи небесного начальства. В домах молились
очагам, и рядом с каждым очагом стояла рама для сукна.
Посередине деревни был большой дом. Там раньше днем женщины
собирались на супрядки, а вечером к ним приходили парни, все
заголялись и веселились.
Когда Даттам и Бредшо заходили в избу вслед за улыбающимся
приказчиком, Бредшо спросил:
- А за что сослали эконома Шавию?
Даттам усмехнулся:
- В Иниссе одна травка хорошо растет. Раньше жрецы эту травку
ели и предсказания делали, а в наш век, как сетуют со всех
сторон, все священное идет на потеху толпе. Завелись люди,
растили эту травку и сбывали. Сулили Шавии отступное, а он их
гонял и гонял. Наконец понял, что огня соломой не потушить, и
заключил соглашение, что половина сбора с травки поступает через
него в пользу бедных. И когда пришла пора откупаться от
столичных инспекторов, Шавии лично откупиться было нечем.
Внутри избы пахло потом и паленой щепой. Прядильщицы сидели,
задрав серые рубахи, и пускали веретена от бедра к колену и
обратно. А парней было мало. Они глядели на расписные доски и
задранные рубахи и пускали слюни.
Даттам выбрал себе двух девиц и велел им идти с ним, а Бредшо
замешкался.
Когда он вышел из избы с девицей, было уже темно: по небу бежали
рваные, мелкие облака, и на полях в вечереющем воздухе крутились
маленькие вихри, - говорили, что в каждом вихре крутятся души
погибших или замученных, и что если бросить в середину вихря
нож, то раздастся крик, а нож окрасится красным. В последние
годы все больше вихрей носилось по этим местам.
Парни стояли у избы притихшие и злые, глядя исподлобья на
господ, и хуже всех глядел на Бредшо высокий парень в синей
рубахе: видимо, жених девушки.
На пороге избы Бредшо встретился Шавия:
- Это правда, что Даттам возьмет с вас 50% за провоз золота в
империю?
Как уже было сказано, между Ванвейленом и Даттамом был намечен
поручительский договор, согласно которому один купец доверял
другому купцу везти его имущество, а прибыль делили пополам.
Таким образом юридически золото в империю ввозил Даттам.
- Трудно сказать, - признался Бредшо. - Я еще не подписал
договора, а других способов нет.
- Отчего же нет? - возразил Шавия, - Даттам повезет в империю
серебро из здешних копей. Предложите Даттаму следующее: вы
продаете ему золото - за серебро и одновременно заключаете
контракт на последующую продажу серебра за золота, уже в
империи. Для Даттама эта сделка все равно выгодна из-за
комиссионных, а монополии на ввоз серебра в империю у храма нет.

Помолчал и добавил:
- Только не говорите Даттаму, что это мое предложение.

На следующее утро Даттам и Бредшо завтракали в избе, и Даттам
выговорил Бредшо, что тот дал девице целых два ишевика. Бредшо
отвечал, что это потому, что она оказалась девушкой.
- А-а, ну это другое дело, - протянул Даттам и закричал хозяйке,
чтобы та закрыла въюшку.
- А вы, господин Даттам, вы еще не раздумали брать нас с собой в
империю?
- Не раздумал, - сказал Даттам, - но все упирается в ваше,
Сайлас, упрямство. Вы не хотите подписывать доверительный
договор, а я не могу пустить в империю другое золото, кроме как
принадлежащее храму.
- Очень хорошо, - сказал Бредшо. - Я хочу сделать так: мы
подпишем договор, что я продаю вам золото взамен серебра из
здешних копей, а потом мы подпишем форвардную сделку на продажу
вами золота за серебро, уже на территории империи.
Глаза Даттама бешено взблеснули, и он треснул рукой по столу,
отчего стол крякнул и присел.
- Так! - сказал Даттам, - это кого же я должен благодарить за
совет? Никак этого выродка Шавию?
- Шавия тут не при чем, - взъярился Бредшо, - стыдитесь, Даттам!
Хоть один раз заработайте деньги честно!
- Мне не нужно често, мне нужно много, - ответил Даттам.
На следующий день договор был подписан.

* * *

Два дня не случалось ничего, о чем стоит рассказывать. На
пятнадцатый день путешествия въехали в графские земли. Бредшо
сказали, что земля и все, что на земле отсюда до границ,
принадлежит Оско Стрепету. Никто, однако, не подумал ему
объяснить: все, что на земле, - это одно, - все, что под землей
- совсем другое. А все, что под землей, по-прежнему принадлежало
богу Варайорту, шельмецу и обманщику.
Граф был, по общему мнению, человек алчный. жадный до денег и
трусливый, потому что ему было нелегко убить человека. Крестьян
своих он согнал с полей, обнес поля изгородями, а шерсть
продавал храму. Кроме того, торговал с храмом серебром и
железом. Даттам послал эконома Шавию вперед с известием, что к
вечеру караван будет в замке, с Шавией поехали двое бывших
дружинников Марбода: Торхерг Бычья Кость и его брат.

А Даттам и Бредшо ехали рядом, впереди каравана.
На Бредшо был парчовый кафтан с плетеной тесьмой, стянутый
серебряным шнуром, красные штаны и поверх кафтана - легкая
кольчуга, подарок Даттама. За спиной, - меч с серебряной
перекладиной, сафьяновые сапожки. Конь под Бредшо был серый, с
белой полосой по хребту, и заморский торговец уже выучился ловко
на нем ездить. "Впрочем, какой торговец, - подумал Даттам,
оглядывая спутника, - это если нельзя - торговец, а если можно -
разбойник. У простых народов эти две вещи неотличимы, это только
в королевстве вроде здешнего рыцарям запрещено торговать, а
позволено лишь грабить".
- Расскажите мне о вашей империи, - попросил Бредшо, - сколько
лет ее порядкам?
Даттам наклонился, потрепал по холме коня.
- Законы империи, господин Бредшо, вечны и неизменны, как она
сама. Две тысячи лет назад император Иршахчан отменил в стране
"твое" и "мое", и с тех пор из нее исчезли зависть, злоба,
корысть, и прочая и прочая, - глаза Даттама сузились. - Две
тысячи лет назад! Запомните! Н не путайте, пожалуйста, его с
сыном основателя нынешней династии, тоже принявшим тронное имя
Иршахчана и также отменившим "твое" и "мое".
Бредшо подумал.
- Ага, - спросил он, - стало быть, император Иршахчан Второй
только восстанавливал законы, а не учреждал новые?
Даттам кивнул.
- И с тех пор за два столетия законы не менялись?
- Ни одной священной буквой. Правда, иногда приходится уточнять
значения некоторых слов в законе.
- Каких же?
- Например, в законах Иршахчана сказано, что воины Великого
Света не положат оружия, пока не дойдут до пределов ойкумены. Но
государь Меенун пояснил, что "ойкумена" значит не "весь
обитаемый мир", а "весь цивилизованный мир". А так как
цивилизованный мир, как известно, совпадает с границами империи,
то получилось, что войско уже дошло до пределов ойкумены и что
по этому случаю можно отменить и войско, и налоги на его
содержание.
- Экономно, но неразумно, - заметил Бредшо.
- Очень разумно, - возразил Даттам. - Государь Меенун немало
посулил войску, чтобы оно возвело его на престол, и боялся, что
кто-то посулит еще больше. Как сказано в официальной хронике,
государь Меенун "умел отличать важное от второстепенного".
Понимал: справедливый государь на троне - вот это важно, а
одна-другая разоренная провинция - дело второстепенное.
- И с тех пор в империи нет войска?
- Никакого! Только охранные поселения. Это что! При государе
Иршахчане и тюрем не было, были только покаянные селения.
Даттам помолчал, подправляя уздечку.
- Да, сначала слово, а потом толкование. Знаете, сколько тысяч
жизней сохранил доклад о несовпадении объемов понятий
"преступная взятка" и "добровольный дар признательного
труженика" ? Или, например, в законах Иршахчана Второго сказано:
Государь должен "менять высшие посты каждые три года". И вот век
назад языковеды выяснили, что при Иршахчане Первом фраза значила
"назначать высших чиновников каждые три года". Чувствуете
разницу?
Бредшо подумал и сказал:
- Менять чиновника - надо обязательно на другого, а вот
утверждать - можно того же самого, стало быть, теперь чиновнику
сподручней получать... добровольные выражения признательности.
Даттам осклабился:
- Стало быть, теперь чиновник может думать о своих прямых
обязанностях, а не о том, куда его загонят через три года.
Бредшо удивился такому рассуждению. Странно: Даттам, в конечном
счете, рассуждал не как торговец, а как чиновник: образованный,
радеющий, - но чиновник. И все приводимые им толкования
облегчали жизнь чиновника, а не предпринимателя.
Какой, собственно, статус у этого человека, который в стране,
лишенной частной собственности, вполне официально владеет
миллионным состоянием? Теневого предпринимателя? Или теневого
чиновника? Какую цену требует с Даттама его хозяин, экзарх
Харсома, за возможность тысячекратной наживы?
Какую игру ведет этот человек? В этой поездке он набирает армию.
Армия должна явиться к Весеннему Совету и слушаться приказаний
Даттама. А какие будут приказания?

* * *

Надо сказать, что Белый Эльсил ничего не знал о том, что Марбод
Кукушонок жив, и отдал своих дружинников, Торхерга Бычью кость и
его брата, Даттаму. Те не возражали, потому что Даттам тоже был
удачливый человек. Это они поехали с экономом Шавией к замку, а
утром поспешили обратно к каравану.
Когда они на обратном пути подъезжали к мосту через овраг,
Торхерг вдруг увидел проповедника, убитого в Золотом Улье: тот
стоял серым кулем и показывал под мост. Торхерг глянул и увидел,
что под мостом стоит Марбод Кукушонок, иссиня-черный, Даттам,
весь в крови, и сам Торхерг, и вообще все вокруг полно
мертвецами. Тут конь заржал, встал на дыбы и сбросил Торхерга.
- Ты ничего не видел? - спросил Торхерг брата.
- Нет, - ответил брат.
- Плохо дело, - сказал Торхерг, и рассказал все, как было.
- Это ты двойника перед смертью видел, - сказал брат. - Наверное
это нам за убитого проповедника.
Тогда Торхерг подошел к крестьянам, рубившим неподалеку лес, и
спросил:
- А вы ничего не видели?
Те отвечали:
- Нет, господин. А вы кто же будете?
- Мы, - сказал Торхерг, - были люди Марбода Кукушонка, а теперь
- люди господина Даттама. Сдается мне, однако, - добавил
Торхерг, - что нам нужно спешить обратно.

* * *

А Даттам и Бредшо все ехали и ехали рядом, и Даттам рассказывал
Бредшо о последнем указе экзарха, дозволяющем частные занятия
алхимией. Старрый указ: а вот теперь не спросишь, откуда у
человека золото. Даттам, впрочем, не упомянул, что указ экзарх
выпросил у императора в обмен на голову хорошего знакомца Бредшо
- Арфарры.
- Я гляжу, - сказал Бредшо, - экзарх Харсома очень любит
торговцев, коль скоро даровал храму такие монополии. Надеюсь,
когда он станет государем, его вкусы не изменятся?
Даттам откинулся в седле. Да, господин экзарх очень любил
деньги. Даттам вспомнил его усталый, чуть хрипловатый голос:
"Произрастающее из земли уходит в землю, и богатство страны
остается прежним. Богатство страны возрастает тогда, когда она
больше продает, чем покупает. При древних государях золото и
серебро приходили из-за границы, потому что страна больше
продавала, чем покупала. А теперь золото и серебро уходят за
границу, потому что мы ничего не продаем, а только тратим
настоящие деньги на подкуп князей". Хорошие слова - если не
считать того, что экзарх Харсома всем говорит хорошие слова.
Мыши говорит "беги", а мангусте говорит "лови", и деньги он
любит больше жизни, а власть - больше денег.
- Господин экзарх поощряет торговлю, - ответил Даттам, - потому
что торговля - это государственное преступление. А с
преступлений можно получить доход. Только, разумеется, -
покажите мне государство, которое бы не обирало делового
человека.
- Я бы вас свозил ко мне на родину, - улыбнулся Бредшо.
Даттам рассмеялся.
- Вы очень мало говорите о своей стране, но вы думаете, я не
догадался, на что она похожа?
Бредшо слегка изменился в лице.
- Таких городов много по южному побережью. Кадум - из из их
числа, и все западные земли были такими. Вы считаете всех
чужаков - прирожденными рабами, гордитесь своими народными
собраниями и именуете это народовластием.
Даттам дернул узду и расхохотался, а потом приподнялся в
стременах и закричал на все ущелье:
- Но народ не властвует никогда! Вместо него у вас правят
болтуны или тираны. И залог их власти - ненависть народа к
богачам. Я был в таких городах, как ваш! О! Ваши богачи имеют
право купить землю, развести на ней торговую плантацию и
прогнать крестьянина в город. Но этот крестьянин - еще и
гражданин. Разве городские болтуны оставят его в беде? Разве они
позволят ему продавать свой труд, как он продал свою землю? Нет,
они будут кормить его бесплатным хлебом, который добровольно
отдадите вы же; они будут платить ему за участие в народном
собрании и в суде. И в этом суде он будет судить вас - памятуя,
что размер его дохода зависит от количества конфискованного
имущества. Перед вашим судом опасней быть богатым, чем виновным!
А когда проданных земель и задолжавших граждан станет слишком
много, тогда народ сойдется и постановит произвести передел
земли и отмену долгов, и назовет это демократической революцией.
Ваша чернь знает - чем меньше участников в дележке, тем больший
кусок пирога достанется каждому. Поэтому она никогда не допустит
чужеземца в число граждан. Потому ваши муниципии обречены на
вечное младенчество - или завоевание. Вы враждуете друг с
другом, как здешние сеньоры, и даже хуже, потому что когда вы
захватываете городок - вы не берете с него дань, как с вассала,
а выжигаете дотла, как торгового соперника. И когда Золотой
Государь завоевал западные города - ему даже не было нужды
менять их строй, до того самозабвенно бросились его славить.
Зачем? Он только крупно сэкономил на чиновниках, великодушно
разрешив городским магистратам по-прежнему раздавать свое зерно
нищим, да еще возложив на них ответственность за сбор налогов. -
Тут Даттам рассмеялся и продолжал: - Знаете, как говорится:
белая собака, черная собака - а все равно кусается...
Демократия, королевство, империя... Государство и
предприниматель - это два клинка в одних ножнах.
- Это все, - спросил Бредшо после некоторого молчания. - что вы
имеете против народовластия?
- Нет, не все, - отвечал Даттам. - у вас не только хорошие
болтуны, у вас еще мудрецы замечательные. Учтите - государь
Иршахчан и в самом деле правил две тысячи лет назад. И это
мудрецы изъяснили ему, что все зло мира произошло, когда человек
изобрел слова "твое" и "мое".

* * *

Тут подъехали к широкой расщелине, через которую шел подвесной
мост, и Даттам начал распоряжаться. Мост сильно раскачивался,
под ним, далеко внизу, росли грецкие орехи и тополя, кусты,
текла маленькая речка. А караван к этому времени был большой:
сначала повозки и охранники, потом ламы с грузом, потом
священная желтая повозка Шакуника, потом рабы, тоже с тюками:
товар несет другой товар, потом опять повозки. На священной
повозке развевалось храмовое знамя, золотая цивета, и еще
веер-значок: лама, навьюченная собственной шерстью: тоже товар,
несущий товар.
Даттам дождался, пока желтая священная повозка со знаменем
Шакуника переедет через мост, и снова поскакал вперед. За ним -
Бредшо, молодой племянник графа, Торхег Бычья Кость, и еще трое
дружинников, имена которых здесь не упоминаются. Из-за золотого
перемирия они ехали без оружия. У всех, конечно, были мечи,
потому что свободный человек без меча не ходит. У дружинников и
Даттама были луки, потому что кончились времена предков, и звери
золотого перемирия не соблюдают. Еще было три швырковых топора,
секира и пять дротиков, - а больше никакого оружия не было
совершенно.
Сразу за мостом стоял резной храм. Вокруг храма шла почерневшая
деревянная галерея, а на круглой крыше сидел бог Варайорт, сам
шельмец и покровитель шельмецов. У бога было девять глаз, по
числу сторон света, и он весь перекосился от старости и гнева; в
сотне шагов от храма дюжина мужиков рубила священную кипарисовую
рощу.
Даттам подъехал к рубщикам и недовольно спросил:
- По чьему приказу рубите рощу?
Один из мужиков повернулся и ответил:
- Господин велел.
Даттам с досадой крякнул и поглядел на графского племянника. А
тот засмеялся, потому что считал, что дядя, торгуя с империей,
ведет себя жадно и неблагородно. Кроме того, Варайорт был богом
вейским, местным и простонародным.
Племянник сказал:
- Не имею чести знать дядиных распоряжений по хозяйству. Но
полагаю, что если можно разорять общинные поля, то и священную
рощу - тем более.
Даттам поглядел: рощица уходила в ущелье, росла на неважной
земле, и от вырубки ее все равно было мало проку. А Даттам знал,
что всеми делами заправлял не столько граф,, сколько его жена,
женщина вздорная, и, надо сказать, совсем жадная. Даттам
спросил:
- Господин или госпожа?
Меж тем подошло еще несколько крестьян, и один из них ответил:
- Господин в мире только один, общий для всех. И вот вы мне
скажите: если мы сообща пользуемся вечными вещами, то тем более
должны быть общими вещи преходящие. Как же можно огораживать
землю и резать ее кусочками?
Графский племянник ткнул себя от удивления пальцем в лоб и
сказал:
- Да ты что говоришь?
А Даттам не стал спорить, повернул коня и закричал:
- Назад!
Тут мужики с топорами бросились на всадников, а сверху кинули
конопляную сеть. Сеть, однако, зацепила ветвь дерева: всадники
пригнулись и выскочили, только трое запутались. На узде у Бредшо
повисло двое мужиков, остальные прыгали вокруг с вилами и
топорами. Меч у Бредшо был тот, что подарил Белый Эльсил:
рукоятка увита золоченым шнуром, на шнуре надпись на языке
богов, - и больше никакого волшебства. Бредшо, однако, научился
на турнирах за три недели драться как следует, отбился и
поворотил коня. Коня мужики могли бы без труда зарубить, но
пожалели дорогое животное.
Даттам уже скакал обратно, и наперерез ему - человек в синем
кафтане на коне и с копьем. Человек ударил копьем, Даттам
увернулся, зажал копье под мышкой и дернул коня: всадника
выворотило из седла. Тут, однако, под ногами Даттамова коня
взметнулась сетка: конь перекувырнулся, Даттам полетел через
голову: тут же ему на шею накинули веревку и потащили. Бредшо
догнал его, извернулся и перерубил веревку. Внезапно с дерева на
плечи Бредшо кто-то прыгнул ловко, как щекотунчик, и ударил
топором. Топор был сланцевый и раскололся; легкая кольчуга,
правда, тоже расскочилась, кольца посыпались вниз, и вслед за
кольцами полетел сам Бредшо. На него навалились, оглушили
дубинкой...
А Даттам отбился, поймал крестьянского коня, или кобылу, - бог
его знает, что это было, с веревочным мешком вместо седла, - и
ускакал к деревянному храму, вокруг которого уже составляли
полукругом повозки.

* * *

Бредшо очнулся скоро, связанный.
Рядом с Бредшо сидел Торхерг Бычья кость, из тех, что месяц
назад гонялся вместе с Марбодом Кукушонком за ржаными
корольками. Торхерг был сильным воином, и попался только потому,
что не вынул из ножен меч, не желая осквернить отцовскую сталь
кровью грязных крестьян.
Вечерело. Срубленные кипарисы пахли совсем по-свежему. Бредшо
глядел туда, где Даттам составил повозки вокруг почерневшего
храма. "Сволочь!" - думал Бредшо: было видно, что по приказу
Даттама не столько копали укрепления, сколько разгружали и
сносили обратно за мост добро. Было ясно, что на пленников
Даттаму наплевать: перенесет товар, перерубит мост через
расселину и останется на той стороне.
Рядом с Бредшо человек в вывороченном кафтане, которого Даттам
выбил из седла, кричал на мужика:
- Я же говорил: не бросаться на караван, пропустить повозки,
обрубить мост! Ведь они же в ущелье были бы, как еж в кувшине! А
теперь что?
Собралось много людей, детей и женщин. И женщины, и мужчины были
одеты одинаково, по-местному: капюшон, прорези вместо рукавов,
между ног застежка. Если бы не столько женщин - все походило бы
на народное собрание.
Всего пленников было шесть, крестьяне стали нанизывать их на
одну веревку, так что пленники напоминали связку священных
пирожков, которые раздают в храме Золотого Государя.
Стали было связывать и Торхерга Бычью Кость. Тут кто-то
вгляделся в него и спросил:
- Ага, это ты вместе с Марбодом Кукушонком жег божий храм в
Золотом Улье?
Люди загомонили. Человек в вывороченном кафтане попытался было
вступиться за пленника: набежали, однако, бабы, стали тискать,
вырывать. У женщин ничего не было, кроме веретен, которые они
принесли с собой, чтоб сжечь: этими веретенами они и искололи
дружинника до смерти. Так что мало чего не исполнилось из
пригрезившегося Торхергу.
Человек в синем вывороченном кафтане объявил, что к вечеру
крестьяне будут невидимыми и неуязвимыми, и еще сказал, что у
него есть чудесное оружие. Крестьяне прыгали вокруг лагеря и
кричали, чтобы грешники сдавались, а пленников отвели на
верхушку скалы и подвесили там, как связку сушеных карасей, пока
лагерь не взят.
После этого человек в вывороченном кафтане стал проповедовать
против шерсти овец и лам, и пообещал, что в будущем мире шерсти
не будет, а имущество будет общим.

* * *

А в лагере происходило вот что: люди Даттама отлили какого-то
пойманного мужика водой, поставили на колени и привязали к
черному столбику у деревянной колоннады.
Стали допрашивать мужика, - тот молчал, только воротил глаза от
бесовского храма.
Брат Торхерга Бычьей Кости сказал:
- Надо принести его в жертву храмовому знамени.
Даттам ничего не сказал, только велел молиться и носить кладь
через мост, а сам отслужил молебен, погадал на свежей печени и
объявил, что все в порядке. Кто-то сказал:
- Мы ведь едем в гости к Варайорту. Быть того не может, чтоб он
нам не помог.
Многие, однако, сильно боялись крестьян и того, что они кричали.
Рассказывали о том, что видел Торхерг.
Племянник графа сидел и чертил палочкой на песке. Даттам подошел
к нему и спросил:
- Чем вы недовольны?
Тот ответил:
- Я не знаю, отчего говорят, будто вы умеете воевать. Тот, кто
умеет воевать, переправил бы повозки к часовне и обрубил мост.
Тогда люди, поставленные в безвыходное положение, дрались бы как
надо. Может, вырвались бы. А теперь, когда начнется штурм, они
обязательно отступят, потому что им есть куда отступать, а ночью
крестьяне переберутся через овраг и всех перережут. Я так думаю,
что вы это понимаете: только в вас жадность к имуществу сильнее
разума.
Даттам на это усмехнулся, потом подошел к пленнику и разрезал на
нем веревки со словами:
- Иди. Я не убиваю связанных.
Руки Даттама были все в крови: он не вымыл их после гадания.
Даттам показал пленнику дольки печени и сказал:
- Варайорт обещал мне наутро победу. - Помолчал и добавил: -
Однако, если я не ошибаюсь, ваша вера запрещает вам убивать,
грабить и иным образом чинить насилие и грешить?
Мужик возразил:
- А мы и не грешим. Грешит тот, кто не признает истинного бога,
а не тот, кто вразумляет грешника.
Выждал, пока отойдут затекшие ноги, и, прихрамывая, убрался.
Быстро смеркалось. За повозками загорелись факелы и костры из
порубленных кипарисов. Племянник графа стал считать количество
факелов в руках праведников, сбился по небрежению к точным
наукам со счета и начал ругаться.

* * *

Человека в вывороченном кафтане звали Тодди Красноглазый. Ни
земли, ни хозяев у Тодди никогда не было. До сорока лет он был
свободным человеком из общины бога-шельмеца Варайорта, а потом
был объявлен вне закона за то, что сжег своего обидчика в дому,
с домочадцами и скотом. Никто, впрочем, не отрицал, что он
совершил убийство не раньше, чем вынужден был это сделать, и
многие готовы были дать ему деньги на виру, но он не стал
просить.
После этого Тодди ушел в горы и стал разбойничать.
Шесть лет назад мимо него ехал бродячий проповедник на осле.
Тодди с товарищем выскочили и хотели увести осла, однако руки их
сами собой завязались за спину. Тодди бросил разбойничать и стал
ходить с проповедником. В здешних краях ржаных корольков не так
презирали, многие женщины им верили, а хозяева старались
назначить их управляющими, потому что других таких честных людей
было мало. Тодди сходил в страну Великого Света, и ему там
многое понравилось. Он выучился читать и прочел королевскую
книгу. Других книг он читать не стал, потому что в "Книге о
Белом Кречете", и там все было сказано. Там, например, было
предсказано, что перед временем света должно наступить время
тьмы. Вернувшись три года назад в свои края, он увидел, что одно
предсказание уже сбылось, и время тьмы наступило: судят
неправедно и отбирают землю. Обрадовался: стало быть, и второе
сбудется.
Тодди стал ходить повсюду в вывороченном кафтане и спрашивать:
- Скажите мне, из чего получаются богатства знатных, как не из
нашей нищеты? Сдается мне, что в мире не будет порядка, пока
верх и низ не поменяются местами, и не останется ни бедных, ни
богатых.
Тодди разошелся, впрочем, со многими корольками. Ржаные корольки
всегда считали, что истинным королем будет человек из рода
Ятунов. Тодди говорил, что народ может подать голоса за любого
благочестивого человека.
Ржаные корольки говорили, что умерший король должен воскреснуть,
и вся история мыслилась ими как великое повторение. Тодди же
говорил, что мир не возвращается к старому, но в каждую новую
эпоху приходит новый заместитель предвечного, несет новые законы
и новые истины. Он также считал, что в каждой общине должны быть
два слоя: посвященных полностью и посвященных частично, а в
развитии учения - два времени: время скрываться и время
восставать. В то время, когда надо скрываться, позволительно
утаивать свои взгляды и обманывать любого, включая самих своих
сторонников, в том, что касается сути учения. В то время, когда
надо восставать, все инаковерующие должны принять учение, а в
случае отказа должны быть немедленно убиты вместе с семьями, а
имущество их роздано достойным.

* * *

Бредшо висел на верхушке скалы и тихо сходил с ума: из раны под
ключицей капало куда-то далеко вниз.
Когда стемнело окончательно, крестьяне стали забрасывать повозки
факелами, а потом кинулись из них. Лица они вымазали белой
глиной и от этого считали себя невидимыми. Люди за повозками,
однако, видели их отлично и принимали за покойников - так
страшно они кричали.
Потом они подняли на шесте мех, величиной с голову, расшитый
серебряной нитью, и перебросили его через повозки. Мех зацепился
за стреху, стал крутиться и страшно завыл. Люди Даттама
испугались, и, так как им было куда бежать, побежали к
подвесному мосту; Даттам приказал рубить последние секции
раньше, чем все успели спастись.
Крестьяне увели коней и разломали повозки. Из деревни приехали
возы с сеном, сено сложили вокруг Варайортова храма и подожгли:
после того, что рассказал отпущенный пленник, крестьяне особенно
испугались, что Варайорт поможет осаждавшим, и торопились его
сжечь.
А по ту сторону расщелины сидел племянник графа, Лиддин
Черноногий. Чтобы не казаться испуганным, он взял кусок бобового
сыра, резал его и ел. Было светло: пламя вокруг храма поднялось
высоко, дети кричали, а женщины заголялись и катались по земле.
Женщин было сотни три. Тут Лиддин прищурился и увидел, что
пленников уже отвязали от верхушки скалы и ведут вниз, чтобы
жечь вместе с бесом.
- Из-за вашей трусости и жадности, - сказал рыцарь Даттаму с
досадой, - то же будет и с нами.
Запил кусок сыра водой и задумчиво прибавил:
- Не было такого, чтобы простые крестьяне нападали на господ.
Наверное, это и в самом деле покойники. Право, я уже чувствую
морок, и ноги мои как в огне.
Даттам поглядел на него и заметил:
- Это, сударь, немудрено, так как в темноте вы сели на
муравейник.
Тут Лиддин с воплем вскочил и стал ругаться.
А неподалеку стоял большой котел с кипящей водой, в нем
собирались варить мясо. Даттам пихнул этот котел так, что тот
вылился на пенек с муравейником.
И только он это сделал, как поднялся страшный визг и вой, с неба
слетели демоны, закружились голубые мечи. Зашумело, заухало,
Лиддина швырнуло о камни. Он вскочил: далеко внизу храм
Варайорта разлетался цветным громом, землю под ногами крестьян
дурно пучило, мяло их, как в крупорушке.
А Даттам выхватил меч, прыгнул на поляну и закричал своим людям:

- Это чудо! Сами боги нам помогают!
Тут он отдал приказ: заскрипели веревки, заново сколоченная
секция подвесного моста поехала вниз, и монахи побежали через
овраг рубить остатки крестьян. Даттам побежал первым,
посмотреть, живы ли пленники или их поело вместо с крестьянами.
К рассвету все было кончено. Люди восстали необдуманно и мало
что могли сделать для своей защиты. Вдоль всей дороги от храма
до деревни лежали мертвецы и куски мертвецов. Крестьяне были
одеты так скверно, что никто, вопреки обычаю, не позарился на
платье, и странно было видеть такое множество покойников,
лежащих одетыми.
Пленники были почти все живы. Бредшо обнаружил, что он может
держаться в седле, несмотря на рану.
Бредшо съехал вниз, облазил развалины храма, а потом обломки
желтой священной повозки, за которой Даттам всегда приглядывал
на крутых спусках и ящики из которой снесли в храм, а не за
мост.
Потом он поскакал за Даттамом в деревню. Он сам был бы непрочь
повесить иных здешних крестьян и заранее ужасался тому, что
сделает Даттам. Он догнал Даттама в конце ущелья и спросил, что
же случилось с храмом Варайорта.
Даттам закатил глаза и важно ответил:
- Чудо, сударь! Храм Шакуника - великая чаша, основание коей на
небесах! Немного найдется на небе богов сильней Шакуника и
колдунов лучше меня!
Тогда Бредшо спросил:
- А что, говорят, пять лет назад двадцать тысяч аломов напало на
империю - так налетел вихрь, закружились огненные мечи, скалы
выломились из своих корней и уничтожили святотатцев - это
правда?
- Разумеется, - ответил Даттам. - Еще государь Иршахчан завоевал
империю две тысячи лет назад, оживив железных быков и
самодвижущихся черепах.
"Вы - лжец, - хотелось сказать Бредшо. - Вы - лжец, и вы
зачем-то везли в графский замок целый фургон не пороха даже, а
динамита. И этого динамита империя не то что две тысячи, а и
двести лет назад не знала, иначе бы варвары не завоевали ее.
Боже мой, сколькому же вы научились за двести лет и сколько вы
сможете понять в нашем кораблем! Немудрено, однако, что империя
теперь позволяет торговать оружием".
Ничего этого Бредшо, конечно, не сказал, да и главного в истории
с динамитом, признаться, не понял.

* * *

Когда Даттам прискакал в деревню, из графского замка на скалы
уже выехали вооруженные люди. Вокруг замка все было выжжено.
Даттам принюхался: пахло паленой шерстью; а шерсти был весь
годовой сбор. Еще пахло жареным мясом. Даттам подумал: нищенский
бунт, как нищенская свадьба, и длится меньше суток, и вещей
истребит - годовой запас. Единый бог управился с конфискацией
быстрее, чем единое государство, благо трудился не пером, а
мечом.
Тодди Вывороченный Кафтан заперся с другими на мельнице и
сказал: "Горе мне, ибо я не сумел возвестить истину достаточно
громко". Дрался он, по общем мнению, очень хорошо, и не будь он
колдуном, следовало бы сожалеть о его гибели. Говорили, что
мельничные колеса завертелись от крови. Даттам был зол на то,
что пришлось сжечь над человеком мельницу, плюнул и сказал:
- Какая разница, отчего вертятся, лишь бы вертелись.
Некоторые крестьяне убежали в лес и горы, а остальные сыпали
себе на волосы грязь и ложились на обочину, раскинув руки.
Лиддин Черноногий, племянник графа, сказал:
- Надо сжечь деревню и засеять место это солью.
Чужеземец Бредшо принялся говорить ему громкие слова и под конец
заявил:
- Сначала вам придется иметь дело со мной.
Лиддин очень удивился и сказал:
- Его, наверно, околдовали, пока он висел на скале. Я думаю,
деревню надо сжечь, а с вами, господин Бредшо, я сочту за честь
драться через неделю, когда пройдет ваша рука.
Тут подъехал Даттам от горящей мельницы, весь в грязи и крови,
узнал, в чем дело и сказал Лиддину:
- Я обязан господину Бредшо жизнью. Стало быть, обязан
поддержать его просьбу. - Опустил глаза и прибавил: - Помилуйте!
По всей стране будут петь: Лиддин Черноногий дрался с юродивыми,
чтобы отомстить за убыток, справлял тризну по амбарам.
Лиддин смутился, и больше его имя в этой истории не упоминается.

А граф проехал в окружении своих людей по деревне и объявил, что
не преступит рамок закона. Он был зол и задумчив, потому что
ржаные корольки раньше были хорошими работниками.
По закону, если в местности совершено преступление, а преступник
не пойман, правосудие обязано арестовать местных жителей в
количестве, достаточном для того, чтобы их односельчане сами
разыскали и представили виновника. Люди графа стали вязать
крестьян из уважаемых дворов: те, впрочем, сами протягивали руки
и выходили распоясанные. Суд назначили на вечер.

* * *

К вечеру о бунте стало известно в соседних селеньях, и многие
прискакали на помощь Даттаму, большею частью для того, чтобы
выпросить у него подарки за вассальную службу. Были, однако, и
такие, которые стояли кружком и роптали, что раньше крестьяне не
бунтовали, и не проклятая ли шерсть тому виной?
После этого люди Даттама поехали по полям и вскоре набрели на
отряд из троих рыцарей, охранявших какого-то человека на ослике,
и один из дружинников Марбода Кукушонка сказал, что это тот
самый проповедник, которого они убили в Золотом Улье. И так как
дружинникам показалось подозрительным, что убитый проповденик
воскрес, они решили, что без колдовства тут дело не обошлось и
потащили его в замок.
У стен замка они повстречали Даттама, - тот ехал на лошади. К
уздечке лошади была привязана длинная веревка, а к веревке были
привязаны за шеи десяток бунтовщиков. И как только один из
бунтовщиков увидел человека на ослике, он сказал:
- Этот проповедник - и вправду колдун. Я почему ему поверил? Я
пахал барское поле, работы на два дня. Вдруг стоит, откуда ни
возьмись, этот: "Давай пособлю". Я прилег под куст, - глядь, все
уже вспахано и засеяно...
Тут один из рыцарей, сопровождавших человека на ослике, спешился
и сказал:
- Все те из нас, кто верит в единого бога, знают, что этого
человека зовут Белым Ключником, и он не колдун; а вера наша
запрещает убийства и насилия... И еще я готов свидетельствовать,
что три года Белый Ключник проповедовал в столице, а неделю
назад вернулся сюда, ушел в скит и никого к себе не допускал. А
еще я хочу сказать, что в Золотом Улье Марбод Кукушонок рассек
мечом не его, а его брата. И мертвец, конечно, не ожил:
разрубленное тело, однако, сползлось...
- Снимите его с ослика и привяжите к хвосту моего коня, - сказал
Даттам.
Это не всем понравилось, и люди сказали:
- Он не делал зла.
- Он-то и виноват больше всех, - возразил Даттам, - потому что
прочие только рубят головы, а этот навязывается в советчики
мирозданию. Отдайте мне его. Это он везде говорит, что добро
должно бороться со злом, и из этой веры и произошло давешнее
восстание.
Рыцари зашептались. А в этих местах у многих были управляющие из
ржаных корольков.
Проповедник поглядел на него, а потом сказал:
- Вы, господин Даттам, человек хищный и страшный, но и вы
знаете, что наша вера воспрещает насилие. А когда мы говорим о
борьбе добра и зла, мы имеем в виду борьбу между тем, что
существует, и тем, что не существует, а тайная борьба происходит
только в душе человека, если она у него есть. А вы, господин
Даттам, человек бездушный. И бог ваш, Шакуник, о нем и
говорить-то нельзя, как сорока, любит грязь и золото.
Даттам поднял брови:
- Может, о Шакунике и нельзя говорить, однако он есть то, что
делает возможным речь. Он предшествует миру и творит мир,
предстоит субъекту и объекту, действию и состоянию. Как же может
творец презирать свое творение? Как же золото, или хороший меч,
или красота замковых стен может быть ему чужда?
- Золото, - сказал проповедник, - и вправду ему понятно. Вот
что, однако, чуждо твоему богу: различение добра и зла.
- Славно же различали давеча твои ученики добро и зло!
- Это - ересь! - закричал Белый Ключник.
Даттам захохотал.
- Ах, так! Сначала ты тех, кто не верует в Единого, называешь
хищниками и злыднями, а потом ты хищниками и злыднями готов
назвать всех, кто не верует, в точности как ты, в твоего
без...евого бога.
Невозможно сказать, как именно выразился Даттам о Едином боге, и
на отстуствие какой части тела он указал. А только известно, что
слово, произнесенное Даттамом, Арфарра не велел включать в
составляемый им словарь аломского языка, по причинам приличия.
- Чего ты брешешь, собака, - заорал проповедник, и как ты смеешь
называть Единого!
- Это не я его называю так, а ты, - покачал головой Даттам, -
ведь ты говоришь, что он бесплотен?
- Да.
- Ну, а раз он бесплотен, то и безнос, и безглаз, и х... у него
тоже нет. Экий калека!
Все рыцари вокруг прыснули. Идея бога бесплотного многим из них
была по душе. Но что у бесплотного бога нет, простите, той
штуки, которой делают детей, и что он хуже самого последнего
мальчика-евнуха, они как-то не думали, и когда Даттам сказал им
такую разумную вещь, их любовь к бесплотному богу как-то сникла,
как эта самая штука после соития.
А Даттам, улыбаясь, продолжал:
- Ты мне объясни, однако, как же можно различить добро и зло,
если бог один? - И оглядел всех столпившихся вокруг: а уже много
народу прискакало, прослышав о том, что Даттам сцепился с Белым
Ключником, и не все прискакавшие были на стороне Даттама.
- Говорят, - продолжал Даттам, - боги часто ссорятся. А люди
принимают сторону то одного, то другого бога, и это, в сущности,
и есть свобода воли. В каждой песне поется о выборе: и герой -
это тот, кто сам выбирает бога и судьбу. Ну, а если бог един -
то и свободы воли нет, и добра и зла нет, и все позволено. И в
любом своем зле я, лишенный выбора, справедлив, а бог, карающий
меня, несправедлив, потому что зло я не мог совершить помимо его
воли. И вот вы хотите сделать мир, где нет героев, а есть только
божьи крепостные! Права выбирать у них нету, есть только
обязанность грешить и страдать.
Тут многие рыцари заволновались, потому что Белый Ключник
никогда не говорил им о божьих крепостных, а только о божьих
воинах.
Проповедник сказал тревожно:
- Ты говоришь о противоречиях между свободой и необходимостью.
Но разум бога не знает противоречий, они возникают лишь в разуме
человека.
Даттам прищурился:
- Если в боге не различать свободы и необходимости, как же в нем
различать единство и множественность?
Тут проповедник закусил губу и ответил:
- Я многое бы мог тебе возразить, но зачем? Ибо вижу я, что в
этом споре меня интересует истина, а тебя интересует, как меня
повесить.
- Да, - сказал Даттам, - я тебя повешу! Я тебя повешу за
убийства и грабежи, вызванные твоей проповедью. А за что бы ты
меня повесил? За жадность, за гордыню? Да остался ли рассудок у
тех сеньоров, кто тебя слушает? Король Ятун лазил с колодками в
людские души, рушил стены замков, грабил сокровища и наполнял
ими храмы, и в стране было преступлением - не думать, как
король! А теперь у вас повыдирали зубы, вы и стали
проповедовать: тюря-де здоровей жаркого! - Даже император, -
продолжал Даттам, - преследует проступки против императора,
предоставляя богам преследовать проступки против богов. Предки
аломов не хотели стать рабами императора. А потомки, я гляжу,
хотят стать рабами у бога-побирушки!
Этим Даттам устыдил многих, и все же много тут было тех рыцарей,
которые обрадовались, когда Белый Ключник опять вернулся в
здешние горы, потому что часто бывает, что человек совершит
грех: обманом зарежет родственника, или по нечаянности съест
запретную для него в этот день дичь, и всем хотелось иметь под
рукой Белого Ключника для того, чтобы он истолковал грехи.
- Так-то это так, - сказал один из сеньоров неуверенно, - но
ведь если у нас не будет знакомых на небе, нам будет трудно
замаливать наши грехи, а ни у кого нет стольких знакомых на
небе, как у Белого Ключника, и к тому же он ни гроша не берет за
посредничество между людьми и богами. Это ведь золотой человек,
Даттам - отпусти его.
- Если это золотой человек, - сказал Даттам, - то согласен ли
кто-нибудь из присутствующих дать за его голову столько золота,
сколько она весит?
Рыцари попятились, потому что у одних не было столько золота, а
у других - желания его тратить, и тут Бредшо сказал:
- Я согласен, Даттам, и в Ламассе я отдам вам золото.
Даттам усмехнулся.
- Но вы уже продали мне все ваше золото, Сайлас! Если уж вы
будете платить за этого человека, то, чур, только тем золотом,
которое вы купите у меня, потому что я не намерен упускать
комиссионные.
- Хорошо, - сказал Бредшо.
Но тут уж сеньоры вокруг подняли невероятный гвалт, и один из
дружинников, выступил вперед и сказал:
- Как ты смеешь, Даттам! Бредшо спас тебе жизнь у ручья, обрубив
веревку, на которой ты висел у бунтовщика, и если он хочет
отпустить проповедника, то ты обязан тут же это сделать!
- Легко тебе любить людей за чужой счет, Ганна! Из-за этого
человека у меня сгорело на шесть тысяч ишевиков всякого добра, а
я должен его отпустить!
- Это добро сгорело не от чужих проповедей, а от вашей жадности,
Даттам, - сказал эконом Шавия.
Даттам помолчал и махнул рукой:
- Я дарю вам этого человека, Сайлас.

* * *

По пути в замок Бредшо спешился и пошел рядом с проповедником, и
вышло так, что они отстали от Даттама. Проповедник шел молча и
на Бредшо не смотрел, и Бредшо подумал, что тот человек ценит
свою жизнь куда меньше, чем сам Бредшо ценит золото. Хотя Бредшо
ценил золото не очень-то высоко.
- Зачем ты вмешиваешься, чужеземец? Или тебе будет хуже, оттого
что меня повесят? - вдруг спросил Белый Ключник.
- Так, - сказал Бредшо. - Просто, если я вижу, что Даттам
чего-то делает, мне кажется, что справедливей поступить
наоборот.
Проповедник усмехнулся.
- Зачем ты едешь в империю?
- По делам прибыли.
- Я же вижу, что это неправда, - возразил проповедник.
Бредшо вздрогнул.
- Неужели это так заметно?
- Не бойся, это незаметно Даттаму, потому что ему кажется, что
каждый человек мечтает о барыше, только один добивается того,
что мечтает, а другой продолжает мечтать. Но я-то знаю, что ты
непохож на тех, кто думает о барыше, и тебе будет плохо в
империи. Еще хуже, чем здесь.
Помолчал и спросил:
- Что ты везешь в империю?
- Золото.
Проповедник взглянул удивленно.
- Это же монополия храма. Сколько с тебя взял Даттам за такой
провоз? Треть? Четверть?
- Всего лишь небольшие комиссионные, - сказал Бредшо. - Я продал
ему это золото за серебро из здешних копей, а по прибытии
империю он продаст мне золото обратно.
Проповедник подумал и сказал:
- Он берет с тебя больше тридцати процентов.
Бредшо как в полынью окунуло.
- Что? Как?!
- Курс серебра по отношению к золоту в империи втрое ниже, чем
соответсвующий курс в королестве.
Бредшо даже рот раскрыл.
- Почему?!
- В империи нет серебряных денег.
- Но... но это было не предложение Даттама! Это был совет его
врага... Шавии!
Проповедник пожал плечами. Бредшо понял, что сморозил глупость.
Кто ему сказал, что эти двое враги? Может, они нарочно
разыгрывали вражду, чтобы кинуть Бредшо. А может, и в самом деле
враги во всем, за исключением прибыли храма, - это, братцы, дело
святое.
- Но почему мне никто раньше не сказал?
- Те, кто не были в империи, этого не знают. А те, кто были - те
сообщники Даттама. Они за твоей спиной глаза оборвали со смеха.
- А ты - ты был в империи?
- Да.
- Зачем?
- Я искал страну, где люди стоят ближе к богу, и нашел
заповедник червей и драконов.
Помолчал и прибавил:
- И после этого путешествия меня стали считать колдуном.
- А ты не колдун?
- Я не колдун, - сказал проповедник, - колдуны держат свои
знания в секрете, а все, что явялется тайной, становится рано
или поздно злом. Люди храма пугают королевство и пугают империю,
крестьяне империи бегут в лес, завидев их на дороге, души
чиновников сидят у них в стеклянных кувшинах, и сам экзарх
боится их колдоства.
Бредшо был слишком ошеломлен известием об учиненной с ним
проделке, но все же насторожился.
- Значит, - сказал он, - в империи нет колдоства? Колдовство
известно только монахам храма?
Проповедни поглядел на него удивленно:
- Какое же это колдоство, если оно известно всем?

* * *

Весь день Бредшо чувствовал себя сносно и не обращал внимания на
рану. Но вечером, когда его позвали на пир, благовоний, крови, и
грязи его стало подташнивать, и господская еда завертелась в
глазах.
Хозяин представил Бредшо тем из рыцарей, кто его еще не знал, и
усадил по правую руку Даттама. Даттам поклонился, приветствуя
его, и немедленно принялся ухаживать за своим спасителем.
- Как ваша рана, Сайлас? Вы бледны. Правда, он совсем бледен,
господин граф?
Господин граф подтвердил, что господин Бредшо совсем бледен, и
порекомендовал ему по этому поводу баранину в соусе из шафрана и
лесных орехов.
- Я ничего не хочу, - сказал Бредшо, - а впрочем, дайте мне,
пожалуйста, ломтик дыни.
На столе, на серебряных блюдах, красовались необыкновенной
величины сетчатые дыни из графской теплицы.
Даттам взял чистый золотой ножик и самолично взрезал для Бредшо
дыню, а потом очистил ломтики и разделил из на части. Бредшо не
хотелось ничего есть, но не съесть ломтик, очищенный для него
Даттамом, было бы равносильно тому, чтобы при всех дать Даттаму
по морде, и Бредшо принялся глотать белую, необыкновенно сладкую
плоть плода.
- Это очень плохо, Сайлас, что вы не едите, - прошептал ему
Даттам на ухо. - Сколько раз мне повторять вам, что от трех
вещей здесь отказываться нельзя: от поединка, если тебя на него
вызвали, от девки на ночь и от угощения.
- Где проповедник? - спросил вполголоса Бредшо.
- Какой проповедник?
- Белый ключник. Которого вы хотели повесить.
Даттам поднял брови.
- Я подарил его вам.
- Его нет в моей горнице.
- Помилуйте, неужели вы думаете, он останется лишний миг под
одним кровом со мной или с вами, или с любым, кто не целует его
богу х..., которого у него нет? Здесь в замке половина слуг
живут в рассказанном им сне, - вывели куда-нибудь и даже деньги
на дорогу дали...
Бредшо усмехнулся. Если проповедник сбежал, то по крайней мере
Даттаму не будет на ком выместить свою злость.
- Перед побегом он мне кое-что сказал, Даттам. Цена серебра в
империи втрое ниже, чем здесь. И, насколько я понимаю, слова
контракта о продаже по "существующей средней цене" означают для
меня убыток в несколько сотен тысяч ишевиков.
- Подайте-ка мне вот того каплуна, Бредшо, - сказал Даттам, и,
когда Бредшо в некотором ошеломлении протянул ему блюдо,
философски заметил:
- Ну, ведь рано или поздно вам это кто-нибудь бы да сказал.
И углубился в каплунью ножку.
Бредшо вскочил.
- Господин Сайлас!
Бредшо обернулся. За его спиной стояла хорошенькая девица,
кажется, дочка хозяина замка, и протягивала ему изрядный,
оправленный в серебро рог.
Бредшо принял кубок и поклонился. Этого не стоило делать. Черное
нехорошее облако заволокло глаза, от поклона неожиданно
закружилась голова, заплясала зала; Бредшо выронил кубок и стал
падать, теряя сознание.
Очнулся он тут же на руках у Даттама: тот подхватил его и сам
понес в горницу. Было жарко и душно: дочь графа явилась с мазями
и настойками.
Даттам долго сидел с раненым все время, пока женщины промывали
раздувшуюся рану, держал его руку, пока графская дочка поила
раненого горькой зеленой настойкой. Он ушел лишь тогда, когда
Бредшо закрыл глаза и ровно задышал. Когда все покинули горницу,
Бредшо с трудом сполз с перин, сделал себе укол пентамиоцетрина,
и тут же уснул.

* * *

Когда Бредшо уснул, Даттам спустился в каменный мешок, где
сидели пленники, похожие на кульки с тряпьем. В камере ничего не
было, кроме стола с тушечницей и бумагой, да двух табуретов.
Табуреты были трехногие, как почти всегда все табуреты
королевства, потому что на неровном полу трехногие устойчивее. А
в империи трехногими остались лишь треножники. Из стены торчали
балки фундамента. По полу бегали очень большие крысы, - это
пробудило опять самые неприятные воспоминания. Третьим слева у
столба стоял висел Белый Ключник, - люди Даттама подкараулили
его, когда он высунулся из горницы спящего Бредшо, накинули на
голову мешок и уволокли.
- Я знал, что ты придешь, - сказал проповедник, - ведь мы не
докончили спор о свободе и боге.
- А ты хочешь его докончить? - усмехнулся Даттам.
- Да. Истинная свобода воли, вероятно, - не выбор между богами,
а выбор между мирами. Есть актуальный мир настоящего и есть
бесконечное множество потенциальных миров будущего. И
существование этого бесконечного множества потенциальных миров
требует существования бога, владеющего не кусочком мира, а всей
совокупностью миров и времен. Именно из идеи свободы воли
вытекает идея всемогущества бога.
Даттам устроился поудобней на табурете и спросил:
- Кто тебя сюда послал?
Но пленник молчал, и остальные молчали. Тогда Даттам
распорядился подвесить их к потолочной балке и пытать, пока не
признаются. Сначала толку было мало. Потом, однако, Ключник
рассказал, что, да, в Золотом Улье убили не его, а его брата. Он
узнал об этом, молился и услышал, что бог приведет Марбода
Кукушонка к нему, а уж дальше все зависит от его выбора. Но он,
видимо, выбрал неправильно, потому что Кукушонок как был без
души, вроде Даттама, так и остался. Когда он это понял, им
овладело такое отчаяние, что он решил вернуться в горы, которые
покинул шесть лет назад, и там отшельничать. Шел быстро, и, хотя
ушел из столицы на три дня позже, обогнал караван почти на
неделю.
Писец в углу уронил тушечницу и долго боялся поднять ее из-за
крыс, а Даттам тем временем спросил:
- Значит, Марбод Кукушонок жив? И в ту ночь не лазил на корабль,
а был на вашей сходке?
- Арфарра, наверное, это знает, - сказал писец.
- Помолчи, - заметил Даттам.
Даттаму хотелось, чтобы кто-то из пленников признался в связях с
Арфаррой, или с экономом Шавией, или прямо с людьми Парчового
Старца из империи, - но как он ни старался, ничего у него не
вышло.
Ключник, правда, признался, что хотел встретиться с экономом
Шавией, но поглядел издали, и не стал:
- Слова у него, может, и славные, а душа какая-то поганая.
- Шпион он, - усмехнулся Даттам, - шпион государыни Касии. А про
душу его мне ничего неизвестно.

* * *

Когда Бредшо проснулся, был уже ранний вечер.
Бредшо с трудом встал и выглянул в треугольное окно. Солнце
заливало серединный двор. Десяток дворовых не по-братски
делились остатками утренней трапезы. Две толстых бабы катили из
мшаника пивную бочку. Брехали псы, где-то кудахтали куры и
пофыркивали лошади. На надвратной башне сидела стайка ржаных
корольков. Корольки смотрели на родовой вяз посередине двора, с
золотой цепью вокруг ствола и пестрыми лентами на ветвях и
одобрительно попискивали. С нижней ветки вяза свисали пять
одинаковых серых свертков. Бредшо скрипнул зубами и пошел
разыскивать Даттама.
Торговца нигде не было. Во влажной и душной оранжерее он нашел
Шавию, храмового управляющего. Тот неспешно посыпал песком
исписанный лист, раскланялся и сказал, что Даттам уехал на охоту
с графом.
- А как вы себя чувствуете, господин Бредшо?
- Как я могу себя чувствовать? Даттам подарил мне проповедника,
а сам выкрал его и повесил, нарушив слово.
- В самом деле, - изумился Шавия, - однако он сказал, что вы
отдарили его проповедником в обмен на штуку харайнского шелка и
золотую попону для седла.
У Бредшо потемнело в глазах.
- Что?!
- Все сочли, что это очень выгодный обмен, господин Бредшо, а
бедняжка граф очень огорчился, ибо давно предлагал за попону
любимую наложницу.
Бредшо как был, так и сел на землю оранжереи, закрыв лицо
руками.
- О, боже мой! Какой мерзавец! Зачем он это сделал?
- Господин Даттам хотел повесить человека. Еще не было такого,
чтобы господин Даттам хотел повесить человека и этого не сделал.

Пестрые герберы кивали головами в распаренном воздухе. Живот
старого вейца то поднимался, то опадал, как у ящерки на
солнышке.
- А вы? - отчаянно закричал Бредшо, - это вы мне посоветовали
эту дурацкую сделку с серебром! Впрочем, это не имеет значения
по сравнению с виселицей...
- Ах, господин Бредшо! Даттам пригрозил, что я не вернусь из
этой поездки, е