lexass.spb.ru

Сто полей

Часть вторая

СТРАНА ВЕЛИКОГО СВЕТА

Глава ПЕРВАЯ, где повествуется о том, как контрабандист Клиса
испугался бочки, проехавшей в небесах.

В последний предрассветный час дня Нишак второй половины
четвертого месяца, в час, когда по земле бродят лишь браконьеры,
колдуны и покойники, когда по маслу в серебряной плошке можно
прочесть судьбу дня, белая звезда прорезала небо над посадом
Небесных Кузнецов, и от падения ее тяжело вздохнула земля и
закачались рисовые колосья. Неподалеку, в урочище Козий-Гребень,
общинник из Погребиц, Клиса выпустил мешок с контрабандной солью
и повалился ничком перед бочкой, проехавшей в небесах, как перед
чиновником, помчавшимся по государеву тракту. Лодку у берега
подбросило, мешки с солью посыпались в воду, а Клиса с ужасом
вскочил и бросился их вытаскивать.
Жена его села на землю и тихо запричитала, что в Небесной Управе
наконец увидели, как семья обманывает государство. Клиса был с
ее мнением согласен - но не пропадать же соли.
Третий соумышленник, Хайша из далекого пограничного села, слетел
было с высокой сосны, облюбованной контрабандистами для
наблюдения, но зацепился напоследок за ветку и теперь слезал на
землю.
- Дура ты, - возразил он женщине, - это не по нашу душу, а по
Белых Кузнецов. Прямо в их посад и свалилось. И то, давно пора
разобраться, отчего это у них конопля растет лучше нашей?
Белых Кузнецов в округе не любили. Те крали духов урожая по
соседним деревням и занимались на своих радениях свальным
грехом. Притом после бунта им последовали от экзарха всяческие
поблажки, чтобы не сердились опять. Судьи боялись с ними
связываться, и даже был такой случай: во дворце экзарха,
говорят, оборотень-барсук портил служанок; его поймали в кувшин,
а он как крикнет: "Я - посадский!" Но тут уж барсуку не поверили
и утопили его.
***
Многие в посаде проснулись от страшного грохота.
Старая Линна встала с постели, вышла в сени и увидела во дворе
целую толпу мертвецов. Это ей не очень-то понравилось. Она
нашарила в рундуке секиру с серебряной рукоятью, растолкала
старосту Маршерда, пихнула ему секиру в руки и сказала:
- Там во дворе стоит Бажар и целая свора из тех, за кого мы не
отомстили, и по-моему, они пришли за этой штукой.
Маршерд поглядел в окно: а на окне была кружевная занавеска, и
дальше бумажные обои: кувшинчик - букет, кувшинчик - букет. Ну
что твой гобелен во дворце наместника! Маршерд поглядел на эти
обои и сказал, что никуда до утра не пойдет, потому что ночь -
время ложных духов.
Наутро Маршерд встал, надел синий кафтан, засунул секирку за
шелковый кушак, так, чтобы она напоминала топорик для рубки
дров, и пошел смотреть.
В посаде управы не было, а был большой дом, храм Мереника и
мастерская, где вместе красили ткани. Маршерд с людьми прошел до
западной стены и увидел, что каменные дома стоят, как стояли, а
одна из стен мастерской обрушилась, во дворе разбросало бочки с
индиго, и из них вылился синий раствор.
Надо сказать, что посаду бывших мятежников было двенадцать лет,
а синему духу в растворе - полтораста, его никогда не выливали,
а только добавляли новый. Когда строили посад, те, кто были
ткачами, принесли с прежнего места кусочек матицы для домового и
кувшин старой кислой воды с синим духом.
Потом люди вышли на заливной луг за проломленным забором, не
очень большой луг, в сотню человеческих шагов и половину
государева шага, и сразу увидели, что луг никуда не годится,
потому что во всю его длину лежит огромный стальной куль.
Все опять вернулись к бочкам, и старая Линна сказал:
- Бочки побило в назидание всем тем, кто раньше радел о
справедливости, а теперь радеет о выгоде.
Многие задумались, но тут вперед выступил новый сын Небесного
Кузнеца и сказал, что бочки упали к тому, что Небесный Кузнец
велит людям бросить индиго и пользоваться краской из храма
Шакуника, которая вдвое дешевле. Люди устыдились: потому что сын
Мереника уже дважды видел про эту краску сон, но тогда его не
послушались.
Потом все опять вышли к озеру, стали щупать куль и говорить, что
это скверные времена, когда небесные знамения можно потрогать
руками. Большинство считало, что чиновники тоже захотят
потрогать куль руками; а это не очень-то хорошо, если понаедут
чиновники и начнут все трогать руками.
Тут стали чесать языками и спорить - с неба это или из-под
земли; многим казалось, что это люди из Погребиц достали колдуна
и напустили морок; тут вперед вышел староста Маршерд, снял
кафтан, чтоб не замарать, вынул секиру с серебряной рукоятью и
стал рубить кусты на берегу.
К вечеру прорыли канал и спихнули куль или что там это было в
воду, потому что никому не хотелось иметь дела с чиновниками.
Маршерд вернулся домой поздно вечером; положил секиру обратно в
рундук, крякнул и сказал, что давно там хорошо не трудился.
Старая Линна стукнула перед ним миской с кашей и сказала:
- Сдается мне, что то, что сделано сегодня, принесет нам много
несчастья. Не думаю я, что сегодняшний ваш труд угоден небу.
- Всякий труд угоден небу, - возразил Маршерд, - а призвание
человека в том, чтобы умножать имущество.
Эти слова старой Линне не очень-то пришлись по душе, потому что
когда пророк двенадцать лет назад разъяснял, что всякий труд
угоден небу, он имел в виду труд по прополке ойкумены от плохих
чиновников; и притом Маршерд опустил перед словом "имущество"
слово "общее". Но возражать женщина не стала, не женское это
дело, перечить мужу.
***
На следующий день жители Погребиц собрались на берегу. Огромный
стальной боб подмял под себя рогатины, на которых крестьяне
мочили прошлогоднюю коноплю, и лениво тыкался в рассевшуюся
дамбу, перекрывавшую озерной сток.
Господин Радашойн, местный деревенский чиновник, сразу понял,
что эту штуку сделали и пустили вниз посадские колдуны: потому
что она не походила ни на что небесное и была гладкая, как яйцо,
а это как раз, по учению Белых Кузнецов, обновленный мир должен
быть гладким, как яйцо.
- Правильно рисуют, что боги больше людей, - высказался
деревенский пастух Суун. - Это, наверное, корчага Суюнь.
- Точно, - сказал кто-то, - вывалилась, понимаешь, с небес на
землю, наверное, в небесной кладовой мыши прогрызли дырку.
- В Лосском храме, - возразил господин Радашойн, - у корчаги еще
две ручки и яшмовый узор на горлышке.
- Вот именно, - сказал упорно Суун, - понаедут чиновники и
начнут выяснять, куда мы дели ручки и кто украл яшму.
Господин Радашойн оглянулся и с удовлетворением увидел, что,
беспокоясь о приезде чиновников, Суун высказал мысль, владевшую
всеми крестьянами. А надо сказать, что у господина Радашойна сын
скоро ехал в столицу на экзамены, и по этой причине господин
Радашойн охотно мерял крестьянские поля государственной мерой и,
как говорится, "считал одно за три". Так что господину Радашойну
проверявшие тоже были ни к чему - одни лишние траты.
- Если это небесная корчага, - сказал деревенский староста, -
так пусть и лежит в земле, как положено.
Господин Радашойн распорядился: отвести корчагу в глухую заводь
Козий-Гребень, подрыть берег и засыпать ее землей. Исходя из
опыта строительства общественных дамб, он понимал, что деревня
потеряет на этом неделю - и это в пору сева. Но к вечеру все
было готово.
- Воистину, - вздохнул староста, - правильно сказано в законах
Иршахчана: "Если в общине едина воля крестьянина и чиновника,
жреца и ремесленника - чего не может свершить такая община".
Господин Радашойн кивнул и подумал, что староста Нушанек опустил
конец цитаты: "А чтобы воля была едина, должно быть единым и
имущество".
***
Через неделю в посаде бывших бунтовщиков объявился чиновник
экзарха для особых поручений и вместе с ним - двое тощих, в
зеленых паллиях, монахов-шакуников.
Шакуников в провинции недолюбливали.
Шакуники - отчаянные обманщики, и духи, которые им служат, тоже
обманщики.
Торговцы Храма ходили в страну Мрака, золото храма было намыто
из подземных рек, а души чиновников стояли у них в подземельях в
хрустальных кубышках. Разобьешь кубышку - и нет человека. Кроме
того, монахи сперли из Небесной Управы зеркало Иршахчана и
шпионили в него за каждой травкой на земле и каждой звездой на
небе, что подобает лишь Иршахчану.
В Посаде покупали у храма шерсть из страны Мрака и все время
помнили, как храмовые колдуны обманули восставших Кузнецов и
разжирели с краденого. Монахи интересовались падающими звездами
и небесными знамениями вообще. Староста хмурился:
- Вот в Погребицах, сказывают, двухголовый поросенок родился.
Потому как - грешники. - И прибавил: - А мы тут на мирской
сходке решили: синюю краску теперь покупать у храма.
В Погребицах инспектор экзарха созвал сходку и стал требовать с
крестьян упавшую звезду. Напомнил закон:
"Если в общине кто-то преступил закон и если его выдадут, община
свободна от наказания. Если не выдадут, то наказанию подлежит
вся община",.
Староста Нушанек сжег жертвенный доклад Иршахчану и поклялся:
- Никакой упавшей звезды мы не трогали, а если кто трогал, так
пусть сгорит, как этот доклад.
Чиновник оштрафовал крестьян за недостачу конопли и уехал ни с
чем.
***
Двое монахов ехали домой в храмовой лодке под шелковым навесом.
- Опыт, брат Адуш, опыт, - говорил один. В окрестных деревнях
никто ничего не видел. Я больше доверяю наблюдательности
крестьянина, нежели воображению астролога...
Брат Адуш хмурился и кусал губы при слове "опыт", но в глубине
души был рад. Он сам понимал: ни одно небесное тело не может
упасть на землю по такой траектории - природа покамест не
удосужилась снабжать метеориты веслами, как лодки. Мало ли
глупостей примерещится одинокому монаху, торчащему ночью у
телескопа! Если из-за единичного наблюдения пересматривать закон
тяготения, - вся астрология обрушится непоправимо, как
обрушился, подмытый весенними водами, берег в Козьем-Гребне,
мимо которого едет лодка.
***
В день, когда чиновник экзарха созвал в Погребицах сходку, Шума
собирал в горах лесной лак и вернулся промокший и грязный. Шума
был мирским сиротой. Каждый попрекал его лишним куском хлеба.
Мир пока не давал ему поля, а деревенский староста отказался
послать его в городское училище: чиновник из сироты - как
пасечник из медведя.
Лака набралось мало. Баба, жена лаковара, рассердилась, заглянув
в короб:
- Не для себя работаешь, для мира!
- А вы поменьше лаковых цацек в город возите, - посоветовал
Шума, - всю тлю на семь суней в округе вывели. Тоже мне - для
мира.
Баба замахнулась на него мужниным кочедыком и прогнала без
хлеба.
***
В этот день у деревенского гончара помер сын. А через неделю
гончар позвал сироту Шуму и сказал, что отдаст ему синюю куртку
сына, если тот отвезет на базар горшки. Раньше гончары на базар
не ездили, а сдавали всю продукцию деревнскому чиновнику, а тот
уж оделял крестьян горшками, а гончара - рисом. Но в Погребицах
гончар трудился для общества только с тем, чтобы не выходить на
государственное поле, а остальную посуду возил в столицу
провинции, Анхель, - за два дня можно было оберунться туда и
обратно. Куртка была еще новая, и трех лет не прошло, как сшили.

Распродав посуду, Шума отправился в Верхний Город. Тот кишел в
этот день народом: перед центральной управой вешали
злоумышленника. Шума заприметил лучшие места, откуда можно было
посмотреть не только на преступника, но и на самого экзарха,
обязанного присутствовать при восстановлении справедливости.
Места, однако, с нынешнего года были платные. Поэтому Шума
прошел, будто по делу, во двор маслодельной управы, перемахнул
через стену в саду и попал на площадь даром. По дороге он
заметил в саду в куче мусора лепешку, совсем хорошую лепешку,
только один угол сильно оборванный; подивился городским нравам и
прибрал было лепешку на обед, однако не выдержал и съел сразу.
На площади было жарко. Народу было больше, чем во всей деревне,
а камней больше, чем народу. Люди были недовольны тем, что места
платные.
- А в древности, - сказала, поглядывая на Шуму, барышня с
пестрым бантом казенной певички, - простой народ бывал на суде,
а не только на казни. Это ж насколько справедливей. И как раз
поучиться, как они все выясняют.
Шума пересчитал бумажки в своем кармане и не поддержал
разговора.
В этот миг затрубили раковины, оглушительно закричал народ, -
далеко-далеко напротив Шумы под роскошный балдахин вступал
человек. На человеке была белая нешитая одежда государева
наследника и поверх - шелковый паллий. Тысячи человечков,
вытканных жемчугом и золотом, сливались на подоле паллия у ног
экзарха в сплошной узор, прыгали, смеялись, - а над ними шли
ветви золотого дерева. "Правду говорят, что власть тяжела, -
подумал Шума. - Один паллий, наверно, полпуда весит".
Господин Харсома - экзарх Варнарайна, наследник престола, был
любим народом за справедливость и честность. Толпа восторженно
кричала. Экзарх улыбался в ответ: он улыбался все время, потому
что на лице его была маска из рисовой муки. Шума не отрывал глаз
от серебристой шапки на голове наследника, формой напоминающей
яйцо со срезанным дном.
"Во имя блага и государства!" - сказал чиновник, огласивший
приговор. Толпа подхватила слова.
Когда народ разошелся, Шума подошел к казенному писцу в каменной
розовой будке.
- Я хочу вручить жалобу, - сказал он.
- Основания? - спросил писец, моргнув мутным глазком.
- В нашу деревню приплыла по воде жуткая вещь. Железная. Длина -
сто шагов. Ширина посередине - двадцать шагов. Форма - как
цветок белозубки, или как яичко в подставке, или... - Шума
понизил голос, - как шапка на голове господина экзарха, только
без единого украшения. Крестьяне утаили ее от государства и
похоронили в заводи Козий-Гребень.
- Основания? - повторил писец.
Шума вздохнул и протянул писцу розовую бумажку.
- В одном экземпляре писать - ничего не выйдет, - сообщил писец.

- Почему?
- Одну бумагу подают начальству. Другую - бросают в жертвенник
Иршахчану, чтоб Небесный Государь мог проследить за земными
чиновниками. А то они совсем распояшутся.
Шума вздохнул и протянул еще одну бумажку.
- Пиши в двух, - сказал он. - Мне что. "Во имя блага и
государства".
Писец высунул язык и застрочил по бумаге.
- Яичко на подставке, - хмыкнул он вслед оборвышу и закатал
бумажку в рукав. - Скоро грудные младенцы станут писать доносы.
И откуда только они деньги берут?
Шума ждал среди жалобщиков два часа. Когда паланкин городского
судьи остановился у подножья управы, Шума, толкаясь и крича,
кинул свою бумагу в корзину поднимавшемуся по ступеням
начальнику. Другую бумагу он опустил в жертвенник, и та полетела
вниз, к подземному огню, чтобы потом дымом взойти на небеса.
Чья-то рука легла Шуме на плечо, и он присел в ужасе, словно еж,
попавший в бутыль. Рядом с ним стоял бывший деревенский кузнец,
недавно уехавший в город.
- Дурачок, - сказал кузнец. - Когда подаешь прошение, второй
бумаги не надо. Государь Иршахчан и так видит в зеркало, что
творится на свете. Сжег бы чистый лист, и все. Это писцы норовят
побольше слупить с деревенского парня.
Кузнец повел Шуму в харчевню.
В харчевне не соблюдали ни предписаний, ни обычаев относительно
числа блюд и порядка их следования. Подали и верченую курицу, и
барашка пластами, и луковник, и масляную разварку, и сыры
губчатые, и даже в лепешки напихали требухи, словно праздник.
Одно слово: Нижний Город!
Шума уплетал за обе щеки, а кузнец подкладывал и хвастался
жизнью. Шума и сам видел, что тот живет неплохо: штаны камчатые,
кафтан каразея, на поясе серебряная ложка.
Кузнец хвалился ремеслом иголочника, только Шума ему не верил.
Даже староста говорит: в Нижнем Городе всякий либо нищий, либо
вор. И харчевня - воровская. Всем известно: всякий богатый -
либо вор, либо наследник вора.
Шума навострил уши.
За соседним столом, собрав кучку слушателей, человек в малиновом
кафтане с атласным кушаком рассказывал байку. Байка была
интересная. Байка была о том, как при прошлой еще династии один
горшечник не мог заплатить налога. У него описали козу и обещали
описать даже кур, но тут какой-то прохожий бог подарил
горшечнику семечко тыквы, и из этого семечка выросла тыква,
наполенная золотыми монетами, так что и налог заплатили, и козу
выкупили, и даже купили племяннику место при управе.
Сотрапезники слушали завороженно, а потом один сказал, что все
это брехня и что деньги размножаться не умеют, а наоборот,
только тают: вон, когда он был мальчишкой, курица на рынке
стоила одну розовую, а теперь - целых две.
- Так это ж было при прошлой династии - сказал атласный кушак, -
а при прошлой династии деньги умели размножаться, потому что на
них рисовали лик императора. И еще потому, что они были из
золота, а не из бумаги. Вот. Это бумага сохнет, а золотые деньги
умножаются.
Глаза Шумы округлились.
- Это что же он говорит, - прошептал сирота, наклонившись к
кузнецу, - про погибель-то, про гадость - деньги!
- Цыц, - сказал кузнец. - Говорит то, что велели ему говорить в
управе наместника Рехетты. Господин экзарх выпросил право
чеканить золото, как при прошлой династии.
Нижний Город!
***
Городской судья Анхеля сидел в своем кабинете, опершись руками о
мраморный стол и задумчиво глядя в кольчатую корзинку с
доносами. Господин судья любил вино, женщин, игру в "сто полей"
и хорошую литературу. Доносы были написаны обыкновенно
безграмотно, и вдобавок на скверной серой бумаге. Они были
плохой литературой, и господин судья их не любил. "Беззаконные
времена, - думал судья, брезгливо проводя пальцем по верхнему
листу: - По закону от общности имущества должно родиться
трудолюбие и исчезнуть распри. А нынче наоборот: народ
развращен, и о том, чем владеют сообща - мало заботы и много
распрей".
Третья бумага заставила его нахмуриться. Управитель цеха
горшечников из дальней Шукки не поленился сообщить о
подозрительных речах посещавшего цех чиновника: "А работников
смущал так: "Богатство происходит от труда, а не от указов
начальства. Труд создает разницу между тем, что принадлежит всем
и стало принадлежать одному труженику. Чиновники говорят: "Мы
возьмем у тебя часть труда, а взамен дадим "справедливость" и
"безопасность". Но какая справедливость там, где отбирают труд?
Человек должен принадлежать себе, а не государству. Тогда он
стремится к праведному стяжанию, а богатство страны возрастает.
Если правитель указывает, как сеять рис и делать горшки - то его
указания рано или поздно станут собственностью чиновника.
Поэтому правитель ничего не может сделать больше, как
предоставить народу обмениваться богатствами, добытыми трудом.
Маленькие люди приходят на площадь и там меняют зерно на горшки,
а горшки - на одежду. Никто не станет меняться с другим, если
это невыгодно. При обмене не надобна справедлив

ость чиновника, при обмене достаточно взаимной выгоды".
Судья фыркнул. Вольнодумный чиновник, на которого был писан
донос, был господином Адарсаром, инспектором из столицы. Судья
встречался с ним. Человек был феноменально глуп, как все
болтуны, уверовавшие в свою собственную болтовню, и всем
напоминал: "Когда экзарх Харсома был еще простым подданным, а не
наследником престола, он был лучшим моим учеником в лицее Белого
Бужвы. Он предлагал мне любой пост в Варнарайне, но дело мудреца
- советы, а не распоряжения". Инспектор вот уже месяц во все
совал свой нос, дальше этого носа ничего не видел, бормотал о
благе маленьких людей и был, по-видимому, искренне убежден, что
его послали в Варнарайн оттого, что наконец оценили его мысли, а
не оттого, что он бесплатно предан своему бывшему лучшему
ученику.
Судья перелистал еще пару бумаг и соскучился окончательно. Он
тяжело поднялся, подошел к черному сейфу с серебряной насечкой,
откинул круглую крышку и опростал корзинку с доносами. Потом
поскреб за ухом, поклонился духам-хранителям, вернулся обратно
за стол и справился у охраны, правда ли, что вчера за учиненный
дебош задержан казенный флейтист Вилань? И, получив
утвердительный ответ, распорядился:
- На допрос его. Вместе с флейтой.
***
Копия доноса не долетела до подземного огня: сильный воздушный
ток подхватил ее и понес. Вскоре она лежала на столе второго
помошника судебной управы.
Городской судья был человеком наместника. Второй помошник судьи
был человеком аравана.
Наместник и араван - два высших лица во главе провинции.
Когда-то был араван выборным магистратом, а наместник -
государственным уполномоченным. Но интересы народные и
государственные давно пребывали в высшей гармонии. Оба чиновника
назначались императором и, как гласили законы Иршахчана,
"совместно блюли справедливость".
Император Веспшанка в "Наставлениях Сыну" так разъяснил закон
Иршахчана: "Пусть араван занимается делом наместника, а
наместник занимается делом аравана. Тогда из провинции не
прекращаются доносы, и в столице растет осведомленность. Тогда
нововведения невозможны, и народ пребывает в довольстве. Когда
же доносы прекращаются, араван и наместник подлежат смене: ибо
ничто так не способствует единству государевой власти, как рознь
ее чиновников."
Однако провинция Варнарайн была отдана в экзархат наследнику
престола. Это значило, что араван Баршарг и наместник Рехетта
были преданы экзарху, и доносы друг на друга слали экзарху же и
лишь с дозволения последнего - государю.
Господин второй помошник считал своего непосредственного
начальника человеком некомпетентным и всегда искал случая это
доказать. Что лучше доказывает некомпетентность, чем важный
донос, оставленный без внимания?
Адон был чиновником наблюдательным. "Странно, что в доносе
написано, что упавший с неба предмет был гладкий и железный.
Когда крестьяне видят привидения, эти привидения пестры,
многоруки и безвкусны. Донос развлечет господина аравана, - он,
говорят, суеверен..."
***
В империи было два рода магии: черная и белая. Белой занимались
колдуны и гадальщики в узаконенных местах. Вся прочая магия была
черной.
Араван Баршарг любил черную магию оттого же, отчего любил
роскошь, деньги и войну - это был вызов законам Иршахчана. Кроме
того, он был чрезвычайно рациональным человеком - а рациональней
магии ничего нет.
Араван Баршарг был рыжеволос, голубоглаз и высок, с жилистым,
как кора имбиря, телом. Он был потомок одного из знатных
аломских родов, почти совершенно истребленных при государе
Иршахчане за недостаток почтительности. Сила его была такова,
что он рассекал деревянный болван с одного удара, и однажды, на
спор, убил перед строем солдат пленника - ударом кулака в висок.

Итак, через два дня второй помошник Адон явился к аравану
Баршаргу. Тот был в скверном настроении.
- Сколько вам за это дали? - спросил он о последнем ходатайстве.

Второй помошник был правдивым человеком:
- Три тысячи розовых.
Баршарг бросил бумагу обратно.
- Мало! Такое дело стоит в два раза больше.
За ужином судебный чиновник показал Баршаргу донос о небесном
кувшине.
Араван брезгливо поморщился.
- Каких только чудес не встретишь на бумаге! То о людях с
песьими головами, то о старостах с чистыми руками. Об одном
только чуде не читал, вот уж чудо так чудо: урожай, убранный без
потерь.
Второй помошник Адон отужинал с араваном Баршангом и откланялся.
Господин араван поднялся на башню управы и там долго глядел на
бумаги, разложенные на столе. На бумагах была карта звездного
неба, и звезды были вдесятеро гуще, чем двадцать лет назад,
когда молодой Баршарг кончал столичный лицей. Кто бы мог
подумать, сколько вещей, невидимых просто так, можно увидеть
через стеклянный глаз Шакуника! И кто бы мог подумать, что,
увидев больше звезд, мы не увидели в них ни больше порядка, ни
больше смысла...
Господин араван положил жалобу в сафьяновую папку и спешно
отправился во дворец к экзарху.
***
Араван Баршарг прошел темным ночным садом и ступил на порог
башенки-беседки. Экзарх Харсома чуть кивнул ему, приглашая
сесть. Сам Харсома сидел в глубоком кресле меж узорными
столбиками беседки и слушал бумагу, которую читал его молодой
секретарь Бариша.
Пламя одинокого светильника перед секретарем прыгало вверх и
вниз, и вместе с ним прыгали на столбах золотые лепестки,
унизанные стеклянными каплями. Потолок и углы пропадали в
терпкой благовонной темноте. Секретарь читал письмо столичного
инспектора, старого учителя экзарха. Экзарх подарил инспектору
диковинную черепаху с золоченым панцирем, а тот по скромности
переслал подарок в соседнюю провинцию, другу, а письмо сунул под
панцирь: как ребенок, право! Секретарь поглядывал на экзарха: не
скажет ли чего. Но лицо экзарха оставалось по ту сторону
освещенного пятна. Только видно было, как тонкие, холеные руки
покручивают золотое кружево паллава - свободно свисающего через
плечо конца ткани. Официальной одежде вейских императоров и
членов их рода полагалось быть нешитой.
Правило это вместе с другими припомнил двести лет назад второй
государь династии Амаридов, варваров-аломов, завоевавших
империю. Он принял освященное двухтысячелетней традицией имя
Иршахчана, обновил его законы и запретил аломский язык, одежду и
прическу. Тогда же он усыновил чистокровного вейца, будущего
государя Меенуна. Экзарх Харсома тоже не был родным сыном
государя. Сын троюродной тетки государя Неевика, он был
усыновлен двенадцать лет назад. Прежний наследник, родной сын
государя, был признан душевнобольным и отправлен в монастырь,
где никто, впрочем, ему не препятствовал бездельничать и
развратничать, как прежде.
"В Варнарайне перестали уважать отжившее, - читал секретарь, -
но не научились уважать человека. Города полны нищих и воров, а
управы кишат взяточниками. Государство отбирает у людей зерно,
сосед - землю, а богач - труд. Рынки кишат народом, но торгуют
на них не труженики, а нищие, не своим товаром, а своим трудом.
Маленький человек остался рабом государства и стал рабом богача.
Деньги множатся сторицей, - но не как рис, а как пырей.
Праведное богатство человек бережет и приумножает. Деньги
любимцев экзарха идут на подкуп, на роскошь и разврат. Их дома
на бумаге принадлежат храмам и казне, но их легко узнать -
роскошью они не уступают государевым покоям, и у входа в них -
тысяча ступеней, как в управе, а от описания мерзостей за их
стенами блекнут чернила небесных ведомств.
Каждый шаг экзарха - как смоква: снаружи блестит, а внутри
муравьи, и вот несколько примеров:
Когда он стал экзархом Варнарайна вместо бывшего наследника,
провинция была разорена прежними чиновниками и опустошена
восстанием Небесных Кузнецов. О! Экзарх покарал корыстолюбцев, а
вождя восставших привлек на свою сторону и сделал наместником
провинции. Двор был изумлен его уступчивостью, народ - покорен
его великодушием. И никто не знал, что бывший бунтовщик, а
нынешний наместник провинции - шпион и провокатор. Что экзарх
Харсома осмелился потопить провинцию на два года в крови -
только чтобы доказать от имени народа бездарность бывшего
наследника.
К сему, дабы не быть голословным, прилагаю донесения главы
бунтовщиков будущему экзарху.
Араваном провинции был назначен молодой чиновник Баршарг,
единственный, кто сумел оборонить свой город от восставших. Но
экзарх возвысил Баршарга потому, что знал причину его стойкости:
пока город оборонялся, епарх города сбывал по удесятеренной цене
зерно из государственных закромов.
К сему, дабы не быть голословным, прилагаю отчетные документы
зернохранилищ и протоколы допроса двух сообщников Баршарга,
которые тогда же были сняты экзархом, дабы иметь Баршарга в
своих руках.
Экзарх поручил Баршаргу создать армию. Тот блестяще выполнил
приказание, и год назад его войска разбили напавших на империю
варваров-аломов. Люди, радеющие о благе государства, радовались
этому, хотя и подозревали, что армия экзарху нужна не только
против варваров.
Но что это за армия? Это не армия империи! Это армия варваров,
аломов и ласов, которые подчиняются Баршаргу не потому, что он
чиновник империи, а потому, что он потомок рода Белых Кречетов,
некогда завоевавших наш народ! Более того, чтобы потакать
преступной привязанности роду, экзарх назначил сына Баршарга
помошником отца, вопреки первому из запретов империи,
запрещающих сыну служить подле отца.
Но и это не самое страшное: год назад империя не нуждалась в
защите! Сейхуны явились к нам как друзья. Они просили земель для
военных поселений и сами были готовы защищать Варнарайн. Но
араван Баршарг и его подчиненные разворовали посланный варварам
провиант, и те не выдержали и взбунтовались.
К сему прилагаю, дабы не быть голословным, предшествовавшие
восстанию жалобы варваров на факты продажи детей и жен за зерно.

Сотни лет государство боролось с разнузданностью народа, с
праздниками Ира, со свальным грехом и храмовой проституцией. А
два месяца назад епарх Дукки, господин Стварх, принес в жертву
черной Шевере шестимесячного ребенка, чтобы инспектор из столицы
остался им доволен..."
Экзарх поднялся и мягко, как кошка, стал ходить по беседке,
держась вне освещенного круга. Араван Баршарг поудобней
устроился в кресле. Большая полосатая белка скользнула по полу,
оттопырила хвост и по ветке сканого шелка взобралась на плечо
аравана. Тот поднял руку и принялся гладить зверька.
"...Но продажность чиновников - это еще не все. Храм Шакуника
правит половиной провинции: везде только и разговоров, что о его
колдунах. Кожаные поручительства храма употребляют вместо
государственных денег; кожевенные мастерские храма отравляют
воду, его известковые печи отравляют воздух, его незаконные
заводы разоряют людей.
Я побывал в деревнях, где раньше набивали ткань "шими" и "лух",.
Тысячи лет люди варили сафлоровый клей и окунали ткань в воск. У
каждой семьи был свой узор. Поля отбирались каждые пять лет, а
узоры передавались из поколения в поколение, и ни чиновники, ни
земледельцы не могли разрушить труда маленьких людей. Теперь
ткани из храмовых мастерских разорили ткачей, и храм сделал их
своими рабами: чем продажа труда лучше продажи тела? Храм
нарушает законы ойкумены и торгует с варварами. Если бы он вез
то, что нужно людям! Но его торговцы везут из страны аломов
драгоценные камни и меха, кость и морские раковины. А взамен они
продают варварам оружие. Оружие, которого не имеет войско
страны, потому что в ойкумене нет войска! Ибо господин араван
победил взбунтовавшихся сейхунов не оружием, а храмовым
колдовством: варварам померещилось, что скалы рушатся на них. Но
с древности известно, как непрочны победы колдунов. Гусиные яйца
да буйволиная моча - и наваждение бы исчезло. Двенадцать лет
назад Небесные Кузнецы тоже у

мели колдовать. Рехетта делал воинов из бобов, и лепешки - из
рисовой бумаги, а кончилось все разорением провинции..."
- Хватит! - злобно взвизгнул экзарх, и недовольным движением
перекинул паллав за спину. Вышитый хвост задел духа-хранителя,
мирно таращившегося в углу, тот упал на пол и разлетелся на
тысячу кусков.
- Да, - сказал секретарь, - бог так же хрупок, как человек.
- Ни в коем случае, - поспешно сказал экзарх. - Дело не в том,
что этот дурак пишет, а в том, кто ему дал документы!
- Однако, как он обличает храм, - промолвил Баршарг, - вам не
кажется, ваша светлость, что храм и в самом деле разжирел...
Экзарх обернулся к Баршаргу. Лицо его от бешенства было бледным,
как разлитое молоко, и нем сверкали большие, цвета зеленой яшмы,
глаза.
- А ты молчи, - заорал он, - воровать надо меньше! А не можешь
меньше, так воруй у крестьян, а не у варваров!
Баршарг помолчал. Бывали моменты, когда ему было очень трудно
забывать, что именно он, Баршарг, - потомок тех, кто завоевал
это лежбище трусов, а этот, в нешитых одеждах, перед ним, -
веец, выскочка, даже не сын государя...
- Правда ли, - спросил тихо араван, - что прежнего наследника
вновь призывают ко двору?
Экзарх побледнел.
- Черт бы побрал эту шлюху, - прошептал он.
Баршарг лениво перелистывал приложенные к письму документы.
Баршаргу было не очень-то приятно держать в руках эти документы.
Никому не бывает приятно держать в руках свою смерть.
- Откуда господин инспектор взял эти бумаги? - спросил араван
Баршарг.
- Из моего секретного архива, - коротко сказал экзарх. - Их
хватились неделю назад.
Да-да. Из его секретного архива. Милая привычка экзарха -
держать на своих верных помошников заверенную свидетелями топор
и веревку. Чтобы не тревожиться лишний раз за верность
помошников.
- И кто же их выкрал?
- Выяснением этого вы и займетесь, Баршарг. Посмотрите, у кого
из моих секретарей вдруг завелись деньги, или кого можно было
поймать на шантаже...
- А если тот, кто выкрал документы, сделал это не ради денег? -
проговорил Баршарг, - а ради мести или справедливости? Как я
поймаю его на деньгах?
Секретарь Бариша, надушенный и завитой, как девушка, - об
отношениях между ним и экзархом ходили самые разные слухи, -
коротко усмехнулся. Уж что-то, а Баришу в стремлении к
справедливости заподозрить было нельзя.
- Итак, ваши указания? - проговорил Баршарг еще раз.
- Первое, - сказал экзарх, - выяснить, кто доставил Адарсару
документы. Второе, - проследите, чтобы Адарсар больше никому не
направлял подобных писем. Третье - господин Адарсар не должен
вернуться в столицу.
- В таком случае, - сказал Баршарг, - мне будет легче всего
самому спросить у господина Адарсара, кто предоставил ему
документы.
- Он все-таки мой учитель, - неуверенно пробормотал экзарх,
знавший, как именно Баршарг умеет расспрашивать попавших ему в
руки людей. И неожиданно добавил:
- Ну хорошо, кто-то из секретарей предал меня, но народ-то,
народ! Ведь это народ жаловался! Я знаю, он ходил по селам,
расспрашивал, бабы плакались перед ним в пыли. Почему? Они же
стали жить лучше!
Араван Баршарг поудобнее устроился в кресле.
- Я бы хотел напомнить господину экзарху старинную историю, -
сказал Баршарг. - Это история про то, как маленький человек,
рыбак Хик, принес в подарок Золотому Государю невиданного угря.
Государь обрадовался подарку и спросил, что бы Хик хотел
получить за эту рыбу. "Двадцать плетей" - ответил рыбак. "Но
почему?!" "Когда я шел сюда, начальник дворцовой стражи
потребовал, чтобы я отдал ему половину того, что получу от Вашей
Вечности, и поэтому десять плетей причитается ему".
Маленький человек - продолжал Баршарг, - это человек, который
скорее даст себе десять плетей, чем позволит другому получить
десять золотых. Вот поэтому-то простой народ и жаловался
господину Адарсару... Баршарг рассеянно повертел в руках
сафьяновую папку и закончил несколько некстати: Ваша светлость,
я хотел бы переговорить с вами наедине.
* * *
Металлический кувшин был покрыт черной эмалью с серебряной
насечкой. Из узкого горлышка его била раскаленная газовая струя,
и человек в темном стеклянном колпаке водил ей по гладкой
матовой стали люка. Чуть поодаль, на пригорке, охрана из
варваров-аломов травила байки о привидениях и грелась на
утреннем солнышке. Трое людей, не отрываясь, следили за
действиями человека: экзарх Харсома, араван Баршарг и третий, по
прозванию Лия Тысяча Крючков. Тысяча Крючков жадно дышал, вертел
во все стороны головой и яростно расчесывал струпья на
запястьях: еще три дня назад он сидел в колодках за неизбывное
стремление лазить в чужие сейфы и изготавливать инструменты, не
предусмотренные в государственных перечнях. Среди тысячи его
крючков, однако, не нашлось ни одного, подошедшего к матовому
божьему сейфу.
Сам Лия, исходя из многолетнего опыта, ни за что не стал бы его
потрошить. В земной управе в сейфах держат предписания и доносы,
и в Небесной Управе, верно, что-нибудь похожее: чуму или
наводнение. Зато на газовую горелку он глядел во все глаза:
- Вот это отмычка так отмычка, - и от избытка чувств ухватил
стоящего рядом экзарха за рукав.
Такая фамильярность была извинительна: на экзархе были потертый
малиновый кафтан чиновника третьего ранга: кстати, ничего
необычноно в инспекционной поездке инкогнито для Харсомы не
было. Араван Баршарг стоял в пестром платье командира
варварского отряда. Рыжие волосы и нос с горбинкой делали
сходство и вовсе убедительным. Баршарг был, конечно,
полукровкой, но все-таки потомком варваров-аломов, говорили
даже, что его род некогда сидел королями в соседнем Варнарайне.
Что до местных жителей, то они обходили учебный лагерь варваров
из военных поселений в Козьем-Гребне за семь суней, - эти еще
хуже чиновников.
Газовая струя увяла. Человек снял темный стеклянный колпак, и
под ним открылось молодое простоватое лицо. Парень протер
покрасневшие глаза, откинул со лба мокрую белокурую прядку и
вразвалочку пошел к экзарху. Харсома спросил его, известны ли в
храмовой мастерской такие металлы и сплавы, как тот, что он
только что резал?
Парень ответил равнодушно и устало:
- Я не видал, а господин Кедмераг, может, и знает. Говорят, он
каждую неделю делает новый сплав... Это раньше было - десять
первоэлементов, семь способов и два начала, а теперь их больше,
чем водки на свадьбе... Ведь это он ее и убил, - прибавил парень
таким же ровным голосом.
- Кого? - не понял в первый миг Харсома.
- Жену мою. Господин Кедмераг позвал ее в услужение. Она
спрашивает: "Идти?" А я говорю: "Иди, он же монах", а она возьми
и удавись в его доме... Да вы не горюйте, господин чиновник, -
сказал парень, заметив искреннее страдание на лице Харсомы. -
Меня скоро выпустят. Я господину экзарху жалобу сумел
переправить, а у господина экзарха руки до всего доходят.
"Да, - подумал экзарх, - сумел переправить, это уж точно, и
господин Кедмераг принужден был давать объяснения, - разумеется,
не о своих странных вкусах, а о том, как работает газовый
резак..."
Мощь храма по временам ужасала Харсому. Все остальное - было.
Будущие государи использовали и народные восстания, и
крестьянские секты, и варваров, и маленьких людей, и теории
самовлюбленных болтунов... а пуще всего спасительную жадность,
порочность и лживость человека.
Были и храмы, похожие на меняльные конторы, были храмы, где
рассуждали о сущем и не-сущем. Но дух Знания и дух Прибыли
ненавидели друг друга, и только он, Харсома, на свою беду,
сочетал их браком. Он думал лишь приобрести нового союзника, а
оказался повивальной бабкой при новом боге. Харсоме было
досадно. Государи меняются раз в двадцать лет, династии - раз в
двести, а новые боги рождаются раз в тысячелетие.
Двенадцать лет новый бог с его позволения перекраивал мир, и
огонь в горнах стал в два раза горячее, краски на тканях - в три
раза дешевле. Но монахи остались монахами. Они блюли новые тайны
по-старому, так же, как общинники утаили падение корабля, так
же, как утаивает мзду чиновник. Они хранили монополию на знание,
стремились к монополии торговой и были союзником столь же
опасным, сколь для последнего государя предыдущей династии -
отряды варваров-аломов. Харсома знал о храме неприятно мало
существенного, - напрнимер, храм, получив монополию на чеканку
монеты, стал делать фальшивые старые ишевики с примесью платины
вместо золота.
Дикий вопль потряс воздух: варвары-аломы, под умелым
руководством Лии Тысячи Крючков, наконец сумели распахнуть
надрезанный стальной люк.
***
"ВНИМАНИЕ! ПРОЙДИТЕ ПРОЦЕДУРУ ИДЕНТИФИКАЦИИ ЛИЧНОСТИ! ВНИМАНИЕ!
ПРОЙДИТЕ ПРОЦЕДУРУ ИДЕНТИФИКАЦИИ ЛИЧНОСТИ! ДО ЗАВЕРШЕНИЯ
ПРОЦЕДУРЫ ДОСТУП К УПРАВЛЕНИЮ КОРАБЛЕМ ОСТАЕТСЯ ЗАКРЫТЫМ"
Господин экзарх сидел за центральным пультом управления,
уставясь в зеленые строчки, бегущие по экрану. Он чувствовал
себя, как мелкий чиновник, посланный с обыском к
проворовавшемуся хранителю Большой Печати. Хранитель что-то
повторял. Грозил? Умолял? Сулил взятку? Обещал все рассказать?
Ничего, он скоро выучит язык звездных сановников.
Аромат сосредоточенного спокойствия поднимался из курильницы,
вытесняя потихоньку затхлый металлический запах. Харсома поднял
глаза. Золоченый венчик курильницы был как одинокий цветок на
залитом водой поле. Приборы были гладки, как кость мертвеца: ни
просечки, ни чеканки, ни росписи, ни эмали, - мутноватый белый
металл.
- Великий Вей, - сказал экзарх, - какому же богу поклоняются эти
люди, если он запрещает им разрисовывать утварь для полетов?
Араван Баршарг почтительно возразил:
- Поспешные решения часто несправедливы.
Харсома взглянул на аравана, на рыжеватые кудри и хищный нос
алома-полукровки. "Мерзавцы, - подумал он, - мерзавцы. Что они
сделали с ойкуменой. Страну разорили, книги сожгли. Добро бы
просто завоевали: а то народ упорядочили, как войско, и грабеж
возвели в хозяйственный закон..."
- Это боги несправедливы, - хрипло сказал Харсома. - Почему у
звезд - они, а не мы? Почему мы даже море потеряли?
Араван ничего не ответил, только глядел в зеленоватый омут
экрана, где расплывалось отражение экзарха. "Раб, сын рабов, -
подумал он, - наследник трона Амаридов... и я пресмыкаюсь перед
ним. В Горном Варнарайне каждый сеньор равен королю. Две тысячи
лет рабства. Иршахчан в каждой душе. Побежденные, развратившие
победителей".
Он осторожно положил перед экзархом две глянцевые картинки: вид
города с птичьего полета, каждый город больше столицы.
- Обратите внимание, ваша светлость, - сказал он. - Здесь солнце
- желтое, а здесь - зеленое. Тут растения вроде пальм, тут -
сугробы... а здания такие же. Управа наместника в Анхеле похожа
как две капли воды на управу наместника в Лише, но Нижний Город
в Анхеле не похож на Нижний Город в Лише. Какой силой должно
обладать государство, чтобы под разными звездами одинаково
застроить даже Нижние Города!
Экзарх рассеянно отдал картинку, Баршарг еще раз поглядел на нее
и швырнул на матовый пол; та порхнула, ремесленник Хандуш с полу
на карачках бросился подбирать, залюбовался: Дома на полдороге к
небу, самодвижущиеся черепахи, а столбы-то, столбы! Небось не
через каждый иршахчанов шаг, через каждый человеческий, и глаза
на столбах светятся, и предписания! Как в сказке! Окно в окно,
стреха в стреху!
Лия Тысяча Крючков проворно шарил за пазухой у матовых приборов.
Он привык чувствовать себя как дома в самых необычных местах.
Охранник-варвар, опираясь на меч, настороженно следил, как
умелые руки вора выуживают из цельной стены ящик, а в ящике -
непонятное. В корабле было ужасно мало движимого имущества, но
горка непонятного росла и росла, и храмовый ремесленник Хандуш
увлеченно в ней копался. "Дурак! - подумал Лия. - Он бы лучше к
разговору начальства прислушался! Он бы, может, хоть сообразил,
что варвар-военачальник говорит на отменном вейском и заискивает
перед чиновником в потертом кафтане, а чиновник держит себя не
по званию!"
Плохо, когда рядом маленький чиновник, еще хуже, когда рядом
большой чиновник, но когда рядом большой чиновник, одетый
маленьким, - тогда хуже некуда... Бежать, бежать!
Охранник громко зевнул в кулак. Рука умелого вора скользнула над
кучкой серебристых цацек, рукав на мгновение закрыл ее от
скучающего взора стражника. Лия рассуждал по аналогии: раз есть
чудесные коробочки, должны быть и чудесные дубинки. Лия
взмолился про себя богу Варайорту, богу торговцев и воров,
который в свое время наградил его хорошим даром угадывать
сокровенную суть предмета: из мира духов или людей - все равно.
Ремесленник Хандуш, скрючившись на полу, аккуратно, с толком
расковыривал черную коробочку. Коробочка умела говорить, а когда
он разобрал ее на части, умолкла. Хандуш собрал их по
замеченному - коробочка снова залопотала.
- Ну что, эта магия позабористей шакуниковой?
Ремесленник обернулся к пестро разодетому варварскому командиру
и обозлился:
- Это не магия. Если бы это была магия, то она бы и в
разобранном виде говорила. Понимаете, господин военачальник,
всякий амулет есть целое. Разобрать его нельзя, разбить - можно,
и при этом всякая часть сохранит свойства целого. А здесь что? -
и Хандуш потянул изнутри коробочки серебряный короткий ус -
проволочки усовершенствованного образца.
Араван Баршарг отошел, улыбаясь. Ремесленник был, разумеется,
прав. Он умел думать только руками, а не головой, но думал так,
как его хозяева в храме Шакуника. Ему неважно было "почему?",
ему важно было "как"?
Шакуники забыли одно. Всякая вещь не только существует - но и
что-то значит. И сущность знака - значить не то, что он есть.
Как вещь - этот звездный корабль был путаницей стальных
потрохов, изготовленных людьми более умелыми и, вероятно, более
жестокими, нежели вейцы. Как знамение... Доносчик был прав - это
был венец с головы экзарха, чье падение потрясло землю
Варнарайна.
Факты устроены по-своему, значения их - по-своему. Эти люди
могли думать, что прилетели сами по себе, но в мире ничего не
происходит само по себе: они были посланы, чтоб предуказать и
изменить течение событий в империи. Смысл упавшего венца был,
конечно, один. Не пройдет и трех месяцев, как экзарх сбросит его
со своей головы и возложит на нее императорский венец. О том же
толковали по ночам звезды. Было весело чувствовать, что не
только твои усилия, но и само небо ведут к цели: это придавало
усилиям уверенность.
Араван искоса взглянул на экзарха. Он понимал, о чем тот думает.
О том, что государь нездоров, точнее, будет нездоров очень
скоро. Что государыня Касия, возможно, примирится с потерей
супруга, но не примирится с потерей власти. Что золотом
Варнарайна во дворце куплено все, что продавалось, то есть все,
что стоило покупать. Но сейчас для экзарха корабль со звезд -
такая же неприятность, как для крестьян. Не надо нам ни лишних
чиновников, ни лишних комиссий. Не надо даже изучать его втихую
- шпионы, как укоры совести, являются там, где их меньше всего
ожидаешь.
Араван Баршарг махнул рукой двоим сырым варварам, слишком
глупым, чтобы понять, на что они смотрят, - и все трое исчезли в
глубине залитого неживым светом и выстланным мускулами проводов
прохода, ведущего в глубь корабля.
Экхарх между тем поднялся с кресла и медленно пошел вдоль
круглых стен рубки, и дальше - в коридор, ведущий к каютам.
Повсюды были экраны, и экраны были - как рисовая маска. Там, под
маской, было все: как взлететь в небо, и как устроен мир, и как
устроены боги... Хотя последнее вряд ли. Если бы люди со звезд
знали, как устроены боги, они не прилетели бы в стальном коконе,
- они бы пришли пешком, стряхивая с сапог звездную пыль. Но он
был бессилен это понять. Любой толковый монах-шакуник,
сластолюбивый, толстый, обрюзгший Кедмераг понял бы в корабле
больше него, - будущего государя. Но - ближайшие два месяца
храму Шакуника нельзя было показывать корабль. Храм и так не
спешил расставаться с монополией на знания.
Кстати, почему в корабле нет книг? Запретили? Или умеют хранить
знания другим способом?
В маленькой, не больше тюремной ямы экзарх нашел картинку с
раздетой девкой и кошелек с документами. Полоски, водяные знаки,
печати, рисунок владельца, трехмерный почему-то, как и раздетая
девка... Великий Вей! Под сколькими номерами в скольких казенных
описях значился улыбающийся на рисунке человек! И - деньги.
Денег было очень мало и все они были бумажные. Экзарх скрипнул
зубами. Этого одного достаточно...
"Ваза может разбиться на осколки, но осколок не имеет свойств
вазы. Ойкумена может разделиться на части, но ни одна из этих
частей не будет государством. Государство есть целое и
существует лишь в единственном числе," - вспомнил экзарх слова
из трактата Веспшанки. Баршарг прав: только сильное государство
может построить этот корабль. И теперь пальцы этого государства
дотянулись до Страны Света. И оно, конечно, согласится: вы были
правы, полагая, что государство существует в единственном числе,
но вы ошиблись, принимая себя за это государство... Сильное
государство, которое не терпит узоров на приборных досках. Люди
которого улыбаются на портретах белозубой улыбкой, как улыбается
рисовая маска экзарха на публичных церемониях. Которое строит
одинаковые здания из стекла и стали, а вместо садов между ними
устраивает гигантские каменные каналы. А надписи, надписи,
залившие улицы? Да, это не маленькие люди, которые берегут
праведно нажитый грош и готовы поделиться с чиновником скорее
плетями, нежели золотом, усыпа

ли улицы на картинках крикливыми блестками заклинаний,
рассыпающейся канителью букв. Маленькие люди хоронятся за
глинобитными стенами от чужого ока, - только государство, не
считая, тратится на бессмысленные полотнища и ленты в
собственную славу. Есть, правда, и другой кандидат на роль
хозяина корабля: Храм, подобный храму Шакуника: монополия
знаний, обернувшаяся монополией власти. Такой кандидат
приобретет все права государства и утратит все его обязанности.
Прошло минут пятнадцать - экзарх вернулся в главную каюту. Там
за это время произошли изменения. Один из варваров-стражников,
наскучив забавляться с неотзывчивыми кнопками на главных
пультах, ткнул пальцем в сторону и удачно попал в стереовизор, -
один из экранов засветился и принялся показывать недосмотренный
Ванвейленом боевик.
Экзарх вновь сел за главный пульт и молча стал смотреть на
экран. Прошла минута, другая...
Человек на экране весело стрелял из какой-то огненного сучка,
вероятно, во славу своего государства, - экзарх дернул ртом...
Он сам не терпел публичных казней на потеху толпы: какие,
однако, варвары, - казни бывают хоть не чаще, чем раз в неделю,
а эти, со звезд, убивают на экране вот уже третьего человека за
пять секунд.
Человек пострелял еще пять минут, потом взорвал здание из стекла
и бетона, гладкого, как кожа дельфина, погрузился в летающую
бочку и утек. Экран погас.
Совсем другими глазами смотрел на экран с полу вор, Лия Тысяча
Крючков. Серебристая цацка, выкопанная им в ящике, была младшей
сестренкой той штуки, из которой стрелял человек на экране...
Ах, какие деньги дадут за такую цацку банды в горах... Правда,
могут и убить, но если скажешь, что знаешь место, где таких
цацек как шерсти у бобра...
Тем временем ремесленник Хандуш облюбовал лупоглазый ящик на
разноцветной гибкой пуповине, завертел его и так и этак. Потом
вполголоса спросил о чем-то стражника. Лия навострил уши.
Стражник послушно кивнул и размахнулся мечом. Косой удар
разрубил пуповину надвое, как соломенное чучело. Корабль заорал
низким голосом. Из разрубленной жилы полыхнуло зеленым пламенем.
Охранник вскрикнул, роняя меч. Желтый неживой свет поблек и
расцветился тусклыми красными вспышками. В лицо ударила
невыносимая вонь. По экранам пошла растерянная рябь.
Корабельное гузно расскочилось, из него вылетела длинная
стальная штанга и стала поливать зеленое пламя пеной.
В этот момент и вернулся в зал араван Баршарг.
Араван Баршарг увидел в дальнем красном всполохе, как Лия Тысяча
Крючков мягко, по-кошачьи, подхватывает упавший меч. Араван
подскочил к Лие, мрачно осклабясь, вытянул вора по руке усатой
плеткой и той же плеткой сбил его с ног. Тот, падая, с
готовностью выпустил меч, и в ту же секунду в руке его что-то
блеснуло. Баршарг инстинктивно нырнул вниз, и это спасло ему
жизнь. От сильного хлопка в руках Лии расселся грузный экран в
центре зала, во внутренностях корабля заорало еще отчаянней.
Баршарг покатился с вором по полу, задыхаясь в омерзительной
желтой пене, сгреб за волосы Лию и ударил наотмашь по кадыку.
Тот вспискнул и затих. Баршарг для верности приложил его
макушкой о стальной пол и вскочил на ноги. Вой умолк. Неживой
свет поморгал и зажегся снова. Охранники, топоча, вваливались в
зал через стальные лепестки у входа. Баршарг, отплевываясь от
горькой пены, счищал с мокрого платья длинные пузыристые хлопья.
Весь переполох не занял и минуты. Ремесленник Хандуш лежал
ничком, зажав руками уши. Харсома по-пре

жнему сидел в белом кресле и с бесстрастным выражением лица
разглядывая в экране прямо над своей головой аккуратную круглую
дырку. Потом он неторопливо встал и, наклонившись, поднял с полу
ребристую штуку, из которой стрелял Лия.
Баршарг, ругаясь сквозь зубы, с удовольствием бил плеткой
вора-искусника. Тот обвис в руках стражников, норовя повалиться
в ноги:
- Господин экзарх, пощадите! - завопил он. - Его хоть пощадите,
- продолжал Лия, мотнув головой на оторопевшего ремесленника. -
Я - вор, а он-то и сверчка не трогал. Я ведь вас узнал, я ведь
понял: нас обоих убьют, чтоб не болтали.
Экзарх раздраженно махнул рукой, и охранники поволокли Лию
наружу. Вслед за ним погнали тычками ремесленника.
Лупоглазые экраны снова успокоенно перемигивались. Экзарх
поежился. Кто-то умный и неживой, кричащий от беспорядка и
тушащий огонь, изучал его из глубин корабля. "Как варвары во
дворце, - думал экзарх, - как варвары или повстанцы: нашкодили,
утварь побили и еще какой-то желтой пеной все засрали. Воняет,
как от шакуниковых снадобий..."
Он повертел оружие в руках. Рукоятка неожиданно подалась, на
колени посыпались маленькие стальные коконы. Экзарх пристроил их
обратно и пересчитал. Двадцать штук. Экзарх с хрустом всадил
рукоятку на место и нервно, истерически засмеялся. День назад он
владел единственным войском в империи, войском, достойным этого
названия. Остальное было: военные поселения, охранные поселения,
дворцовая охрана да стражи порядка. Выучка воинов была
безукоризненна. В надлежащей мере они боялись командира, - в
надлежащей мере боготворили его. За стенами храмов Шакуника
хранились гремучие зелья. А что хранится за стенами этого
корабля? Скоро в народе перестанут толковать о колдунах, которые
вырезают солдат из рисовой бумаги и уничтожают противника,
махнув вышитым шарфом. Скоро станут толковать о колдунах,
которые уничтожают противника, нажав на кнопку.
- Что там, - сказал экзарх, кивнув в сторону длинного,
оплетенного мускулами труб коридора, уводящего в грузовые
отсеки.
- Оружие. Три контейнера с такими же штучками, из которой
стрелял Лия, и еще парочка - с боеприпасами к ним. Еще три
контейнера - вот с этим, -
И Баршарг подал экзарху лениво блеснувший в аварийном свете
ракетомет, похожий на огромную снулую белугу.
- А остальное?
Глаза Баршарга нехорошо сверкнули.
- Мой военный опыт подсказывает мне, ваша светлость, что когда
половину склада занимает оружие, другая половина редко занята
мешками с мукой. Остальное - тоже оружие, просто непонятно, как
оно действует.
Экзарх молчал. По правде говоря, ему хотелось плакать, но он
забыл, как это делают.
- Следует ли, - спросил араван, - предоставить государю доклад о
происшедшем?
Харсома поглядел на него удивленно и сказал:
- Государь нездоров, к чему тревожить его пустыми слухами?
Отложим доклад до Государева Дня: я лично объясню отцу, как
обстоят дела.
Араван Баршарг усмехнулся. Что возьмешь с вейца... Да уж, после
Государева Дня император будет здоров, только имя его будет не
Неевик, а Харсома.
"Великий Вей, - подумал экзарх, - неужели он не понимает, что
может быть, все наши планы уже лишены смысла? И что мы похожи на
преступника, который стремится выиграть в "сто полей", а над ним
читают смертный приговор... "

Стальные внутренние лепестки съехались за чиновником в потертом
кафтане и рослым командиром-аломом. Ночной свежий воздух пахнул
в лицо, на озерной ряби лежали, как два скрещенных меча, лунные
дорожки от Галь и Ингаль.
Экзарху было страшно: и доселе в историю вмешивались не вполне
мертвые вещи: Города, Идолы, Дворцы, - но вот эта не вполне
мертвая вещь как герой истории была особенно отвратительна.
У костра варвары раскурочили большую банку из корабля, с
какой-то сладостью с орехами, и съели.
- Я же сказал, - ничего не трогать!
Командир отряда потупился перед Баршаргом. По красивой картинке
на банке люди признали в ней волшебный горшок: сколько ни съешь,
все будет полон. А вот подвела картинка.
Командир пнул банку со злостью и сказал:
- Почему они едят такую радость, а мы - нет?
Экзарх брезгливо усмехнулся.
- Вы видите теперь, - с мрачным убеждением заговорил араван,
глядя на гладкий, без рисунка, кокон. - Это злой бог создал мир.
Они покорились злому богу, и он отдал им звезды.
Экзарх кивнул. Араван был из тех, кто любит искать оправдания
собственной жестокости в божьем промысле. Впрочем, люди всегда
норовят различить в небе то же, что донимает их на земле.
- Да, - сказал араван, - а что вор этот, который вопил, что его
убьют?
- Как что? - разозлился экзарх. - Сказано же в законах
Иршахчана: "Простой человек всегда прав".
***
Через неделю экзарх сидел за налоговыми документами, когда в
роскошный его кабинет вошел секретарь Бариша. Секретарь
вполголоса доложил, что учитель экзарха, господин Адарсар,
посланный в Харайн с инспекцией, трагически погиб, попавшись в
лапы разбойникам Прозрачного Леса. Эти гнусные люди прислали ему
письмо от имени вдовы некоего угольщика, жаловавшейся на
притеснения. Инспектор отправился тайком расследовать жалобу и
попался в засаду.
Экзарх дернул углом рта и спросил:
- Надеюсь, он не долго страдал?
Глаза Бариши, недолюбливавшего аравана Баршарга, прямо-таки
распустились от радости.
- Напротив, - сказал Бариша, - на теле почтенного ученого -
следы жесточайших пыток. Разбойники, наверное, думали, что
инспектор везет с собой много взяток и пытались узнать, где
хранятся деньги.
"Сволочь", - подумал экзарх о Баршарге, и ровным голосом сказал:

- Смерть моего учителя не останется безнаказанной, и произошла
она только оттого, что столица запрещает мне держать внутренние
войска! Надо увеличить отряды по борьбе с разбойниками и
истребить всю эту нечисть. Я хочу немедленно видеть аравана
Баршарга.
В тот же день случилась еще одна смерть, вызвавшая куда меньше
пересудов: пятый секретарь архивной управы, которого Харсома
месяца два назад взял от наместника за чрезвычайную
осведомленность в делах сект и взяток, помер при обстоятельствах
несколько скандальных: а именно, покончил с собой в публичном
доме через пять минут после того, как босоногий мальчишка принес
ему какую-то записку.
А еще через пять минут в дом ворвались страшные "парчовые
куртки", тайная стража, подведомственная аравану Баршаргу, и
десятник парчовых курток долго бранился над покойником.
Господин экзарх выразил свое соболезнование жене и пятерым
законным сожительницам покойника, и по городу пополз слух, что
секретарь отравился, испугавшись возмездия за хищения.
* * *
Араван Баршарг явился в кабинет Харсомы лишь вечером.
- Я вижу, вы не теряли времени зря, - сказал Харсома, - но я бы
предпочел, чтобы этого негодяя cекретаря взяли живым.
- Я тоже, - сказал Баршарг, - я уверен, что за его спиной стоял
сам наместник.
Харсома нахмурился. Между наместником провинции, бывшим
повстанцем, и ее араваном, лучше всех против повстанцев
сражавшимся, царила весьма понятная неприязнь, которую Харсома
всячески приветствовал. Чем больше вражды между чиновниками -
тем осведомленней правитель. Но сегодня Харсома был недоволен.
- Не говорите глупостей, Баршарг! Половина документов
компрометирует наместника, а не вас! Государыня Касия просто
хорошо заплатила секретарю!
Поджал губы и спросил:
- Что с кораблем?
- Мы вынесли все контейнеры, - сказал Баршарг, - засыпали ход к
кораблю и разбили чуть в стороне летний лагерь. Сами контейнеры
я оформил как мешки с хлопком и шерстью, присланные из Иниссы в
счет возврата провинциального долга, и разместил в Далахском
складе.
- Почему не в разных местах?
- У меня есть много глупых чиновников и много чиновников,
преданных мне. Но только смотритель Далаха глуп и предан
одновременно.
- Оно опасно?
- Да. Двое моих инженеров взорвались, пытаясь разобраться в
устройстве чужеземных мин. Если взорвется весь склад, грохот
будет слышен даже на той стороне ойкумены.
- Немедленно прекратите возиться с оружием, - сказал экзарх. -
Если об этом пронюхают шакуники, или в столице...
Баршарг промолчал. По правде говоря, на минах подорвались уже не
двое, а трое инженеров. Сам же Баршарг уцелел чудом, - он вышел
на минуту из лаборатории справить нужду, и взрывная волна
швырнула его на землю с расстегнутой ширинкой.
- Людей так и не отыскали? - спросил экзарх.
Баршарг нахмурился. По правде говоря, он сразу подумал, что у
приборов корабля они ничего не выпытают, а вот у команды... Вот
уже неделю, с тех пор, как нашли страшную находку, парчовые
куртки аравана Баршарга шарили по всей провинции. А теперь
убийство Адарсара предоставило великолепный повод для сыскной
операции. Задерживали всех: контрабандистов, воров, убийц,
бродяг, неприкаянных варваров. Тюрьмы были переполнены
заключенными, прихожие - доносчиками. Экипажу упавшего корабля
было бы почти невозможно пробраться через этот бредень. Живой
варвар - это вам не неприятности, это живые премиальные. Баршарг
уже пришел к определенным выводам.
- Я полагаю, - сказал араван, - что продолжать эти поиски -
только чинить в государстве лишний переполох. Каждый чиновник
норовит записать в контрабандисты всех, кто ни проходит мимо,
чтобы содрать с этих людей взятку.
- А люди со звезд?
- Я убежден - их нет в ойкумене. Когда корабль падал, от него
отделилась звезда поменьше. Она должна была упасть
далеко-далеко, за страной аломов. На больших морских кораблях
всегда есть шлюпки поменьше. Возможно, эти люди сели в шлюпку и
попытались спастись.
- Почему?
- Они везли оружие, - сказал Баршарг, - и если с их кораблем
случилась беда, они побоялись, что все взорвется, как взрывается
порох для праздничных ракет, если подпустишь к нему огонь.
- Что ты предлагаешь делать?
- Проверять, для начала, всех тех, кто пересекает границу между
страной аломов и Варнарайном.
Экзарх помолчал.
- Проверять - означает брать взятки. Ты думаешь, что
предлагаешь? Это будет указ, равносильный запрету на внешнюю
торговлю! Даттам первый закричит, что я хочу восстановить
монополию государства!
- Добейтесь такого указа от государя и выставьте его как происки
государыни Касии, - пожал плечами Баршарг.
***
Прошло три недели, и господин экзарх получил из столицы
официальное приглашение участвовать вместе с государем и народом
в летней прополке риса.
За день до отъезда экзарха араван Баршарг явился во дворец с
письмами от столичных шпионов. Господин экзарх вставал с
рассветом, стало быть, дворец вставал до рассвета, а Баршарг и
вовсе не спал всю ночь.
- Никаких известий о людях со звезд? - спросил экзарх.
- Никаких, - вздохнул Баршарг. - Я вчера получил письма из
Верхнего Варнарайна. Господин Даттам хочет торговать с Западными
Землями.
- Западными Землями? Теми, что оставил Аттах? Но ведь там одни
дикари...
- По мнению Даттама, торговать с дикарями как раз выгодно: за
один железный наконечник они дают десять жемчужин.
Экзарх замолчал и глянул на стену. На стене висела карта мира,
утреннее солнце прыгало в шелковых реках и долинах. Карта была
шита, как положено, в ортографической проекции, центром проекции
была столица империи. Искажения нарастали по мере приближения к
окраинам, и Варнарайн выглядел вовсе не так, как в
действительности. Картам полагалось кончаться границами
ойкумены, но эта была вышита по личному распоряжению экзарха. За
Варнарайном шла тонкая полоска сканого золота - горы, дальше -
море, и за морем - Западные Земли, оставленные по распоряжению
императора Аттаха еще полтысячелетия назад.
Полоска сканого золота, отделявшая провинцию от моря, тоже была
когда-то частью ойкумены, и даже сейчас официально именовалась
Горным Варнарайном.
Именно оттуда спустились триста лет назад в империю основатели
нынешней династии и предки Иршахчана. Но аломская знать Горного
Варнарайна не согласилась с великим исправлением государства,
предпринятым Иршахчаном, и, что гораздо важнее, сумела с оружием
в руках отстоять право на несогласие. Для этого, правда,
пришлось превратить войну из способа самозащиты в способ
существования.
Империя давно оставила их в покое, но сеньоры аломов все
истребляли друг друга, видя в войне единственную прибыль,
дозволенную благородному, утратив культуру и государственность,
города и ремесла.
Баршаргу было известно, как экзарх бредил морем: не то что
Горный Варнарайн, но и дикие западные земли мечтал он вышить на
своем подоле...
- Если Даттам просится за море, значит, Арфарра сдержал
обещание, - проговорил Баршарг, - значит, он заставит варваров
присоединиться к империи.
- А ты сомневался? - засмеялся экзарх.
И вдруг взял Баршарга за подобородок.
- Сомневался - или не хотел? Признайся, рыжий алом, тебе горько,
что твои родичи признают над собой мою власть! И ты никогда не
простишь Арфарру!
После ухода Баршарга экзарх долго стоял у карты, горевшей на
утреннем солнце. Все! Императрица Касия устала ждать, он тоже.
Ему уже тридцать семь. Его главная жена умерла, не дождавшись
трона. Его сыну уже семь лет - на год больше, чем сыну Касии.
Империя - да возродится!
***
Накануне отъезда экзарх неожиданно посетил желтый Иров
монастырь: чиновники обычно избегали желтых монахов за
бескорыстие и юродство. И точно: монахи взяли из подарков лишь
то, что можно бесполезно скормить нищим. Экзарх попросил
отслужить молебен за мертвецов прошлого и будущего.
После молебна тощий молодой желтый монах справился о заветных
помыслах наследника.
- Процветание народа, спокойствие государства, - отвечал
Харсома.
Монах глядел на него огромными синими глазами, чуть склонив
голову, как ребенок на диковинного паука. Харсома сощурился,
неприятно улыбнувшись.
- Власть, - сказал экзарх.
Монах глядел все так же исподлобья.
- Удивительно, - сказал он, - но я не вижу, какой из ответов -
ложь.
***
Через неделю после отъезда экзарха в город пришли письма из
страны аломов. Храмовый торговец Даттам и бывший королевский
советник Арфарра извещали о скором приезде в Варнарайн. Были
письма и от варваров. Варвары называли Харсому своим королем и
просили его защитить их от короля Алома.
Расшифровывал письма молодой, преданный экзарху секретарь
Бариша. Вместе с письмами пришел и трогательный подарок -
длинный и легкий, как паутинка, шарф, вышитый в прилеп пряденым
серебром. Шарф сплел маленький Неревен, послушник господина
Арфарры, сплел так, как их плели тысячу лет в его родной деревне
Песчаные Мхи. Песчаные шарфы ценились очень высоко, и не только
из-за качества работы, - из-за тождественности узоров и древних
оберегов. Когда пятьсот лет назад Аттах восстанавливал буквенное
письмо и запрещал словесный рисунок, в деревне рассудили, что
шитье буквами нарушит суть оберега, и продолжали вышивать
словами-картинками: те утратили гражданский смысл, но не тайную
силу.
Бариша, тоже родом из Песчаных Мхов, подвесил шарф перед собой и
стал пересчитывать паучки и отвивные петли. Бариша помнил
наизусть все цифры в центральных годовых сводках, и взглянув на
отчет, ловил, если надобно, чиновника на жульнической
арифметике. Тройное тайнословие: шелковой сканью, новейшими
шифрами и запретной грамотой - даже доставило ему удовольствие.
Маленький послушник Неревен, скучая и кашляя в темных покоях
королевского замка, подробно докладывал о поведении и окружении
Арфарры.
"Я не знаю, что он хочет, - писал Неревен, - потому что он сам
этого не знает. Говорил вчера городской головке: "Запретим на
Весеннем Совете всякую войну и сделаем государство всемогущим!"
Его спросили: а что, мол, такое, всемогущее государство. Он и
говорит: "В законах Иршахчана сказано, что во всемогущем
государстве нет ни бедных, склонных к бунтам, ни богатых,
склонных к независимости. А я говорю, что во всемогущем
государстве бедняк не опасается за свою жизнь, богатый - за свое
имущество".
Но больше всего писал Неревен о семи купцах из Западной Земли,
явившихся по весне в Ламассу. "Понятливы, но дики. Никаких
ремесленных изделий с собой не привезли, только золото, камни и
слоновую кость, и китовый ус, и меха. Камни обработаны не лучше,
чем в империи пятьсот лет назад, у мехов выделка грубая, как
аломская. О брошенных городах империи говорят, как о городах
богов, хотят потому в ойкумену и даже амулеты носят такие, как
пятьсот лет назад - в западных городах. Господин Даттам берет их
с собой в ойкумену, хочет торговать с западом, Арфарра ему не
препятствует и считает их лазутчиками".
Секретарь Бариша ничего не знал об упавшем корабле. Он, однако,
был поражен тем, сколько написал мальчик о чужеземцах: у
мальчишки был вообще отменный нюх на истинное.
Бариша обдумал сообщение послушника. Так вот отчего господин
Даттам вздумал просить монополию на заморскую торговлю!
Монополию экзарх уже предоставил: однако, услышав это сообщение,
пожалуй, может и рассердиться...
Бариша воспользовался тем, что настоятель храма Шакуника был в
городе и поговорил с ним о торговцах. Настоятель храма очень
ценил в Барише его преданность экзарху и его тонкий вкус.
Никаких денег! Настоятель подарил Барише картину с клеймом
гениального мастера прошлого столетия и старинную математическую
рукопись седьмого века. Бариша согласился, что ничего плохого,
конечно, не будет, если обождать с сообщением о чужеземцах до
приезда Даттама: пусть хитрый торговец сам оправдывается перед
экзархом.
Вечером Бариша ужинал у наместника Рехетты в павильоне на берегу
пруда, именовавшегося Малым Океаном. Великий Океан находился в
государевом дворце в столице. Бариша пил одну чашку за другой и
думал, что пятьсот лет назад племена по ту сторону земли меняли
изумруды на дутое стекло, - а теперь вот шлифуют изумруды сами.
Поклонялись людям из морских саней - а теперь вот приплыли на
восток сами.
"А ведь это - как знамение, - подумал Бариша. - Как говорит
Арфарра: в истинном государстве вещи соответствуют именам:
ойкумена - должно значить весь мир... Миру снова тесно в своих
границах, как набухшему зерну. Было же пророчество о вестниках
нового солнца, приходящих с запада. Не все же пророки, в конце
концов, лжецы и провокаторы," - думал Бариша, и глядел на
огромного, рыхлого наместника. Тот тихонько урчал, давил пухлыми
пальцами рябьи косточки и кидал их, по своему обыкновению,
диковинным шестиглазым рыбам в Малом Океане - единственным живым
существам, о которых бывший Небесный Кузнец, судя по донесениям,
готов был заботиться день и ночь... "Как, однако, задержалось
донесение, - думал секретарь, почему-то с тайной досадой, -
давно пора и третьему быть..."

Глава ВТОРАЯ, где рассказывается о событиях, произошедших на
самой границе ойкумены, где даже время течет по-другому, нежели
в центре, и один день службы считается за три.

Прошло две недели: наступил первый пень Шуюн. Два события
произошло в этот день: экзарх Варнарайна, наследник престола,
вступил в центр мира, в Небесный Город: бродили по улицам
самодвижущиеся черепахи, спустились с неба боги, подобные мудрым
словам указов.
В этот же день караван храмового торговца Даттама пересек реку о
четырех течениях, принес положенные жертвы и остановился у узлов
и линий девятой заставы. И было это на самой границе ойкумены,
где горы стоят на полпути к небу, где летом бывают метели и где
даже время течет по-другому, и один день службы засчитывается за
три.
Люди из каравана и охрана заставы сварили в котле быка,
накормили богов запахом, а мясо съели сами. Люди из каравана
рассказали людям с заставы о том, что случилось на Весеннем
Совете: и как король сначала объявил войну экзарху Харсоме, а
через день признал себя его вассалом, и как заросла в храме
трещина, прошедшая через сердце Золотого Государя, и как гнев
Золотого Государя уничтожил город Ламассу, вознамерившийся
противиться стране Великого Света, и как советник Арфарра и
советник Клайд Ванвейлен убили Марбода Кукушонка, и многое
другое, столь же поучительное.
- Так что же? - сказал один из стражников. - Мы уже и не
застава? Была гора на краю мира, стала Государева Гора в центре
провинции?
Господин Гайсин, начальник заставы, встретил караван в великом
смущении.
***
Три года назад господин Гайсин надзирал за гончарным
производством. Как-то раз секретарь Бариша принес экзарху его
отчет и расставил везде красные галочки.
- Этот человек жаден и очень неумен, - сказал экзарх. Бариша
возразил:
- Все берут. Его накажешь - другие встревожатся.
Экзарх сказал:
- Это неважно, откуда человек берет деньги. Важно, что он с ними
делает потом. Надо поставить Гайсина на место, где его пороки
способствовали бы не только его личному обогащению, но и
всеобщему благу.
Но, конечно, Бариша был прав насчет того, что у экзарха не было
привычки пугать людей, потому что чиновник с перепугу, что его
когда хотят, тогда и посадят, начинает вытворять вовсе
неизвестно что.
И вот, спустя неделю после этого разговора, зашел господин
Гайсин в сад при малой городской управе, и видит: к коньку
малого храма привязана маслобойка, у маслобойки сидит
молоденькая служанка и качает маслобойку, как колыбельку.
Господин Гайсин понял, что дурочка только что из деревни, потому
что кто же в таком месте сбивает масло? А вокруг, как положено,
спеют персики и сливы, виноград уже наливается бирюзой и яшмой,
нежный пруд с уточками и селезнями, мостики с бронзовыми
перилами перекинуты подобно радуге. Вечереет, и дневная жара
спала, и воздух напоен ночными ароматами.
- Ах, - говорит Гайсин, - какой прекрасный сад! Хотел бы я быть
белкой, чтобы порезвиться в его ветвях!
А новая служанка ничего не говорит, только качает колыбельку.
- Ах, - говорит господин Гайсин, - как прекрасно это озеро,
поистине подобное небесному озеру! Хотел бы я быть удочкой,
чтобы ловить рыбу в этом озере!
А новая служанка ничего не говорит, только качает маслобойку и
краснеет.
- Ах, - говорит господин Гайсин, - как прозрачен этот ручеек! Я
хотел бы быть мостиком, чтобы изогнуться над ним.
Тут новая служанка, не переставая качать колыбельки, говорит:
- Ах, сударь начальник, не подобает заниматься такими делами в
таком месте.
- Гм, - говорит господин Гайсин, - однако это ты права! - И даже
поразился такой тонкости в суждениях.
- У меня, - говорит девица, - есть домик в Нижнем Городе, а
садик при нем - не мой. И если бы этот садик был мой, я охотно
пустила бы вас им полюбоваться.
В общем, уговорились они, что вечером господин Гайсин осмотрит
садик в Нижнем Городе.
Садик ему понравился, он в садике нагулялся вдоволь, и рыбы в
озере наловил столько, что удочка его совсем устала, и повадился
он в садик каждую ночь.
И вот через месяц, на рассвете уже, слышит - в дверь стучат.
- Беда, - шепчет женщина, - ведь это мой благоверный отыскал
меня в городе.
Оглянулась: в комнате ширма, циновки, два ларя: большой и
маленький.
- Лезь, - говорит - в большой ларь.
Гайсин полез, ни жив, ни мертв, глядит в щелочку: вперся
деревенский мужик, ноги как пень, нечесаный, с солеными пятнами
на рубахе, глядит на стенку, а на стенке - зеркальце, подарок
Гайсина.
- Ах ты, - говорит, - сука, спуталась, в город утекла!
Тут они стали ругаться страшно, вся улица сбежалась.
- Ладно, - говорит эта деревенщина, - ты мне, порченая, не нужна
- пошли к судье на развод и добро делить.
А какое добро? Чугун, да медная ложка, да два резных ларя. Мужик
все это подцепил, на телегу - и в суд. Гайсин лежит в ларе ни
жив, ни мертв, нагишом, и молится, чтобы ларь на людях не
открывали. "Хорошо, - думает, у нас не варварские обычаи, не
публичный суд".
Вот их развели. Мужик вцепился в большой ларь и кричит:
- По справедливости большой ларь мой, а ты бери малый.
А женщина полезла ему в глаза, визжит:
- По справедливости большой ларь мой, а ты бери малый!
А Гайсин лежит в ларе ни жив, ни мертв, потому что он узнал
судью по голосу, и думает: "Лучше бы у нас были варварские
обычаи, чем попасться господину Арфарре". Потому что Гайсин
знал, что Арфарра плотской мерзости в чиновниках не терпел.
Тут судья рассмеялся, подозвал стражника и говорит:
- Если по справедливости, - так руби оба ларя пополам, и дай им
поровну.
Тут уж господин Гайсин не выдержал, выскочил из ларя, нагишом.
- Смилуйтесь, - кричит, - больше не буду! Готов хоть в село
ехать, - однако не докладывайте экзарху, а пуще - жене!
Арфарра так разгневался, что кровь пошла со лба. Прогнал
мужиков, велел принести Гайсину одежду и сказал:
- Вы, я вижу, такой человек, который и в деревне порожний сад
найдет. Пишите: сознавая ничтожность, прошу назначить
начальником девятой заставы... И если, - добавил Арфарра, -
замечу какое упущение по службе...
***
И вот третий год господин Гайсин жил на пограничной заставе и,
действительно, за эти три года набеги на границу прекратились
совершенно.
В чем тут было дело?
В том, что господин Гайсин был неумен и корыстолюбив.
Границу защищали горы, искусственные валы и сторожевые вышки:
"линии и узлы". Смысл "узлов и линий" был, конечно, вовсе не в
том, чтобы препятствовать вторжению войска. Варвары - это было
не войско, а просто разбойники из-за границы. Налетит
десяток-другой, награбит и поскорее спешит с награбленным
обратно. Вот тут-то и приходили на помощь "узлы и линии". С
"узлов" извещали о нападении, а пока варвары, нагруженные
поклажей, копошились у валов, спешили люди из военных поселений,
отбирали награбленное и брали заграничных разбойников в плен.
Эффективность системы сильно повышалась, если пограничникам
обещали третью часть отобранного, и сильно падала, если
пограничники сговаривались с варварами.
Гайсин, как и предполагал экзарх, был неумеренно корыстолюбив и
преследовал всякого налетчика; и чрезвычайно неумен, ибо никак
не мог взять в толк, что если ловить рыбу сплошным бреднем, то
на следующий год ловить будет нечего.
Так все и было по любимой поговорке экзарха: корова черная, да
молоко белое.
* * *
Итак, господин Гайсин, в самом смятенном состоянии духа,
проверял опись и численность каравана. Господин Даттам, поднеся
ему, как говорилось, для "кисти и тушечницы", не обращал на него
внимания, а стоял, оборотившись к окну, и разговаривал со своим
другом, заморским купцом Сайласом Бредшо. За окном рубили
зеленые сучья яблонь: вчера налетела летняя метель, снег налип
на листья и все переломал. Даттаму все это очень не нравилось,
потому что яблони рубили в загончике арестанты, арестанты эти
были явно контрабандистами и торговцами, а, спрашивается, с
каких это пор на границе так рьяно останавливают торговцев?
Господин Гайсин с поклоном протянул Даттаму бумаги и еще раз
оглядел чужеземца: тот держался очень надменно и одет был много
лучше самого Гайсина, а меч на поясе, с яхонтом в рукояти, и
синий, сплошь расшитый серебром плащ были, ясное дело, личными
подарками Даттама.
- Весьма сожалею, - сказал господин Гайсин, - но ввиду
неспокойных времен и личного распоряжения господина экзарха, я
должен арестовать этих чужеземцев.
Сайлас Бредшо изменился в лице, а Даттам вежливо спросил:
- Я правильно понял, господин Гайсин? Вы хотите арестовать людей
из храмового каравана?
А надо сказать, что господин Даттам дал "на кисть и тушечницу"
не золотом, и не государственной бумагой, а самыми надежными
деньгами - кожаной биркой, обязательством на имя храма Шакуника.

"Великий Вей! - подумал Гайсин. - истинно: вверх плюнешь - усы
запачкаешь, вниз плюнешь - бороду загадишь. Ужасное это дело,
если господин Даттам приостановит платеж по кожаным векселям, но
разгневать экзарха - еще хуже.
Господин Гайсин вынул из дощечек указ экзарха о задержании всех
подозрительных чужеземцев, поклонился бумаге, поцеловал золотую
кисть и показал указ Даттаму:
- Сожалею, но ничего не могу поделать, - сказал он, а про себя
подумал: "Великий Вей! Как это говорится в варварской песне:
"Какое бы решение сейчас ни выбрал я - каждое принесет мне
неисчислимые бедствия".
Да! В таких случаях варвары звали гадальщиков и спрашивали, как
поступать, но господин Гайсин был человек положительный и
суеверия презирал.
Даттам глядел на указ: на указе стояла тринадцатая печать,
черно-розовая. Даттам видел сотни указов экзарха, а
черно-розовую печать видел в третий раз в жизни: первый раз - на
бумагах, предоставлявших храму право монопольной торговли,
второй раз - на бумагах, предоставлявших право чеканить золото.
Даттам вспомнил: господин экзарх в своем летнем дворце, в покое,
похожем изнутри на жемчужину, подняв руку, любуется запястьем с
изумрудами: "Я люблю эти пустяки за то, - сказал, улыбаясь,
экзарх, - что цену им придает лишь людская прихоть, а не
вложенный труд. И бесполезная эта роскошь дает работу миллиону
бедняков, а торговля этой роскошью - другому миллиону". Снял
запястье и продолжил: "Из темного - светлое, из истины - ложь, и
разве не бывает так, что идут смутными путями, а приходят к
нужному? Таковы пути государства, таковы и пути торговли".
Даттам, закусив губу, глядел на черно-розовую печать. Вот цена
словам экзарха! Он еще не стал государем, но уверен в победе.
Вот - первый шаг к тому, чтобы внешняя торговля опять была
монополией государства. Сегодня этот сброд в загончике за окном,
а завтра - он, Даттам.
Господин Даттам отложил указ и поглядел на господина Гайсина.
Арест чужеземцев означал бы, что храм слабее экзарха. Этого бы
Даттаму никто не простил.
Лицо господина Гайсина стало как вареная тыква, он вытащил из
рукава платок и стал протирать им круглую, как яйцо, макушку.
- Господин Даттам! - с отчаянием сказал он. - Я бы... Я бы... Но
ведь с вами - господин Арфарра! Ведь ему... Ведь он шесть
докладов о таком указе подавал! Ведь он мне никогда не простит!
Тут господин Даттам молча усмехнулся и вышел.
Сайлас Бредшо остался сидеть и тупо глядеть за окно, где пилили
дрова, и чувствовал он себя так же, как чувствовал себя три года
назад господин Гайсин, сидя в большом ларе и слушая спор.
Только, будучи в отличие от господина Гайсина, человеком умным,
он не сомневался, что таких споров случайно не бывает и знал,
про кого писан черно-розовый указ.
Через полчаса Даттам вернулся в сопровождении бывшего наместника
Иниссы, бывшего королевского советника господина Арфарры.
Несмотря на то, что день был уже теплый, Арфарра был в толстой
меховой накидке, и долго возился, распутывая ее и ища печать у
пояса. А Даттам стоял с ним рядом и, не очень даже тихо, шептал
на ухо.
Арфарра, грустно усмехаясь, сказал Гайсину:
- Указ запрещает допускать на землю ойкумены чужеземцев. Но
Горный Варнарайн теперь - часть ойкумены. А эти люди - граждане
города Ламассы, стало быть - подданные государя. В чем же дело?
Гайсин кое-что сообразил:
- В вашем личном разрешении! - выпалил он.
Арфарра сел за стол, нашарил тушечницу и стал писать.
Даттам, скрестив руки, смотрел, как он пишет. "Боже мой, - думал
он, - неужели мы - одногодки? От этого человека осталось имя - и
печать. Да - и еще знания. Великий Вей, - это смешно, что люди,
думающие подобно Арфарре, поглощают столько книг. Ибо что такое
знание? Всякий человек при всяком строе жаждет обзавестись
неотчуждаемым и прибыльным имуществом. Потому в королевстве так
ценят предков и родовую честь: у сеньора можно отнять и жизнь, и
замки, - а честь без его согласия отнять нельзя. Поэтому в
империи так ценят образованность: можно сместить человека с
должности, но нельзя отнять его знания. И ужасно смешно, что
люди, подобные Арфарре, не замечают, что их существование
противоречит их собственным убеждениям гораздо более, чем
существование столь ненавистных им казнокрадов.
Даттам скрестил руки и подумал: этот человек понимает, что
потерял все. Экзарх - человек неблагодарный. Экзарху не будет
смысла помнить, что Арфарра отдал ему в руки королевство и спас
его от войны с варварами. Экзарх будет помнить только, что
Арфарра хотел сделать из короля - образцового государя,
соперника империи, и не его вина или заслуга, что король -
глупец. И сохранит Арфарра свою голову или нет - это зависит
только от покровительства храма. Если его, конечно, еще что-то
волнует, в том числе и его голова.
Тут Арфарра кончил писать, отставил тушечницу, посыпал бумагу
песочком и взялся за печать. Рука его, однако, задрожала, личная
печать, жалованная государеву посланнику, покатилась в мышиные
щели, к ногам господина Даттама. Даттам даже не шевельнулся.
Господин Гайсин бросился ее поднимать, схватил.
Арфарра, запрокинув голову, смеялся и кашлял.
- Оставьте это господину Даттаму, - сказал он, поднялся и ушел.
Господин Гайсин застыл с печатью в руке. Даттам, усмехнулся,
взял у него печать, оттиснул и отдал бумагу Гайсину. "Ставил-то
печать Даттам, а голова в случае чего полетит у Арфарры!" -
вертелось в голове господина Гайсина. Он был почти счастлив -
впервые за три года.
***
В день Шуун второго десятка месяца Шейхуна, на 2089 году
правления государя Иршахчана и двадцать втором голу правления
государя Неевика, экзарх Варнарайна, наследник Харсома, прибыл
по вызову государя в столицу.
Государь Неевик прослезился от радости при виде экзарха,
несколько нарушив тем заведенный чин.
Экзарх изъявил свое восхищение возможностью лицезреть государя.
Государь осведомился:
- Как обстоят дела в провинции Варнарайн?
Экзарх поклонился:
- Ваша вечность! Народ благоденствует и славит доброту
императора.
Первый министр империи, господин Астадан, выступил вперед.
- Увы! Светлейший экзарх введен в заблуждение своими
чиновниками! Принципы управления нарушены в Варнарайне. Служащие
чинят произвол и творят зло. Частные люди живут во дворцах.
Бывшим мятежникам даровано самоуправление. Они рассылают
проповедников и готовятся к новому бунту. Торговцы поддерживают
сношения с варварами. Все больше приобретателей и нищих, все
меньше крестьян и честных чиновников. Монастыри превратились в
притоны разврата и меняльные лавки. Араван и наместник не следят
друг за другом, а сговорились меж собой и обманывают господина
экзарха! Истощенный народ вот-вот восстанет!
Харсома был возмущен.
- Это клевета, - сказал он. - Господин министр введен в
заблуждение недобросовестными доносчиками!
Император вздохнул.
- Я уже стар, - сказал он. - Скоро я увижусь с моими отцами на
небе. Что я отвечу им, если они меня спросят: "Как мог вспыхнуть
бунт в провинции, отданной наследнику? Как посмели вы омрачить
начало нового царствования?" Сын мой! Я назначаю вас экзархом
Иниссы. Совесть моя требует послать в Варнарайн комиссию для
предупреждения бунта...
Экзарх поблагодарил императора за мудрое решение и удалился в
свои покои. Его сопровождал смотритель левых покоев, господин
Джахвар.
- Я пытался переубедить государя, - сказал смотритель Джахвар, -
но я не смог переубедить государеву совесть, которую зовут
государыня Касия.
В паланкине экзарх Харсома еле сдерживал себя. Пальцы его
судорожно скребли по подушке, выдирая из нее дорогой голубоватый
жемчуг. Сердце горело. Он чуствовал себя как крестьянин,
расчистивший делянку в лесу и вырастивший урожай, крестьянин,
которому мирской совет разъяснил, что делянка не его, а общая,
половина урожая причитается государсву, половина - деревне...
Он, он расчистил делянку по имени Варнарайн! О Великий Вей!
И экзарх выдрал из подушки еще одну жемчужину.
- Я убежден в вашей преданности империи, - кивнул он смотрителю
покоев, - и я восхищен справедливостью его вечности.
Пытаясь успокоиться, экзарх откинулся на подушки и, придерживая
рукой полог паланкина, щурился на бесчисленные улочки и стены
дворца. Императорский дворец - Город Города, Столица Столицы,
Государство Государства. Люди несведущие смеются: император не
может испить кружку воды без помощи тридцати человек. Люди
простые ропщут: "Смотрители левых покоев и правых покоев,
ведающие запасами и хранители тишины, - на что они? Тысяча
чиновников на местах судит и управляет, а зачем нужна тысяча
смотрителей во дворце?"
Простые люди не понимают: смотритель кладовой надзирает не за
дворцовыми запасами - он надзирает за теми, кто надзирает за
государственными закромами... Хранитель тишины смотрит не за
дворцовой тишиной, он смотрит за теми, кто смотрит за
государственным спокойствием.
Люди молятся медному Именету на гнутой ножке. Но бог Именет -
лишь тушечница на столе небесного судьи Бужвы. Люди обращаются с
жалобой к местному чиновнику, но местный чиновник - лишь
тушечница чиновника дворцового.
Потому что, как сказано в законах Иршахчана, "порядки земли
родственны порядкам неба; одно солнце - источник света, один
государь - источник предписаний; две луны светят светом Солнца -
два чиновника выполняют одно предписание". Комментарии Веспшанки
предлагают другое толкование. "Порядок земли подобен порядку
неба. Рок должен быть неотвратим, но знамения рока должны быть
смутны. Государь - должен быть всемогущ, но чиновники государя
должны быть двусмыслены. Пусть чиновник дворца - запрещает, а
чиновник на месте - позволяет. Пусть чиновник дворца -
предписывает, а чиновник на месте - препятствует. Тогда всякое
действие нарушает закон. Когда всякое действие нарушает закон,
единственным законом становится милость государя".
Мимо паланкина плыли свои площади и улицы, свои переходы и
заставы, свои управы и цеха. Низко кланялись вышивальщицы и
ткачи, красильщики и шорники, курьеры и скорняки, лудильщики и
писцы.
Простой человек недоволен: пятая часть доходов казны ушла в
прошлом году на содержание дворцовых чиновников, шестая часть
ушла на закладку нового летнего дворца молодой государыни Касии.
Простой человек всегда прав, как сказал Иршахчан.
Во дворце экзарха ждало надушенное письмо от государыни Касии.
Та писала о своем долге перед покойной названной сестрой,
прежней супругой императора и матерью сосланного наследника
Падашны. С женской откровенностью она заверяла: господин экзарх
может сам назначить членов комиссии, посылаемой в Варнарайн,
если сам же попросит у государя возвращения несчастного Падашны.

- Может быть, все-таки поделиться пирогом? - спросил Баршарг.
Экзарх Харсома улыбнулся.
- Власть не пирог. Власть - это пузырь. Вырежешь хоть лоскут - и
пузыря нет. Чему пример отец мой, дарующий мир и вечность
государь Неевик.
Вслед за тем экзарх принял начальника дворцовой охраны,
господина Вендахра и префекта столицы господина Бишавию. Золотые
нити и гранатовые цветы блестели в зрачках господина Бишавии,
когда он осторожно целовал края одежды экзарха. Харсома ласково
поднял его с колен. Господин Вендахр обнял, как старого друга,
аравана Баршарга, и поздравил его с сыном:
- Я видел во дворе его всадников. Какая выучка! Какая
преданность командиру!
Араван Баршарг вздохнул.
- Их всего сто человек. Я оставил отряды Гуш-Тойона и Кахинги в
двух дневных переходах. Может быть, стоит их вызвать? Я боюсь за
безопасность государя.
Господин Вендахр отказался.
- Дворец полностью охраняется моими подчиненными. Появление
варварской конницы породит нездоровые слухи, а сама она
заплутает в неизвестных ей дворцовых улицах.
- Хватит об этом, господин араван! - сказал экзарх. - Вот уже
двести лет в столице не появлялось войск.
- К тому же, - поклонился городской префект, - в случае
злоумышления на государя столичная стража, конечно, придет на
помощь дворцовой охране.
В этот день во дворце экзарха принимали многих, и никого не
отпускали без подарка.
Экзарх растроганно поблагодарил маленького, толстенького
виночерпия государыни, который сообщил, что бывший наследник
Падашна через два дня будет в столице, и надел ему на
указательный палец тяжелый перстень с изумрудом.
- Значит, через два дня, - прищурившись вслед виночерпию,
проговорил секретарь Бариша, нагнавший экзарха в столице. И
поклонился экзарху: - Только совершенный правитель может
пользоваться шпионами противника.
Араван добавил:
- Совершенный правитель должен пользоваться всем; ветер и
звезды, следы на земле и шорох одежд, гогот гусей и крики
народа, крестьянские предания и городские слухи - всем этим
совершенный правитель должен пользоваться как знаками и
шпионами.
Но к вечеру у экзарха открылся сильный жар и озноб. Кое-кто
поговаривал о колдовстве. Обеспокоенный император прислал своего
главного лекаря. Тот уверенно опроверг слухи, бросающие тень на
молодую государыню: просто экзарх не вынес радости от утренней
аудиенции у государя.
- Через неделю он оправиться. Никакой порчи - нет.
И врач вернулся в государевы покои: последнее время он проводил
все ночи у императорского ложа.
Той же ночью господин первый министр навестил бывшего наследника
Падашну, тайно живущего во дворце уже неделю. Министр долго и с
выражением целовал руки Падашны. Тот радостно ему улыбался.
Падашна был доволен: при дворе наконец оценили его дарования. Он
всегда понимал, что умеет привлекать людей. Не так уж
удивительно было вновь найти скрытых поклонников среди высших
чинов. Падашна по доброте простил иным, вынужденно покинувшим
его двенадцать лет назад. Хотя тут можно потом передумать.
Господин министр показал Падашне копию тайного указа императора:
Падашна вновь объявлялся наследником. Падашна вскочил с кресла
так, что почернело в глазах. Это бывало последнее время:
проклятые врачи! Он глянул в зеркало: скоро, скоро ненавистный
кафтан сменится нешитой одеждой. Между прочим, и брюшко будет
меньше заметно.
- В древности, - сказал, кланяясь первый министр, - государь
Мицуда женился на своей двоюродной тетке, и в ойкумене наступили
покой и процветание.
Падашна хихикнул.
Да, государыня Касия была влюблена в него, как кошка. На все
готова. Падашна заметил это еще в прошлом году, когда она
появилась в маленькой глухой Иверре. Женщины всегда любили
Падашну. Касия - очаровательна. Не скажешь, что рожала. Ей
придется выбирать: или ребенок, или он. Но если Касия думает,
что он, став императором, возьмет ее за себя... Она ему
нравится, но жениться на влюбленной бабе! Иметь полную свободу,
издавать законы, какие хочешь, а в постели - упреки и ревнивые
слезы!
К тому же иные ее приближенные! Что за радость молодой женщине
держать при себе выживших из ума сморчков - только и плачутся о
нарушенных заветах Иршахчана. Хотя насчет экзарха Харсомы они,
конечно, правы. Одно дело - извинять слабости друзей, другое -
позволять всякой сволочи грабить народ, как Харсома...
***
Караван Даттама погрузился на баржи и поплыл вниз по Левому
Орху.
Клайд Ванвейлен понемногу оправился от болезни, но так и лежал в
плетеной комнатке, завешанной ширмами и циновками из шелковой
травы, необыкновенно мягкими, тонкими, ценившимися выше инисских
ковров.
Ему было все равно.
Его, человека из мира, который был впереди - обыграли и унизили.
Человек, которому он верил, приказал убить его, как кутенка.
Человек, который ему доверился, был убит.
Арфарра вызывал у него ужас, и еще больший ужас вызывал хозяин
Арфарры, наследник престола, экзарх Харсома. Ванвейлен не
сомневался: человек, устроивший свои дела за рекой о четырех
течениях, устроит их и в Небесном Городе, и небесный корабль не
упустит. О! Господин Арфарра, способный на все, когда речь шла
не о его личных интересах, был лишь свойством и атрибутом своего
хозяина, как иные боги - лишь свойства Единого...
Предприятие казалось безнадежным. "Мы едем в тоталитарную
страну, - думал Ванвейлен, - где непонятно кто хуже - экзарх или
храм, к разбитому корыту, на котором наверняка не сможем
улететь, и еще вдобавок выбрали время очередного
государственного переворота!"
Но Ванвейлену было все равно.
Он помнил мрачную шутку Даттама насчет того, что в тюрьмах
империи не сидят, а висят, и про себя решил: зачем молчать, ну
их к черту, пусть подавятся всеми техническими тайнами, какими
хотят, пустят их на расширенное воспроизводство чудес.
Многое в экипаже изменилось. Головокружительная карьера
королевского советника Клайда Ванвейлена завершилась столь же
головокружительным падением.
Хозяином каравана слишком явно был Даттам, а Арфарра находился,
в сущности, на положении почетного пленника. И земляне слушались
Сайласа Бредшо, друга Даттама, а впрочем, и сами имели свое
мнение.
***
Вечером четвертого дня плавания бледный, отмокший какой-то
Ванвейлен впервые сидел с Даттамом на палубе под кружевным
навесом и играл в "сто полей". Вечерело, Где-то на левом берегу
пели песню о пяти злаках и четырех добродетелях. Деревня на
берегу была подтоплена и порушена: только шпиль городской управы
торчал высоко-высоко. Экзарх Варнарайна, отец народа, казнил
бунтовщика Бажара и успокоил провинцию, но дамбы, разрушенные в
верховьях, восстанавливать не стал.
Ванвейлен сделал ход: через плечо его кто-то протянул руку и
переставил фигурку на соседнее черепаховое поле:
- Я бы пошел вот так.
Ванвейлен, сжав кулаки, вскочил и обернулся. Перед ним, в
зеленом паллии и в сером полосатом капюшоне стоял Арфарра. Руки
Ванвейлена тихонько разжались. Он не видел Арфарру с ночи после
Весеннего Совета, - тот страшно изменился. Он и раньше был худ:
а теперь, казалось, остались лишь кожа да кости. Волосы его
совершенно поседели - это в тридцать семь лет. Яшмовые глаза
из-за худобы лица казались втрое больше и как будто выцвели.
Оба молчали. Где-то далеко, на берегу, стал бить барабан у шпиля
управы, и вслед за ним страшно раскричались утки в тростниках.
- Я очень рад, господин советник, что вы живы, - сказал Арфарра.

"Господи, - подумал Ванвейлен, - что еще я прощу этому
человеку?"
Сзади шевельнулся Даттам.
- Не хотите ли, господин Арфарра, доиграть за меня партию?
Даттам поклонился и ушел к себе, то есть к своим счетным книгам,
в которые, верно, заносил каждый подарок и каждого смертельного
врага, и в которых, верно, против имени Арфарры теперь стояло
"Оплачено". Бывший королевский советник Арфарра сел за столик,
поглядел на фигуры, улыбнулся и сказал:
- Пожалуй, лучше начать заново.
- Пожалуй, - ответил Ванвейлен и сел напротив.
***
Небесное солнце переползло отмеченную янтарную черту на часах и
рассыпалось в камнях и розетках Залы Ста Полей. Солнца земного,
сиречь императора, все еще не было, - утренняя императорская
аудиенция задерживалась, и араван Баршарг стоял неподвижно,
глядя на деревце у государева трона.
У деревца был хрустальный ствол и золотые листья, и как Баршарг
не старался быть равнодушным, он не мог отвести от дерева глаза.
Редко-редко какой из провинциальных чиновников лицезреет
волшебное дерево, изготовленное для государя Иршахчана искусными
мастерами столицы, а дворцовые бездельники видят его каждый
день. Баршарг ничего не мог с собой поделать - он опять ощущал
себя провинциальным чиновником. Провинциальным чиновником, чьи
бойцы, однако, могут изрубить хрустальное дерево в мелкие
блестки, и раздарить эти блестки шлюхам в столичных харчевнях.
Рядом с Баршаргом стоял его сын. Остальные чиновники - как
отхлынули, до ближайшего двадцать шагов. Баршарг улыбнулся. Он
привык стоять в заколдованном круге и приказывать всякой
небесной сволочи за огненной чертой.
Неподалеку пожилой смотритель конюшен Ахемен сосредоточенно
изучал квадратные глазки пола. Янтарное поле, гранатовое поле,
яшмовое поле. Сто полей - и все государевы, только кто государь?
Сто полей - и в каждом пестрые придворные вниз головами, и
солнце, ушедшее еще ниже, искажает их лица. Отражение, как
всегда - вернее действительности. Люди говорят шепотом -
скверный признак, люди говорят ничего не значащее - примета
смутного дня...
Смотритель конюшен посторонился, пропуская мимо себя
молоденького, изящного как бабочка, хранителя свеч. Хранитель
пересек пустое пространство перед араваном Баршаргом. Дворцовый
чиновник заговорил с провинциалом:
- Разрешите поздравить господина Харсому! Земли Иниссы - сердце
империи. Им не нужно войск, как окраинному Варнарайну, и они
вдвое плодородней.
Смотритель Ахемен фыркнул про себя. Неужели этот глупец не понял
сути назначения? Варнарайн - вотчина экзарха, а в Иниссе
чиновники преданы государыне, и экзарх Харсома будет на
положении почетного пленника. Потом смотритель сообразил, что
свечной чиновник ехидничает и неодобрительно воззрился на юношу.
Рыжеватые волосы хранителя свеч, волосы бывшего потомка
аломов-победителей, были перекрашены белым и осыпаны серебряной
пылью, но держать себя при дворе со скромностью вейца он так и
не научился.
- А правда ли, - оскалился свечной чиновник, - что прошлый
императорский указ назначил господина Харсому одновременно и
экзархом провинции, и наследником, а нынешний - только экзархом?

В этот миг раздвинулись занавеси императорского трона, и
стражники, подобные восковым куклам, стукнули хохлатыми
алебардами.
Хрустальное деревце закружилось, и на ветвях его запрыгали и
защелкали яшмовые соловьи... Нет, несправедливо подали государю
Меенуну доклад, что механизмы годятся только для войны или для
корысти частных лиц. А хрустальное дерево? А чудеса для народных
ликований? А хитроумные игрушки? А золотая черепаха Шушу в
государевом саду?
На ступенях трона показался первый министр со жрецами и рядом -
человек в белом облачении наследника. Смотритель конюшен Ахемен
выпучил глаза. Господин министр огласил государев указ о
назначении наследником господина Падашны. "Как годы-то летят," -
расстроенно подумал смотритель, узнавая в обрюзгшем сорокалетнем
человеке сосланного государева сына.
Падашна поднял руку. Смолкли яшмовые соловьи, и померк солнечный
свет. Господин первый министр объявил, что сегодня ночью
государь изволили переселиться в небесный дворец. Смотритель
конюшен упал на пол вместе со всеми из сочувствия к императору,
изображая покойника, и приподнял голову. Жрецы суетились у
трона.
- Не делайте глупостей, господин Баршарг, - расслышал смотритель
конюшен совсем рядом. - Пусть Харсома остается экзархом Иниссы -
и никто не станет распространяться, отчего умер император.
Баршарг вскочил с холодных плит и подошел к трону.
- Государев указ подложный, - громко объявил он. -
Злоумышленница Касия убила законного императора и готовит
государству гибель.
- Измена! - закричал первый министр. - Взять его!
Смотритель конюшен чуть привстал. Молодой хранитель свеч лежал
рядом и улыбался уже не так уверенно.
Начальник дворцовой стражи господин Вендахр подошел к трону.
- Господин Баршарг говорит правду, - сказал Вендахр.
И тогда араван выхватил у ближайшего стражника двузубую пику с
пурпурными перьями на макушке и молча всадил ее в первого
министра. В тот же миг стражники ожили, как восковые куклы в
руках чернокнижника, и хохлатые алебарды сомкнулись над выходами
из залы. Между лежащими придворными побежали варвары из личной
охраны экзарха. Араванов сын вспрыгнул на ступени трона.
Наследник закричал нехорошим голосом и стал пятиться. Араванов
сын поднял меч. Наследник поскользнулся на зеркальном полу и
ухватился за ветку золотого дерева. Варварский меч взблеснул на
солнце, словно нить воды из кувшина - ветка, отрубленная вместе
с рукой со звоном покатилась по полу. Наследник завизжал и упал
на бок. Варвар схватил наследника за надетое вокруг шеи
жемчужное ожерелье, приподнял и отсек ему голову. Голова
запрыгала по ступеням, а жемчужное ожерелье осталось в руках
сына аравана Баршарга. Молодой варвар усмехнулся и сунул
ожерелье в карман.
Господин Вендахр по кивку аравана побежал из залы. Смотритель
конюшен Ахемен снова уронил голову и лежал, укоризненно дыша.
Все происходящее было достойно всемерного морального осуждения.
При дворце двести лет не раздавался звон оружия. Дела такого
рода приличествует устраивать словом, намеком, ядом, наконец, но
не мечом.
Кто-то перешагнул через смотрителя конюшен, и сбоку послышался
голос Баршарга:
- Встань, собака.
Смотритель конюшен повернул голову. Баршарг обращался не к нему.
Баршарг обращался к молоденькому смотрителю свеч, тому, который
смеялся над ним пятнадцать минут назад.
Юноша встал. Он был бледнее, чем кружева на кафтане, а кружева у
него были только что из стирки. Баршарг молча взял молоденького
чиновника за горло и так же молча, другой рукой, вонзил ему в
горло короткий и широкий кинжал. Баршарг разжал руку, и
мальчишка тяжело упал на каменный пол.
- Занесите эту падаль в списки, - сказал Баршарг одному из своих
спутников, - чтобы никто не говорил, что мы убивали без
оснований.
Ужасно! Ужасно! - подумал смотритель, - вот этим-то и плохо
оружие! Меч превращает нас в дикарей; поднимаешь его, чтобы
расправиться с политическим противником, а кончаешь тем, что
убиваешь юнца, задевшего тебя полчаса назад.
***
Выбежавший из покоев Вендахр получил известие: государыня Касия
успела скрыться из дворца вместе с годовалым сыном.
Господин Вендахр вскочил на коня, махнул плетью всадникам и
поскакал к городской префектуре, кусая губы. В зале Ста Полей
было три сотни человек: араван Баршарг с двумя десятками
варваров вычистил ее в пять минут, и сын его лично зарубил
изменника Падашну. А подчиненный Вендахра упустил государыню!
Пятно измены падет на Вендахра, честь поимки заговорщицы
достанется городскому префекту Бишавии. Годы преданной дружбы -
насмарку.
Маленький отряд Вендахра спешился на площади перед городской
префектурой. Стражники облепили камни управы, как желтые муравьи
- кусок сахара. Вендахр с отчаянием узнал, что государыня уже
доставлена внутрь здания.
Вендахр задрал голову. Префект Бишавия стоял в свете восходящего
солнца у жертвенника справедливому Бужве, недосягаемо вверху, и
приветственно махал рукой. Вендахр, тяжело дыша, побежал ему
навстречу по мраморным ступеням, истертым просителями.
Улыбаясь, Вендахр сообщил:
- Мятежники убиты. Мы уже отслужили молебен по законному
государю.
Префект возразил:
- Молебен в зале, оскверненной кровью, недействителен. Это было
бы плохим предзнаменованием, молись вы по законному наследнику.
- В стране двенадцать лет один законный наследник, и это экзарх
Харсома, - твердо сказал Вендахр.
- Убийца императора не может быть его наследником, - сказал
префект. - Значит, престол переходит к шестилетнему сыну
государя, Иману, а регентство - к государыне Касие.
Вендахр улыбнулся и подал знак - у него еще есть шанс оказать
услугу экзарху. Люди из его отряда обнажили мечи.
- Зачем вы так поступаете? - сказал префект. - Не вы убили члена
императорской семьи; напротив, вы пытались помешать
кровопролитию в зале Ста Полей и спасли в решающий миг жизнь
юного императора! Государыня Касия - слабая женщина, - продолжал
префект, - она умоляет вас: помогите охранить устои государства!
А разве умоляет о чем-нибудь бунтовщик Харсома? Ему довольно
своих приспешников из Варнарайна, и беззакония его вопиют к
небесам. Чем безупречней его сторонники, тем легче он предает
их, - вспомните хоть господина Арфарру.
Господин Вендахр оглянулся вниз. Площадь была запружена
стражниками. Желтая пена их курток, словно в наводнение,
расплескивалась по улицам. Господин Вендахр вдруг сообразил, что
вчера его сестра и жена отправились в загородное поместье
префекта.
- Великий Вей! - вскричал он, - вы раскрыли мне глаза! Что
хорошего ждать империи от человека, который поощряет богачей и
угнетает народ!
***
Маленький отряд в пятьдесят человек промчался кривыми закоулками
дворцовых улиц и вылетел в заповедный государев парк. Сын
аравана бросил на скаку:
- Во дворце нарушены все правила боя. Сильный тут проигрывает
потому, что силен, а слабый выигрывает, потому что слаб и глуп!
Араван махнул плетью назад, туда, где плавились в полуденном
солнце золоченые шпили дворца.
- Но от этого он не перестает быть глупым. Если бы Бишавия
перекрыл ворота, мы бы были как еж в кувшине. Но Бишавия
побоялся нарушить традицию и допустить во дворец городскую
стражу!
Кони мчались, безжалостно срезая квадраты дорожек, топча
заповедные цветы, и если бы в государевом саду и в самом деле
жила изумрудная черепаха Шушу, - быть ей в этот день
придавленной.
Ворота в конце парка были распахнуты, и за ними стояли желтые
ряды стражников.
- Великий Вей, - сказал экзарх, - мы в ловушке.
Три десятка лучников глядели на них с высокой стены,
опоясывающей дворцовый сад.
- Сдавайтесь, - закричал пестрый чиновник со стены, - нас
вдесятеро больше!
И тогда произошло то, чего не ожидал никто. Экзарх краем глаза
увидел, как араван Баршарг, наклоняясь, вытаскивает из седельной
сумки что-то большое и сверкающее, как мокрая рыбина.
Взрыв был оглушителен. Экзарх увидел, как проседает пробитая
насквозь стена, на гребне которой могли разъехаться две
колесницы, и как сыпятся с нее желтые куртки... Лошади заржали,
становясь на дыбы.
- Вперед, - заорал Баршарг, - "ежом"!
Аломы перестроились "ежом", подняли щиты и бросились сквозь
проем, не особо затрудняясь выяснять причины его появления, -
всем было известно, что араван Баршарг - маг и колдун.
- Вы не послушались моего приказания, - прошептал экзарх через
час, когда погоня осталась далеко позади, - вы привезли с собой
оружие чужеземцев!
Баршарг молча и жутко скалился, оглаживая седельную сумку.
- Надо же было хоть что-то иметь с собой, - возразил он, - если
вы отказались взять отряды Гуш-Тойона и Касинги. А ведь они
решили бы дело!
- Они еще решат, - сказал экзарх - Войска есть только в
Варнарайне. А скептикам не хватит всей бычьей мочи в империи,
чтобы доказать, что скалы, взрывающиеся от огненного масла -
всего лишь наваждение.
- Я не удивлюсь, - злобно и отчетливо молвил сын аравана,
подъехавший к собеседникам, - если к измене господина Бишавии
приложил руку храм Шакуника. Этим людям не понравится, если вы
сами получите империю. Они хотят, чтобы вы получили ее из их
рук.
* * *
Поздно ночью маленький отряд доскакал до лагеря Гуш-Тойона и
Касинги. Экзарх распорядился о четырехчасовом привале. Отныне он
был в безопасности.
Ему привиделся мерзкий сон: гладкий стальной кокон висел вместо
солнца над золочеными шпилями дворца, и шпили рассыпались черным
пухом, как прошлогодние камыши, а люди бегали по улицам и
напрасно поливали черный пух бычьей мочой.
Экзарх проснулся в холодном поту. Он не спал до утра и думал о
том, что если люди с корабля вернутся за своим добром, то
победа, вероятно, будет зависеть не от него и не от Касии, а
лишь от того, на чьей стороне будут люди со звезд: а эти люди
будут на своей стороне.
***
Ночью шестого дня Ванвейлен услышал осторожный шепот. Высунул
нос за дверь: на него вопросительно поглядел вооруженный
стражник. Ванвейлен вернулся обратно, прокопал дырочку в
плетеном окне: за бортом плескалась лодка, люди бегали с тихим
звяком.
Ванвейлен сел за столик, сжал голову руками.
Несомненно, господин экзарх знал про корабль, раз велел
арестовывать чужестранцев. Несомненно, он попытался скрыть это
знание от храма. Но что там за возня? Экзарх ли проведал о
"купцах с Западного Берега" и приказал их схватить? Или Даттам
проведал о корабле и утром накормит землян снотворным, как это
уже он проделал однажды с идиотом Бредшо?
Ванвейлен провел бессонную ночь, на рассвете опять прокопал
дырочку: напротив была голубятня, молодой монашек доставал из
нее проснувшегося почтового сизаря.
Вскоре появился Даттам.
- Собирайтесь. Сайлас и вы едете с нами. Остальные поплывут
дальше, прямо в мое поместье.
"К черту, - подумал Ванвейлен, - все к черту. Все расскажу!"
- Что случилось? - спросил он спокойно.
Даттам сунул ему в руки бумагу и вышел. Ванвейлен взглянул: это
был манифест государыни Касии, то есть ее сына. Строчки
запрыгали в глазах Ванвейлена. "В соответствии с желанием Неба и
волей народа... Я, малолетний и лишенный достоинств...
Узурпатор, нарушая установленную гармонию, развращая верхи
роскошью и обирая народ... дабы девять сторон света были чисты,
наказания умерены и нравы - благочестивы... дабы воистину не
было бы ни "твоего", ни "моего"..."
Когда Ванвейлен поднялся на палубу, Арфарра и Даттам
пререкались, явно выбирая лучший маршрут.
Палубу застилали красным: траур по умершему государю. Даттам,
однако, не позаботился переодеться.
- Великий Вей! - сказал Ванвейлен. - Что случилось в столице?
- Ничего, - ответил Арфарра.
Сзади фыркнул Даттам.
- Это ничего обойдется нам в пятьдесят миллионов.
Даттам, разумеется, говорил о деньгах, не о людях.
- Зато, - безмятежно ответил Арфарра, - не будет никакого
сомнения, кто воистину предан государю Харсоме.
Ванвейлен еще раз перечел указ вдовствующей государыни. Из-за
ужаса, пережитого только что, он не мог удержаться:
- Однако, господин Арфарра, ваши взгляды и взгляды государыни
Касии вполне совпадают?
Бывший наместник Иниссы только поднял брови:
- Мало, - сказал он, - говорить правильные слова, надобно и
поступать правильно. Я уже говорил и еще раз повторю: женщина на
троне, - хуже бунтовщика, оба думают не о благе государства, а о
том, как сохранить незаконную власть. Истинный государь создает
умиротворение и покой. А что создала государыня Касия? Дворец,
который стоил два урожая и сорока тысяч жизней? Новую моду на
шляпу "шестикрылая бабочка"?
Сзади нервно рассмеялся Даттам.
- К тому же, уважаемый советник Ванвейлен, можете быть уверены:
государь Харсома опубликует в точности такой же манифест.
* * *
Через час тридцать всадников высадились на пристани города
Шемавера: никто не расспрашивал их и не требовал подорожных.
Подорожных не требовали по простой причине: город был пуст, и
каменная стела, более грозная, чем предупреждение о радиационной
опасности, заботясь о людях, запрещала селиться ближе, чем в
двадцати иршахчановых шагах. Ванвейлен осведомился у Даттама,
чем вызвана государственная забота.
- Шемавер, - последняя ставка бунтовщика Бажара, - спокойно
ответил тот.
Ванвейлен осклабился.
- Небесного Кузнеца? Это у которого не было ни бедных, ни
богатых, как и подобает в идеальном государстве?
- Да, богатых и бедных не было, - кивнул Даттам. - Были только
избранные и неизбранные.
Они быстро ехали через руины: городской храм на площади
правосудия был цел, а сама площадь колосилась искупительным
ячменем, и поле было значительно ухоженней, чем поля в деревнях,
которые миновали баржи.
- Да, - сказал Ванвейлен, - теперь вижу, что поля в империи
действительно плодоносят по личному приказу государя.
Даттам осклабился.
- Имейте в виду, - сказал он, - господин экзарх был милостив, и
обещал Бажару прощение. Рассказывают так: сдавшийся мятежник
выехал из города и сел у ног Арфарры. Тот стал ему ласково
пенять на грех: измену государю. Тут Бажар вскочил и закричал:
"При чем тут грех? Просто мне не повезло, а иначе бы ты сидел у
моих ног. Сила и деньги - вот что решило вашу победу!" Тут
Арфарра опечалился и сказал: "Наследник приказал оставить тебе
жизнь, но я, на свой страх и риск, ослушаюсь его. Ибо таких как
ты, приходится убивать за невежество в назидание другим". И
кликнул палача.
Ванвейлен холодно осведомился:
- Это правда, Даттам, что вы тоже сражались вместе с Бажаром?
- К этому времени я сражался не вместе с Бажаром, а против него.

Ванвейлен ехал по улицам и вертел головой. Это был четвертый
город империи, через который он проезжал. Первый - Западная
Ламасса - был покинут по приказу государя Аттаха, Исправителя
письмен. Второй, - Золотой Улей - превратится в лес. Третий -
королевский город Ламасса. Ламассу брали варварские войска
триста лет назад, Шемавер брали правительственные отряды, и
разница между буйством варваров и государственной
предусмотрительностью была, действительно, весьма наглядна.
Князь Ятун, бравший Ламассу, принес городских парламентеров в
жертву храмовому знамени и поклялся не оставить в городе ни
одной живой мангусты. Взял город и, потрясенный его красотой,
приказал исполнить клятву буквально: мангуст - истребить, а
больше ничего не трогать. В ойкумене мангуст не истребляли и
здания не громили: все камни были аккуратно сняты и увезены в
неизвестном направлении. Город лежал в траве, как гигантский
хрящ вымершей небесной рыбы Суюнь, из гигантских лопухов
выпирали позвонки фундаментов и ребра упавших колонн.
Арфарра пошептался с Даттамом и поскакал к храму городского
божества. Даттам, чуть заметно усмехнувшись, дал знак следовать
за ним.
Господин Даттам сел на солнце у входа в храм, вытащил из
переметной сумы сафьяновую книжечку и стал считать. Господин
Арфарра, который брал город двенадцать лет назад, плакал и
молился в боковом пределе. Ванвейлен молча оглядывал стены
храма: на стенах шла городская жизнь: дома цеплялись друг за
друга стрельчатыми арками и крытыми галереями, гигантская
толщина стен терялась за лесом колонн, на которых зрели золотые
яблоки и серебряные свитки, резные лестницы вели к управам и
небесам, башенки снисходительно грозили правонарушителю пальцем,
в цеховых садах бродили олени с золочеными рогами, ребра стен
едва проступали сквозь эмаль, резьбу и чеканку, пестрые пелены
статуй развивались по ветру. Дома были разряжены, как женщины,
скоморохи и бабочки, буквы выглядывали из акантовых завитков,
слагаясь в нравоучения, и чиновники, в соответствии с
требованиями самого строгого реализма, были вдвое выше
простолюдинов.
Город был создан как образ мира, и поэтому обозрим чиновнику с
башни, как богу. Плоские крыши расписаны - сверху по уставу, а
снизу - по обычаю. И в управе наместника, образе времени, было
десять сторон по числу месяцев и триста пятьдесят восемь разных
окон по числу дней.
Что-то осыпало Ванвейлена: это Арфарра бросил жареные зерна на
каменный пол. Как всегда, было нельзя понять, молится он или
исполняет обряд.
Ванвейлен вспомнил скрюченную, всю в заборах Ламассу, поглядел
на стены и разозлился. "Не было этого города никогда, - подумал
он. - А было наверняка: буквы, выпавшие из нравоучений, ткани,
украденные со статуй, были стражники, глядевшие, чтобы никто
помимо них не крал бронзовых решеток и решеточек, и все,
изображенное здесь, было не росписью, а припиской, отчетом богу
и государству, составленным в прошедшем сослагательном".
Подошел Арфарра, тронул его за рукав. Глаза его лихорадочно
блестели, и на лбу выступили крохотные капли крови.
- Нам пора, - сказал Арфарра, и прибавил пресным голосом: -
когда варварский полководец Зох вошел в Шемавер, он сказал:
"Если в ойкумене таков земной город, то какой же должен быть
Город Небесный?"
Ванвейлен несколько мгновений смотрел на расписных чиновников,
улыбающихся в нишах, прежде чем вспомнил, что Небесным Городом в
империи называют столицу.
- Это у вас вошло в привычку, - сказал Ванвейлен, в упор
разглядывая чиновника, - разорить город и каяться потом?
***
Двадцать иршахчановых шагов - это десять километров, и через
двадцать шагов поля оживились и зазеленели.
Ванвейлен и Бредшо ехали рядом, переговариваясь. Им опять было
очень неприятно, потому что, судя по писку аварийного
передатчика, они ехали как раз по направлению к упавшему
кораблю.
Ванвейлен несколько раз оглядывался: Арфарра смотрел на него
пристально и нехорошо.
Дорога пошла по озерному берегу к белокаменным, широко
распахнутым воротам.
- Это что - обычный путь в столицу? - спросил Ванвейлен у тесно
прижимавшихся к нему монахов с мечами.
Монах отвел глаза и пробормотал что-то неразборчивое. За
последние месяцы Ванвейлен привык, что на человека без меча
глядят как на человека без штанов, и чувствовал себя без штанов.

Въехали в ворота. Клумбы вдоль широких улиц, высоко поднятые
воротники заборов, запах цветов, свежей шерсти и краски.
Ванвейлен тщетно таращился, пытаясь углядеть непременный шпиль
сельской управы. "Однако!" - дивился Ванвейлен, вспоминая
ламасскую вонь и нищих. Откинули подворотню, заскрипели замки,
пяты, вереи, забрехали собаки, с высокого крыльца спешил хозяин
в добротном синем кафтане. Ванвейлен оглянулся. Арфарра смотрел
на него, нехорошо кривя губы, и явно чего-то ждал. "Нет, они
все-таки знают про корабль. Узнали по дороге," - понял
Ванвейлен.
Ванвейлен соскочил с коня. Ноги его не держали: он сел на
каменную завалинку у амбара. Двор был как каменный мешок -
скрутят и не пикнешь: клети, амбары, мшаники, сараи, погреба и
напогребницы, сушила и повети. Все каменное или бревенчатое. В
окнах главного дома - стекло, выносное крыльцо на столбах.
Ванвейлен вгляделся в завалинку и даже присвистнул от изумления.
Он сидел не на чем-нибудь, а на четырехугольном бруске гранита,
сплошь иссеченом узором с вплетенными в него буквами. Ванвейлен
наклонился, разбирая надпись.
- Ну что, у вас простой человек так не живет?
Ванвейлен выпрямился. Рядом, зябко кутаясь в расшитую серебрном
ферязь, стоял Арфарра.
- Однако, - сказал он, - кто разрушил город, через который мы
проезжали? Власти или местные жители?
Арфарра улыбался все так же нехорошо.
- Это посад бывших бунтовщиков, господин Ванвейлен. Здесь все,
кому за тридцать - бывшие сподвижники Бажара. Когда я взял город
Шемавер, в нем не оставалось никого, кроме бунтовщиков, все
жители были повешены Бажаром как изменники или съедены. Экзарх
помиловал мятежников, выделил им землю в полутора переходов от
города.
Обратите внимание, что когда они стали использовать камни одного
из древнейших городов ойкумены для своих амбаров и мшаников, они
не поленились и почти отовсюду стесали древнюю резьбу. Небу,
мол, угодна простота. Говорил же пророк Рехетта, что обновленный
мир будет гладок, как яйцо.
Ванвейлен молча глядел на амбар, переложенный из стен храма. Или
управы?
- А экзарх Харсома, - прибавил Арфарра, - увидев, что город
растащили, добился в столице указа о проклятии, чтобы никто не
потребовал от мятежников вернуть взятое на место.
***
А Бредшо, видя, что ему никто не мешает, пробрался меж курников
и поветей к обрыву. Перед ним, сколь хватало глаз, было озеро.
Бредшо сбежал вниз, на мостки. За мостками, по мелководью,
тянулись шесты с корзинами, в корзинах мокла шелковая трава для
циновок, меж корзин шныряли в чистой воде рыбы. Никого не было:
только попискивали лягушки, и в тон им - откуда-то издали - не
из озера ли - аварийный передатчик. "Господи! - думал Бредшо, -
ну могло же нам хоть один раз повезти! Мог же корабль упасть в
озеро, подальше от жемчужных глаз экзарха".
На Бредшо был длинный синий плащ с капюшоном, расшитый
серебряной нитью - подарок Даттама. Бредшо оправил ладанку на
шее и повернулся было, чтобы идти, - но тут сверху кто-то мягко
прыгнул ему на спину.
Бредшо взмахнул с криком ужаса руками, вскочил, пытаясь вытащить
меч, которого не было, и слетел с мостков в воду. Вынырнул - на
мостках хохотали. Бредшо поднял глаза.
- Ой! - сказали на мостках. - Это не ты. То есть... Это почему у
тебя братний плащ?
Девушка, почти девочка, очень хорошенькая и, действительно,
чертами лица напоминавшая Даттама, глядела на него сверху вниз.
Черные волосы увязаны под платком, ситцевая кофточка с вышивкой,
белая панева в пять полотнищ, белые чулочки. Чулочки, снизу
вверх, были видны очень хорошо.
Девушка разглядывала его, по-зверушечьи склонив головку:
- Ты кто такой? Тоже монах?
Бредшо замотал головой.
- Чиновник? - тон был явно разочарованный.
- Нет.
- Варвар? Нет, на варвара ты непохож, - засмеялась она.
Бредшо все смотрел на белые чулочки.
- Ладно, - сказала девушка. Или девочка? - Уж если тебе так
нравится в воде... Видишь - корзины с травой? Достань-ка мне их.
Даттам, - прибавила она назидательно, - достал бы.
Бредшо представил себе Даттама, который лазит по воде за
шелковой травой для девушки в белых чулочках, и понял, почему
храмовый торговец поехал в столицу через здешний посад.
Бредшо таскал корзины, пока не выворотил нечаянно один из шестов
и не запутался в длинной, тонкой и прочной траве. Тогда девушка
подоткнула паневу и пошла ему помогать. Кончилось тем, что они
запутались оба и стали плескаться на мелководье.
- Ты на всех так прыгаешь или только на Даттама? - спросил
Бредшо, осторожно обирая с ее мокрой кофточки шелковые плети.
- Только на Даттама, - сказала девушка, опять по-зверушечьи
изогнувшись. - Он так спас мне жизнь.
- Как так?
- Мы как-то ошиблись, и нас окружили. Меня оставили в каком-то
курятнике, а сами пошли драться. И мама тоже очень хорошо
дралась: я смотрела сквозь щелку. А они не подожгли курятник, а
хотели нас взять живыми, потому что отец меня и мать очень
любил. Один солдат, наконец, посадил меня на коня и повез: тут
успели люди Даттама. Даттам прыгнул со своего коня прямо ему на
плечи, оба упали, и Даттам его зарезал. Мне тогда было пять лет,
но я все очень хорошо помню.
Девушка говорила все это, стоя совсем рядом и обирая траву с его
шитого плаща.
"Господи, - подумал Бредшо, - ну и светлые детские
воспоминания!"
- А вот и он! - сказала девушка.
Бредшо оглянулся. Действительно, на краю обрыва стоял Даттам.
Девушка дала в руки Сайласу затонувшую корзину, и они вдвоем
понесли ее к берегу.
Даттам ждал. На руке у него, на зеленой перчатке, сидел белый
кречет - королевская птица, которая стоит столько, сколько пять
хороших рабынь, птица, которой можно уплатить половину выкупа за
королевского конюшего, убитого на ступенях трона.
- Вот, - сказал Даттам, - ты просила птичку - поохотиться.
- Спасибо, - сказала девушка, и взяла корзинку из рук Бредшо.
Даттам смотрел на них со странным выражением лица, и если бы это
был не Даттам, можно было бы сказать, что он плакал.
***
Девочку из посада звали Янни, и чтобы показать ей кречета,
Даттам на следующий день с утра отправился на охоту.
Это была грустная охота для Даттама. Охота - это почти война.
Это порядки, противоположные существующим, это мир, который лес,
а не сад, в который скачут по полям, а не по дорогам. А здесь в
этот мир не попасть, здесь вдоль дороги стоят деревянные домики,
чтобы человечье дерьмо не пропадало зря, а шло потом на огороды,
называемые полями, огороды, где под каждым кустиком риса лежит
освященный лист и головка сардинки.
Даттам хотел ехать на лодках в Козью-заводь, где он раньше
охотился, навещая Янни. Козья-заводь была проклятым и потому
безлюдным местом. Но весной экзарх взял и разбил в Заводи
военный лагерь. Третьего дня, получив известия из столицы,
командир лагеря, один из любимцев экзарха, всполошился и
бросился ему навстречу. Теперь Козья-заводь была пуста, но Янни
все равно не захотела туда ехать.
Бредшо и Ванвейлен, услышав о военном лагере в Заводи,
значительно и с легким ужасом переглянулись.
Это была грустная охота для Даттама, потому что Янни ускакала
далеко-далеко вместе с кречетом и Сайласом Бредшо, а Даттам, из
хозяйственных соображений, ехал вместе с пожилым опрятным
старостой, приемным отцом Янни. Тут же был и Клайд Ванвейлен.
Староста, в простом чесучовом, без излишеств, кафтане, рассуждал
о прибыли, полученной посадом в этом году от продажи холстов,
праведной прибыли, несомненно свидетельствующей, что тот, кто ее
получает, угоден богу; о том, что посад теперь покупает краску
от храма, и о том, что новый Сын Небесного Кузнеца придумал
замечательную вещь: завести книжечки, наподобие
расходно-приходных, разлиновать их на графы, соответствующие
порокам, вроде наглости, жестокости, нетерпения, и наоборот,
добродетелям, и отмечать книжечки каждый день. Главным пороком
была расточительность, главной же добродетелью - честность, ибо
честность - залог процветания и лучший капитал.
Тут Даттам вспомнил, как двенадцать лет назад люди этого
человека, которого звали тогда тысячником Маршердом, два дня
пороли, в свое удовольствие, реку Левый Орх, потом разрушили
дамбу, спустили воду, нашли в озерной тине огромного слепого
дельфина-сусука, приняв его за речное божество, зажарили и
съели.
Даттам глядел вокруг, на поля и и огороды, и страшная тоска
сжимала сердце, и он чувствовал себя так, как чувствовали
воины-оборотни Марбода Белого Кречета, погибая под стенами
Ламассы; как старый дракон, который сам породил маленького
человека, пастушка Хоя, и сам отдал ему в руки чудесный меч.
"Да! - думал он. - Твой сын не подарит невесте белого кречета -
канарейку он ей подарит, канарейку в клетке, и еще с упоением
будет хвастаться, как удалось выторговать у продавца два гроша.
Праведное стяжание! Да плевал я на стяжание, если оно праведно!"

Даттам глядел вниз, с желтого холма, на опушку болотца, где
вместе с Янни прыгал по кочкам Сайлас Бредшо. Месяц назад, в
одном из замков, на рассвете, рабыня и колдунья сказала
чужеземцу во всеуслышание: "Знаешь, твоя жена будет самой
счастливой!"
Для этого, впрочем, не надо было быть колдуньей.
Даттам склонил голову, прислушиваясь к разговору между старостой
Маршердом и Клайдом Ванвейленом. Бывший тысячник хвалил экзарха
за милость, - тот часто звал людей из посада и советовался с
ними относительно будущего.
- А нельзя ли чего получше советов? - спросил Ванвейлен.
- Что же лучше? - сказал староста и оправил кафтан.
- Чтобы вы выбирали людей, которых отправляют к экзарху, и чтобы
их мнение было для экзарха не советом, которого он волен и не
слушатся, приказом. Делают же так в городах за голубыми горами.
- Ба, - сказал Маршерд, - враки.
- Почему враки? Или вы не слышали о таких городах?
- Ну вот и брешут, рассказывают то о людях с песьми головами, то
про море, обратившееся в лед.
- Это опасно, - сухо сказал Ванвейлен, - считать брехней то, что
не видел.
- Почему же не видел? - удивился Маршерд. - Каждый день вижу! У
провинции две головы и те никогда не могут договориться. А если
в ней будет сто голов?
А старая Линна сказала:
- Новый дворец государя стоил, говорят, двести рисовых
миллионов, всех поскребли. А если в стране сто голов, - так,
стало быть, сто дворцов и соскребут в сто раз больше!
- Однако, - раздраженно заметил Ванвейлен, - я понимаю, вы
двенадцать лет назад не за свободу дрались, но ведь многоначалие
у вас было.
Маршерд согласился, что при восстании, точно, бывает
многоначалие.
- Однако ж, это, знаете, если постоянное восстание станет
образом правления...
На том и порешили.
***
Перед обедом Даттам зашел в кухню, где мать Янни, нагнувшись,
мыла и так чистый до блеска пол.
- Тетушка, - сказал Даттам, - время сейчас неспокойное. Лучше
было бы Янни жить у меня.
У старой Линны был крутой нрав. Она выпрямилась и шваркнула
Даттама мокрой тряпкой по щеке. Потом смерила взглядом шелковую
куртку и расшитые штаны, уперла руки в бока и сказала:
- Ты уж, сыночек, не обижайся. Но если ты возьмешь ее к себе, то
рано или поздно она залезет с тобой за полог с глициниями. И
скорее рано, чем поздно. Так что пасись на других лужках... А
кто этот чужеземец?
***
За обильным обедом Ванвейлен и Бредшо тихо переговаривались: как
бы остаться в посаде.
Было почти несомненно: корабль лежит близ Козьей-заводи, и,
испорчен он или нет, но сейчас случайно без присмотра. Но, увы,
посадские явно не любили посторонних, а Даттам не собирался
оставлять чужеземцев.
Жена хозяина, видимо, мать Янни, потчевала Бредшо и будто бы
шептала себе под нос.
После обеда Даттам проводил Бредшо в его горницу и уселся у
окна, под вышитым рушником. Отогнул занавеску и стал смотреть во
двор, где Янни с матерью, подоткнув подол, выносили корм
поросятам.
- Да, - сказал Бредшо, - красивая девочка, однако, она называет
вас братом?
- Двоюродным. Она - дочь наместника.
Бредшо удивился:
- Что же, у наместника в управе о 358 окнах, не нашлось места
для дочери?
Даттам оценивающе глядел на молодого человека.
- Дядя мой, - сказал он, - женился за шесть лет до восстания и
всегда любил свою жену Линну. Любил даже тогда, когда стал
пророком и тут пошло... - Даттам задумчиво побарабанил пальцами
по столу, - как бы вам сказать, что пошло, - не столько свальный
грех, сколько как у варваров, на празднике плодородия. Надо
сказать, - тут Даттам опять поглядел в окно, где пожилая женщина
в белой паневе и цветастой кофте подставляла под корову
подойник, - Линна шла за мужем, как иголка за ниткой. Дралась
при нем, людей рубила хорошо, и ни с одной бабой он без ее
разрешения не переспал. После конца восстания, однако, -
продолжал Даттам, - экзарх Харсома распорядился нашими судьбами
по-своему. Меня вот постригли в монахи. А будущему наместнику
экзарх предложил в жены дочь своего тогдашнего патрона,
начальника желтых курток. Рехетта, разумеется, согласился. Браки
такого рода формальная вещь, главная жена - почетная, а живет
человек с той, какая нравится. Однако девушка из столицы
оказалась особой с характером и вдобавок родила Рехетте двух
сыновей; а у Линны после того, как она на втором месяце
свалилась с лошади, да ее еще и потоптали, пока свои не прикрыли
щитами, - у Линны детей больше не было. И тут во дворце
наместника начались такие склоки, что Линна сама ушла. Сказала:
"Не хочу, чтобы меня и мою дочь убили, а если я убью эту суку -
не миновать тебе беды".
Бредшо глядел за окно, где бабы судачили с женой и дочерью
наместника. Было видно, что девушка держится чуть в стороне от
них.
Даттам посмотрел на него и усмехнулся:
- Дикая девчонка. Местным парням всем отказала. За чиновника,
говорит, не пойду. Наместник ее каждый месяц навещает, приданое
посулил. Это, однако, большая вещь - хороший брак. Я, поверьте,
весьма жалею, что не могу жениться.
Бредшо, наконец, сообразил, что Даттам его сватает. Только
непонятно, о чем жалеет: о том, что сам не может жениться на
Янни, или что не может породниться с каким-нибудь нужным
семейством.
- Так как вам девушка? - повторил Даттам.
Бредшо покраснел до ушей, потому что быть Даттаму другом -
значило и развлекаться вместе с ним, а легкий доступ к рабыням и
храмовым плясуньям... ну, словом, Даттам привык прыгать с лужка
на лужок.
- Я не пригляделся, - смущенно пробормотал Бредшо.
- А вы приглядитесь, - посоветовал Даттам. - Останьтесь здесь на
недельку и приглядитесь.
Сердце у Бредшо запрыгало.
- Как? Остаться? А что же я скажу другим?
- Великий Вей! Захворайте. Притворитесь больным.
Даттам внимательно наблюдал за Бредшо, и не мог сдержать улыбки
при виде слишком явной радости молодого человека, когда ему
предложили остаться в посаде на недельку.

Глава ТРЕТЬЯ, в которой контрабандист Клиса крадет говорящий
клубочек, а Сайлас Бредшо попадается "парчовым курткам".

Экзарх стоял на холме под стенами храма Фрасарха-победителя и,
щурясь, смотрел, как идет конница по широкому мосту через Лох.
Храм Фрасарха стоял на левом берегу Лоха, а на правом начинались
земли Варнарайна. Епарх Миссы, извещенный почтовыми голубями,
вздумал было разобрать мост. Конный отряд аломов, опередивший на
три дня остальные войска, подоспел как раз вовремя, чтобы
разогнать работников и распотрошить самого епарха. Настоятель
Фрасархова храма предусмотрительно отказался похоронить высокого
чиновника: нехорошо истреблять созданное народным трудом. Экзарх
не знал, радоваться или огорчаться. Аломский командир,
отстоявший мост, опередил других иа три дня потому, что его
лагерь был ближе к границе. Ближе к границе его лагерь оказался
потому, что был близ звездного корабля.
Араван заявил:
- Он нарушил строжайший приказ оставаться на месте. Он подлежит
наказанию, но наказать его невозможно: карая, нельзя оставить
причину кары без разъяснения.
Этим вечером экзарх впервые принес положенные жертвы богам и
написал положенные воззвания к народу.
Секретарь Бариша принес заготовки: "В соответствии с желанием
Неба и волей Народа... Подобно древним государям... захватившие
обманом дворец..."
Экзарх подумал. Он вычеркнул слова "как в древности, когда не
было ни твоего, ни моего и чиновники не угнетали народ" и
вписал: "как в древности, когда каждый обладал своим, и
чиновники не посягали на чужое имущество".
Экзарх огласил воззвание перед строем варваров, и они дружно
закричали "ура".
Настоятель храма укоризненно сказал экзарху:
- Сын мой, вы пишете: "ради народного счастья" и начинаете
войну. Убивают людей, разрушают города, жгут посевы. Разве
бывает счастье от войны, прибыток - от насилия? Разве это
подобает государю?
Секретарь Бариша развеселился, представив себе указ: "Ради
народного несчастья..."
Экзарх вдруг засмеялся и сказал:
- Я не хочу быть государем, я хочу быть богом, как Иршахчан. Не
всякий государь - бог. Государем становится тот, кто выиграет в
"сто полей". А богом - тот, кто изменит правила игры.
Священник подумал о том, что рассказывают о монахах-шакуниках.
- Что ж, - с горечью проговорил он, - тогда вы первый из тех,
кто стал богом до того, как стал государем.
Вечером экзарх созвал к себе в палатку командиров. К нему
подвели алома, отряд которого захватил мост. Экзарх вынул из
ножен и вручил ему свой собственный меч.
Огромный и неуклюжий, как медведь, варвар опустился на колено,
прижавшись губами к стали, и экзарх потрепал его по рыжеватой
шевелюре:
- Если бы все были так решительны и расторопны, мы бы были уже
хозяевами столицы.
- Я не без причины покинул вверенный мне пост, - довольно
улыбаясь снизу вверх, отвечал алом. - Разрешите поговорить с
вами наедине?
Экзарх побледнел и жестом приказал всем удалиться.
Причина могла быть только одна: звездный корабль.
Варвар, не вставая с колен, ждал, покуда они остались вдвоем.
- Итак, ваша причина? - спросил экзарх.
- Десять дней назад во дворце, - отвечал алом, - был убит
смотритель свеч Ешата. Это был мой младший брат.
Экзарх поспешно отступил, изменившись в лице, но было поздно:
алом, не вставая с колен, молча ткнул его мечом в живот с такою
силой, что кончик меча пронзил позвонки и вышел из спины.
Ворвавшаяся стража изрубила алома на мелкие кусочки. Труп его
лежал в палатке, а душа тихо выскользнула за порог и серым
сурком побежала известить предков об исполненном родовом долге.
Экзарх был еще жив. По его приказу его вынесли из шатра и
положили под темным ночным небом. Араван опустился рядом на
колени и плакал, уткнувшись в теплый мех епанчи. "Меня бы так
просто не зарубили", - думал он.
Экзарх улыбнулся посиневшими губами.
- Нынче, - начал он и захрипел. - Если я увижусь с вашим злым
богом, я обязательно спрошу: почему у звезд - не мы, а они...
Командиры поняли, что экзарх бредит. Потом глаза Харсомы
закатились, и язык вывалился изо рта.
***
На следующее утро араван отдал приказ: переправиться через Лох,
разбить лагерь на противоположной стороне, резать баранов и печь
бараньи лепешки, как то повелевал варварский обычай охраны
границ. В полдень он вышел из шатра полководца, и первым пустил
баранью лепешку по воде. Аломы и вейцы стали делать то же.
Отныне земля Варнарайна была не земля империи.
Лепешки тонули быстро, и аломы прыгали, как дети: родовые предки
откликнулись на зов алома Баршарга и явились на охрану новых
владений.
- Король Харсома умер, - сказал Баршарг, - и мы обязаны защитить
права сына нашего сюзерена.
Варвары глотали его слова так же жадно, как духи реки глотали
лепешки. Есть король - будут и вассалы. Будут вассалы - будут и
ленные земли.
Уже и речи не шло о том, чтобы завладеть всей империей,
оставалось - спасать свою шкуру и объявлять Варнарайн отдельным
государством.
Араван Баршарг разослал письма влиятельным людям провинции. Ох,
непросто дались ему эти письма! Харсома бдительно следил, чтобы
среди ближайших его помошников никто не возвышался по влиянию
над остальными, и сделал все, чтобы эти помошники ненавидели
друг друга. Наместник Рехетта ненавидел аравана Баршарга потому,
что один был вожаком восстание, а другой его подавлял. Баршарг
ненавидел Даттама за то, что тот повесил его младшего брата, а
Арфарру - за дурацкие убеждения да за целую коллекцию уличающих
документов, которые Арфарра на него собрал. Даттам и Арфарра
неплохо уживались друг с другом, пока экзарх не послал их к
варварам, и там оказалось, что интересы торговца Даттама прямо
противоположны интересам королевского советника Арфарры. И вот
теперь получалось так, что, чтобы выжить, эти четверо должны
были примириться, и ни один из них не потерпел бы другого
единоличным диктатором, потому что опасался бы, что другой
решит, что повесить союзника - куда важней, чем бороться против
империи.
Баршарг писал: "Последней волей государя Харсомы было, чтобы мы,
забыв прежние распри, защитили его дело и его сына от общего
врага. В древности в государстве было три начала: власть
гражданская, власть военная, и власть священная. Когда три
начала были в равновесии, народ владел имуществом
беспрепятственно и процветал. Власть гражданская - это
наместник, власть военная - араван, а главный бог Варнарайна -
Шакуник..."
На следующий день к нему пришел секретарь Бариша и, осклабясь,
доложил, что войска сомневаются по поводу вчерашней церемонии:
- Варвары! Считают, что на бараньей крови граница слаба, что тут
нужна человечья!
Баршарг швырнул ему через стол список мародеров:
- Так в чем же дело? Пусть выберут и поступают согласно обычаю.
Бариша от удивления оборвал о косяк кружевной рукав.
***
На следующее утро Ванвейлен проснулся поздно. Взглянул в окно:
дочка наместника провинции кормила цыплят, на крыше целовались
резные голуби, под крышей двое работников резали для гостей
барана. Во дворе всадник, перегнувшись с луки, разговаривал с
Даттамом.
Разговор кончился. Даттам подошел к пегой кобыле, запряженной в
телегу. К хомуту было подвешено большое ведро с водой, Даттам
сунул в это ведро голову, как страус, и стал пить. Пил он минут
пять, потом еще поговорил со всадником и пошел в дом.
Ванвейлен оделся и вышел в гостевую комнату.
- Что случилось? - спросил он.
Даттам смотрел прямо перед собой на фарфоровый чайник в
поставце.
- Государь Харсома убит, - сказал он.
Ванвейлен подоткнул к столу табуретку и сел.
- И кто теперь будет править в империи?
- Править будет, - сказал ровно Даттам, - его сын.
- Шести лет?
- Шести лет.
- А кто будет опекуном?
- Господин наместник, господин араван, настоятель нашего храма,
господин Арфарра и я.
"Ну и смесь! - мелькнуло в голове у Ванвейлена. - Ведь они
перережут друг друга в ближайшем же будущем".
- А что, - сказал Ванвейлен, - вы уверены, что господин Арфарра
будет хорошим опекуном?
Даттам помолчал.
- Помните вы, - спросил он, - как махали в Ламассе рукавами и
шляпами при имени Арфарры? И вашем, кстати. Вот так же машут в
Иниссе, где он был наместником, и по всей империи распевают
строчки из его доклада. - Даттам усмехнулся: - А при моем имени,
- сказал он, - машут редко, и то больше по старой памяти.
Ванвейлен подумал: "Зачем же вы тогда в совете опекунов вообще?"

Тут заскрипело и заскворчало: женщины принесли корзинки с
фруктами, а за ними пожаловал сам хозяин с печеным бараном.
Даттам засмеялся и сказал:
- Ага, любезный, добро пожаловать! Советник Ванвейлен,
передайте-ка мне вон тот кусок, сдается мне, что ради него
барана-то и жарили.
Ванвейлен подцепил кусок и передал. Руки у него дрожали. "Боже
мой! - вдруг понял он. - Ведь Даттам не меньше Арфарры убежден,
что государство и предприниматель - смертельные враги. Просто
двенадцать лет назад он не своей волей оказался по ту сторону
баррикады. И все эти двенадцать лет он думает о власти. И теперь
он хочет быть даже не союзником Арфарры, а его хозяином".
Через два часа Даттам и Арфарра покинули посад. Ванвейлен был с
ними, а Бредшо остался - видите ли, простыл.
***
А в это время, через день после смерти экзарха, близ араванова
лагеря, в прибрежной деревушке Тысяча-Ключей, жители пекли для
поминовения просяные пироги, круглые как небо, и рисовые пироги,
квадратные, как земля: квадратура круга. Чиновники раздавали для
того же казенных свиней. Свиней делили поровну, но не между
людьми, а между общинными полями, и Хайше Малому Кувшину свиньи
не полагалось.
Хайша значился в общине, но землю упустил. То есть не продал:
такого законы не допускали. По закону немощный человек должен
либо сдать землю общине, либо усыновить кого-нибудь, кто будет
его содержать. "Хармаршаг", сын тысячи отцов: когда-то так
называли государя, а теперь так любили называться зажиточные
крестьяне.
Приемные отцом Хайши Малого Кувшина был Туш Большой Кувшин.
В полдень Хайша Малый Кувшин вместе с местным чиновником,
господином Шушем и пятью товарищами, явился во двор к Тушу
Большому Кувшину.
Во дворе крякали жирные утки, хозяин и его старший сын батрачили
в навозе, солнце сверкало в слюдяном окошке, и надо всем витал
дивный запах рисовых пирогов, квадратных, как земля, и просяных
пирогов, круглых, как небо. В свинарник загоняли новую, казенную
свинью, и хозяйская баба, налитая и ухватистая, уже тащила ей
ведро помоев.
- Однако, Большой Кувшин, - сказал Малый Кувшин, - а задняя
нога-то - моя.
Большой Кувшин воткнул вилы в землю и вышел из навозной кучи.
Большому Кувшину было жалко свиньи, и притом он понимал: сегодня
Малый Кувшин возьмет ногу, а завтра придет и скажет: "Нога моя,
так и поле мое".
- Да, - сказал Большой Кувшин, - а, может, тебя еще и пирогом
квадратным, как земля, угостить?
- Сделай милость, - сказал Малый Кувшин.
- А ну проваливай, - сказал Большой Кувшин и снова взялся за
вилы.
Тогда Малый Кувшин повернулся к чиновнику, господину Шушу, и
сказал:
- Где же сыновняя почтительность? Нет, я так скажу: не нужен мне
такой сын, и землю пусть вернет!
А за землю, к слову сказать, было давно уплачено.
- Я те скажу! - отвечал Большой Кувшин. - Я скажу, что ты
государственной соли вредишь. Самому аравану Баршаргу объясню!
- Сделай милость, - сказал малый кувшин, - лазутчики нынче в
цене, по твоему "скажу" араван мне даст чин и парчовую куртку.
Тут заговорил чиновник, господин Шуш:
- Видишь, какое дело, - сказал он. - Когда в ойкумене все тихо,
богачи разоряют бедных людей, и казна терпит ущерб. Когда казна
терпит ущерб, государство хиреет и начинаются беспорядки. А
когда начинаются беспорядки, казна вспоминает о бедняках и
отбирает неправильно нажитое.
Утки во дворе очень раскричались, и хозяйская баба так и
оторопела с ведром помоев, а сам хозяин, Большой Кувшин, стоял у
навозной кучи и шевелил босыми пальцами.
- Так что, - сказал чиновник, - раньше надо было быть на стороне
богача, а теперь - на стороне бедняка. Покайся и отдай, что
украл.
Тут баба завизжала и опрокинула ведро с помоями, так что брызги
полетели чиновнику на платье, а хозяйский сын вцепился своими
навозными пальцами ему в ворот и закричал:
- Ах ты, арбузная плеть, сколько под тебя добра ни клади, - все
криво растешь.
Господин Шуш обиделся и отправился в ставку аравана Баршарга
вступаться за бедняков, а наутро в деревне созвали мирскую
сходку. Люди ходили радостные и ели казенных свиней, а богачи
попрятались по домам, и только подхалимы их распускали слухи:
заложные покойники, мол, вредят урожаю.
Араван Баршарг прискакал на сходку с тремя дюжинами варваров.
- Отныне, - сказал Баршарг, - прибрежные деревни получают статус
военных поселений и особые порядки. Сколько в деревне земли?
- Триста шурров. Сто шурров общинных, и двести -
государственных.
Это, надо сказать, не значило, что у общины одна треть земли,
потому что каждый государственный шурр был в три раза больше
общинного, а государева гиря - на треть тяжелее.
- Так какого ж беса вы скандалите из-за ошметков? - сказал
араван Баршарг, - пусть общинные земли останутся за владельцами,
а государственные раздайте тому, кто хочет.
И уехал.
А вечером Хайша Малый Кувшин ел квадратный пирог, и круглый
пирог, упился пьян и плясал в обнимку с хозяйским сыном и
кричал:
- И мне, и тебе! Деремся за зернышко, а рядом пирог гниет...
Той же ночью Хайша Малый Кувшин отправился в Козью-Заводь, где
были схоронены мешки с солью, - он договорился с чиновником, что
тот, по военному времени, учтет соль по хорошей цене и даст
землю получше.
* * *
В это время араван Баршарг в командирской палатке с малиновым
верхом, о пяти золотых углах, о пятистах золотых колышках,
разбирал донесения и ответы на свои письма.
Настоятель храма Шакуника и наместник ответили вместе. Они были
согласны, но предлагали: пусть совет регентов состоит из сотни
наиболее уважаемых лиц, а решения его исполняют для простоты
пятеро: араван Баршарг, наместник Рехетта, настоятель храма
Шакуника, господин Арфарра и господин Даттам; трое, стало быть,
монахов-шакуников против двух ненавидевших друг друга
чиновников.
"Наиболее уважаемых лиц" провинции предполагалось определять
так: это были люди с собственным заводом, или лавкой, или
виноградниками, или иным имуществом, приносившим в год не менее
четырехсот ишевиков. Манифест государыни Касии уже загодя
объявлял их врагами государства и кротами, роющими дыры в общем
имуществе. Вследствие этого новая власть могла рассчитывать на
их преданность.
Сын Баршарга, тысячник Астадан, откинул полог: у входа
развевалось оранжевое знамя с изображением белого кречета, и
тянулись безукоризненные ряды палаток. А войска все подходили и
подходили.
Астадан удивился:
- Зачем им этот дурацкий совет?
- Они думают, - пояснил отец, - что я легко могу отдать приказ
зарезать Даттама, но что я не решусь с помощью войска забрать
власть у сотни "уважаемых лиц".
Сын аравана Баршарга очень удивился:
- Они что, с ума сошли? В Зале Ста Полей мы справились с
тремястами чиновников с помощью тридцати стражников. Неужели
десять тысяч наших всадников не совладает с их глупым советом?
- Помолчи, маленький волчонок, - сказал араван сыну, - я не
собираюсь обходиться с уважаемыми людьми, как с чиновниками.
И Бариша, секретарь покойного экзарха, написал сто писем ста
уважаемым людям, и не стал спорить с Баршаргом.
Зрачки от горя по смерти Харсомы у него были квадратные, и
Бариша думал: "Все в мире обречено на страдание, и государство
обречено на страдание. Лучше уж ему страдать от насилия богатых,
чем от насилия бедных, потому что насилие бедных, как ураган, и
как разрушенная дамба, и как конец мира. И не этого ли хотел
государь Харсома?"
***
Вскоре пришли письма от Даттама и Арфарры.
Письмо Даттама поразило Баршарга. "Восхищен вашими мерами.
Надобно решиться - либо мы, либо они", - лукавый, осторожный
Даттам пишет такое!
Или это - ловушка? Или Даттам боится, что Баршарг не простил ему
смерти брата, и намерен продать Баршарга двору?
Но письмо пришло не одно. Вместе с ним посланец Даттама передал
Баршаргу мешок, развязав который, Баршарг онемел. В мешке были
не бумажные деньги империи, и не золотые, право чеканить которые
вытребовал Харсома, - в мешке были кожаные платежные
поручительства храма, считавшиеся среди крупных купцов самым
надежным средством расчета. В мешке была сумма, гигантская даже
для сибарита и взяточника Баршарга, - четыре миллиона ишевиков.
Полтора официальных годовых дохода провинции, - шесть лет
содержания войска. Сухая записка рукой Даттама извещала, что
господин Баршарг вправе употребить присланные векселя на благо
государства Варнарайн и по собственному усмотрению.
Арфарра писал осторожней, всемерно одобряя меры аравана Баршарга
по охране частной собственности, однако сообщал, что привлечение
богатых людей к управлению государством - не единственный, а
может, и не лучший способ заинтересовать их в сохранении
нынешней власти. Например, можно занять у этих людей большие
суммы денег под обеспечение государственными землями и
предприятиями. Это навеки свяжет их с новой властью и
восстановит их против Касии, которая в случае победы не только
не вернет занятого, но и конфискует остальное.
Да, - изумился Баршарг, прочитав письмо, - это уже не тот
глупец, с которым я спорил о судьбах государства, и который
считал, что в стране не должно быть ни бедняков, склонных к
бунтам, ни богачей, склонных к независимости! Жизнь в
королевстве горожан и рыцарей кое-чем его научила!
Или - нет?
Или Арфарра остался прежним фанатиком и неудачником? Или он и
сейчас подписался бы под каждым указом государыни Касии, а в
стране аломов научился не править, а всего лишь хитрить?
Ну да все равно, - не сумасшедший же он, вставать на сторону
государыни, которая жаждет его головы вот уже пятый год, только
потому, что верит в те указы, в которые не верит она сама?
* * *
Утром первого дня Лин, благоприятного для жертвоприношений
предкам, в столице Варнарайна должны были состояться похороны
государя Харсомы, и вслед за этим - первое заседание
наследников. Баршарг не торопился в столицу. Он уехал через
неделю, когда в войсках его уже называли не иначе как "Баршарг
Белый Кречет", а в приграничных деревнях говорили, что он -
потомок Иршахчана.
Дважды в эти дни гадал он на печени, и однажды утром двое
командиров Баршарга вытащили за ноги из его палатки молоденького
чиновника, зазванного Баршаргом на гадание: сердце чиновника
было вырвано из груди, и весь он был отчаянно исцарапан, словно
не смог обороняться от слетевшихся в палатку подземных духов.
- Я хочу поговорить с Даттамом до того, как все опекуны
встретятся в столице, - приказал араван Баршарг, - мы едем через
посад Белых Кузнецов.
***
Контрабандист Клиса, раздвинув можжевеловые ветки, наблюдал за
человеком на берегу озера. Человек брел, настороженно поглядывая
на тын вокруг брошенного военного поселения, и все ближе и ближе
подбирался к укрывищу с солью. За спиной его была корзинка с
травами, а в руках он держал амулет и на варварском языке что-то
выговаривал своему богу. На человеке был синий гладкий кафтан,
какие носят Небесные Кузнецы; какой, однако, Небесный Кузнец
станет мараться с травами и идолами?
Человек целеустремленно продрался сквозь ежевичник, вышел на
поляну и огляделся. Клиса крякнул селезнем.
- Эй, мил-человек, не уступишь камушек? - сказал он, выступая из
кустов и сунув руку за пазуху.
Человек обернулся, можжевельник за ним зашуршал, и на полянке
образовались еще двое товарищей Клисы. Человек в испуге выронил
амулет и зашарил в густой траве. Клиса в раздумье глядел на
него. Не донесет ли? Но куда ему доносить? Всякий знахарь вне
государственного цеха - черный, а этот - еще и бродячий.
Коротконосый Лух показал глазами на камешек, который человек
наконец нашарил в траве, и Клиса кивнул. Путеводный клубочек!
Нужнейшая для контрабандиста вещь. За такую вещь - и убить, и
украсть, и даже, на худой конец, деньги отдать.
- Ладно, - громко сказал Клиса. - Колдун ты, конечно, черный, а
человек, видать, неплохой.
Люди у кустов расслабились.
- Ну, что стоишь, - сказал Хайша-рогатик, - лучше пособи соль
выкопать.
Четверо мужчин раскопали укрывище, выбрали из него мешки с
солью, схороненные еще до того, как в Козьем-Гребне разбили
военный лагерь, а жена Клисы разложила костер и сварила кашу.
Уставшие работники обсели котелок.
- А что? - спросил синий кафтан, когда между людьми установилось
взаимопонимание вместе работавших и евших: - выгодно ли соляное
дело?
- А, - цыкнула жена Клисы, - кормимся, как кабан мухами: брюхо
не наполнить, так хоть челюстями помахать.
Клиса грустно и согласно вздохнул. Дело было дрянь. Дело было
такое, что и чихнуть головой в мешок недолго, - а что оставалось
еще?
- Какая ж прибыль? - обиженно сказал Лух Коротконосый. - Мы ведь
не какое-нибудь ворье или торговцы. Торгуем себе в убыток...
Человек недоверчиво кивнул. Лух обиделся.
- Рассуди сам, - сказал он. - Справедливая цена соли - тридцать
рисовых ишевиков, а мы продаем по десять. Вот и выходит: меняем
вареное на сырое.
Человек засмеялся.
- А государство как - успешно торгует? - спросил он.
Хайша встрял в разговор.
- А государство не торгует, а о подданных заботится, - сказал
он. - Государево сердце ведь не выносит, чтоб человек из-за
скаредности своей без соли оставался. Стало быть, каждому
положено треть шая в год. Стало быть, каждый должен сдать десять
шурров риса или десять рисовых бумажек. Опять же - тридцать
ишевиков - это цена соли "для стола". А если бы рыбу солить, -
то справедливая цена повыше будет.
- Да чего вы человека пугаете, - сказала жена Клисы. - Он,
может, к нам пристать хочет. Рассудите: в Варнарайне соли нет,
границу закрыли, а мы-то остались. Так что мы теперь будем
нарушать справедливую цену в другую сторону.
- А я не буду, - спокойно сказал Хайша и растянулся на траве. -
Зачем мне соль? У меня теперь - земля.
И Хайша стал в который раз рассказывать, что случилось две
недели назад в его приграничной деревушке на берегу Лоха.
Клиса довольно крякнул, будто в первый раз слышал эту историю, и
от избытка чувств прижался к синему кафтану. Знахарь слушал
рассказ завороженно. Рука Клисы скользнула за камлотовый
воротник к шнурку с путеводным камешком. "Ну, мил человек, не
оборачивайся, - мысленно взмолился он, - а то ты так хорошо
улыбаешься!" Человек не обернулся.
Хайша вытащил из-за пазухи мешочек и сказал:
- Арбузы буду сажать. Большие, полосатые. У меня из рода в род
арбузы сажали. А потом вышел указ, что рис - основное, а арбуз -
второстепенное. Вот - семена от отца сохранились. Может,
прорастут?
Все промолчали. Потрескивал костер, плескалась в озере вода.
Синий кафтан глядел на Хайшу зачарованно.
- А говорят, - осторожно сказал Клиса, - господин Баршарг -
истинный потомок Небесных Государей.
- Так, - уверенно поддакнула жена. - Помните, как упал небесный
кувшин? Я так сразу и сказала: взрастет справедливость, и нам
достанется.
Синий кафтан встрепенулся:
- Какой кувшин?
- Не кувшин, а корчага Суюнь, - недовольно ответил Клиса, -
длинная, как кипарис, серебряная, совсем как в лосском храме,
только без ручек.
Незнакомец хмыкнул недоверчиво.
- И куда ж она подевалась... вместе со справедливостью?
- А мы ее прикопали, - ответил Клиса. - Вот на том самом месте и
прикопали. - И Клиса махнул рукой вниз. -Ты думаешь, это там
берег по весне подмыло? А то хлопот от властей не оберешься.
Взыщут сначала ручки от корчаги, а потом - остальные недоимки.
Колдун-незнакомец сунулся в горшок с кашей, но тот был пуст.
- И неужто, - равнодушно спросил колдун, с сожалением проводя
пальцем по закопченному узору на крышке, - власти так и не
дознались?
- Кабы дознались, - фыркнул Клиса, - так я б не с тобой
разговаривал, а в общие искупления кайлом государя славил.
Незнакомец помолчал.
- А что ж ты мне все рассказываешь?
- А на тебе, милый человек, написано, что ты сам от властей
хоронишься, даром что в посадском кафтане.
- А то, - добавил Хайша, - ты бы не с нами толковал, а с рыбками
в озере.
Сверху гнусно закричал селезень. Клиса поднял голову: с
наблюдательной сосны катился Нушка-тетерев.
- Лодки, лодки! Солдаты возвращаются, - кричал он, и махал то на
лагерные укрепления, то на озеро.
Клиса бросился затаптывать костер. Остальные побежали к воде.
Человек в синем кафтане встрепенулся, нырнул в кусты, и тут же
оттуда деловито выбежал и зашустрил в траве барсук.
- Мне бы так, - завистливо подумал Клиса, провожая взглядом
полосатого оборотня.
Лодка выгребла на середину озера, и Клиса вытащил из-за пазухи
путеводный клубочек.
- Теперь ты нам будешь помогать, - ласково сказал он камешку.
В клубочке что-то пискнуло и крякнуло.
- Брось меня, - сказал камень, чуть растягивая гласные, - а то
съем.
Клиса в ужасе выпустил варварский амулет. Тот плеснул шелковым
шнурком и ушел на дно.
***
Днем в Козьем-Гребне вновь ставили палисады, а на следующее утро
туда явился араван Баршарг.
Оползень под звездным кораблем никто не тревожил. Обрыв зарос
волчаником и цепкой рогушкой, сверху навесилась ежевика.
Командир отряда показал аравану недавний костер на берегу и
оплетенный подлаз, не закопанный в спешке:
- Контрабандисты, - сказал он. - Соль хоронили. Уже ищем.
Араван, не отвечая, разглядывал ежевичник над оползнем. Он
протянул руку и снял с острого шипа лоскуток плотной камлотовой
ткани.
- Не найдете, - получите сто соленых розог, - рассеянно протянул
он и подцепил чуть подальше еще одну синюю нитку.
- Странно, а мне говорили, что Небесные Кузнецы контрабандой не
занимаются. И вообще, что Козий-Гребень - вотчина водяных и
щекотушек, и кузнецы туда - ни ногой.
Араван поехал в посад Небесных Кузнецов. Поверх белых челюстей
частоколов виднелись черепичные крыши, улица перед каждым домом
была чисто выметена, вдоль забора тянулись аккуратные клумбы с
цветами. Воистину посад: ни село, ни город.
Араван спешился у огромного вяза, встроенного в забор, провел
пальцем по коре. Изнутри забрехала собака. Двенадцать лет назад
при штурме посада с этого вяза детская рука пустила в него
дротик. Мальчишка попал в коня. Сбоку выскочил мужик и
замахнулся копьем, с которого до самой земли свисал узкий
шелковый значок Небесного Кузнеца. Двадцатисемилетний араван
отпрыгнул было в сторону, но тут кто-то с земли вцепился ему
зубами в сапог. От удара расселись кольчужные кольца, копейный
эначок обмотался вокруг шеи, в правом боку стало тепло и мокро.
Потом из-за пазухи зарубленных и повешенных вытаскивали кусочки
шелкового ковра с одной жемчужиной. Сам Небесный Кузнец Рехетта
раздавал их с порога столичной управы, разрезая узорчатые ковры.
Одни объясняли: затем, чтоб от всего у всех было поровну, другие
объясняли: каждый кусочек колдует так же хорошо, как сам
Рехетта.
Араван не доверял домам, опрятным, как осиные гнезда. Каждый дом
- в крепких кольях, как военный лагерь. Лагерь людей, воевавших
за пророка Рехетту, нынешнего наместника. Всякий наместник -
противник аравана. Недаром Даттам провел тут два дня. Не ради
двоюродной сестры, чушь все это: триста человек пехоты ушли с
Даттамом из посада, и, помнится, двенадцать лет назад эти люди
не боялись ни стрелы, ни копья, ни колдовства.
Араван позвал посадского старосту, как звал он старост всех
деревень, через которые проезжал, и спросил:
- Как относитесь к совету пяти и совету ста?
"Сейчас он ответит - "так же, как господин Рехетта", и окажется,
что в Варнарайне - все-таки не одна армия".
- Значица, мы тут решили так, - сказал староста. - Пять опекунов
- это хорошо, и сто богатых лиц в совете будут смотреть за
своими собственными интересами. Но так как не все жители
провинции так богаты, как этого бы хотелось, мы просим об
организации третьего совета, который будет состоять из
представителей общин провинции.
Араван едва не свалился с табурета.
Через час Баршаргу донесли: староста не сам додумался до
"третьего совета". Подсказали ее посадские гости, прибывшие
накануне вместе с Даттамом и Арфаррой из страны аломов. Тот,
который советовал, уже уехал в Анхель, а другой остался у зятя
старосты, кузнеца Сорая.
- Варвары! Сорай ругался-ругался: дал он ему кафтан, так в тот
же день изодрал... Совсем новый кафтан, одной ткани на две
розовых... А зовут Сайлас Бредшо.
Сайласа Бредшо, однако, в посаде не было: дикий человек опять с
утра поехал рыбу ловить.
"Вот, стало быть, на что намекала Ингаль, сойдясь с черепахой в
доме тройного зерна", - подумал Баршарг.
Даттам оставил аравану небольшой отряд храмовых ленников, и от
этих-то людей Баршарг и услышал впервые обо всем, что произошло
в королевстве.
- Так, - переспросил бесцветным голосом Баршарг, - значит, этого
Кукушонка заманили и убили двое королевских советников: Арфарра
и Клайд Ванвейлен?
- Да, - ответил человек по имени Белый Эльсил, целуя Баршаргу
сапожки, - и сказать вам по правде, господин, вы так похожи на
моего друга Марбода, как старое яблоко похоже на молодое.
* * *
Отдав соответствующие распоряжения, Баршарг поспешил в столицу.
Если ехать быстро, можно еще нагнать Даттама.
Мысли спутались в его голове, как шерсть одичавшей собаки.
Корабль из западной земли! Солнечный луч, которым перерубили
колонны в храме, а до этого - меч Марбода Кукушонка! И подумать
только - Даттам привез этих людей с собой! Знает ли он, кто они
такие?
И что произошло там, в королевстве? Арфарра вертел Ванвейленом
или Ванвейлен - Арфаррой?
Не потому ли так странно повел себя Арфарра? В самом деле, -
казалось, был готов обмануть экзарха, верно служить королю
Алому, - и вдруг, - на тебе! Не человек ли со звезд дергал тут
за ниточки? Человеку со звезд не нравилось, что варвары отдельно
от Варнарайна, а теперь ему не нравится, что Варнарайн отделен
от империи... Почему? Потому что когда сюда явится его
государство, ему не надо будет зачерпывать каждую страну
ложечкой, все влезет в один большой половник...
Да! Там он помогал Арфарре там творить идеальное государство, а
тут советует всякому сброду вроде этого Хайши Малого Кувшина, у
которого карман паутиной заткало, а язык о зубы стерт, -
советует всякому сброду опять требовать свое с Больших Людей!
* * *
Баршарг ехал так быстро, что, поспев к переправе, увидел, как на
другом берегу Орха из лодки высаживаются пятеро, - один из них в
черном плаще и на карем жеребце, которого Даттам купил в свое
время за двадцать тысяч.
- Даттам, - закричал он, - Даттам! Подождите!
Баршарг, как был, с конем, кинулся с обрыва в воду.
Человек на другом берегу реки терпеливо ждал.
Конь Баршарга переплыл реку за десять минут, и мокрый араван
вылетел на берег. И замер.
Это был не Даттам. Это был человек, чей портрет он видел на
документах в заколдованном корабле. Приметы этого человека
Баршарг лично записал на листке, и отдал листок городскому
судье: и теперь человек с этими приметами значился на каждом
судебном столбе виновником гибели некого Ормуша Забавника,
прирезанного в пьяной драке. Но разве будет кто-нибудь
останавливать за какого-то Ормуша человека в свите Даттама!
- Простите, - сказал Баршарг, - я обознался. Вы... я знаю, кто
вы. Вы тот чужеземец, который посоветовал давеча кузнецам
править с помощью представителей от общин...
- Да, - изумленно ответил Ванвейлен.
"Что я несу, - отчаянно заметалось в голове Баршарга. Это же
лазутчик! Небесный шпион! Негодяй!"
- Почему? - спросил Баршарг. - Почему вы это предложили?
- Потому что государством должен править народ, - сказал
Ванвейлен.
- Народ, - почти вскрикнул Баршарг, - вы видели мой народ? Вы
знаете, что первое, что он потребовал после смерти экзарха, -
это разделить попавшие в частную собственность земли? Вы
слышали, что мой народ жжет по деревням богачей, и что только
мое войско в силах предотвратить самосуд? И этим людям вы хотите
дать право голоса? И вы думаете, они проголосуют за что-нибудь,
кроме возвращения в империю?
- Простите, - проговорил тихо, словно оправдываясь, Ванвейлен, -
я не имел права давать советы.
Он был разительно непохож на свой мертвый, лишенный рисунков
корабль.
За спиною Баршарга выбирались на берег его воины, удивленные
странным поведением военачальника, да и Даттамовы спутники
подтягивались поближе. Баршарг вдруг вспомнил, что среди его
воинов есть бывшие вассалы Марбода Кукушонка, и что как бы
кто-нибудь из них не бросился на чужеземца...
- Даттам далеко? - спросил араван.
- Боюсь, он уже в поместье, - ответил Ванвейлен, не сводя глаз
со странного командира, - мы сделали крюк, чтобы полюбоваться
храмом Иссы.
Баршарг решительно повернул коня, и - вдруг наклонился к
Ванвейлену.
- Будьте осторожны, господин Ванвейлен, - вдруг прошептал он, -
я слыхал, что Даттам зарится на ваше золото, и вряд ли он
выпустит вас из своих рук.
***
Сайлас Бредшо съездил в соседнюю деревню, купил там у рыбаков
целый короб лещей и вернулся в Козью-Заводь.
В резном камушке, который сперли контрабандисты, много чего
было: был передатчик, был и детектор. Бредшо уже вчера вычислил,
что если копать до аварийного люка, лучше всего копать в
ежевичнике - метра три. И еще вчера показалось, что корабль
вроде цел.
Бредшо копал скоро, скинув серую куртку: на него так вчера
поглядели из-за кафтана, что сегодня он сбежал в одежде батрака.
Страх его прошел: Иршахчан со своей круговой порукой перехитрил
самого себя, корабля никто не нашел, а лагерь был разбит
много-много левее. Время от времени Бредшо выпрямлялся, чтобы
утереть пот. День был в самом разгаре. Плясали в восходящем
солнце хвосты на боевых веерах аравана Баршарга, визжала
реквизированная свинья, страшно ухали барабаны и катилось по
небу огромное, как колесо истории, солнце.
"Если, - думал Бредшо, - перевести действия Баршарга на
английский, это вышло бы вот что: провозгласил независимость
Варнарайна, раздал государственные земли в частное пользование и
хочет установить в нем республику. Это, однако, опасное дело -
заниматься переводами с вейского. К черту! Улететь, доложиться -
и пусть специалисты переводят. Опять же они могут с переводом
опоздать: история не всегда на сносях".
Бредшо повернулся спиной к далекому лагерю и продолжал копать.
Он был уже по плечи в земле, когда кто-то сверху сказал:
- Да, если бы ты так свое поле копал, то верно бы его не
упустил!
Бредшо поднял глаза: на краю ямы стояли трое в желтых куртках, и
двое из них натянули луки, а третий, с драной губой, подцепил и
поволок к себе куртку с деньгами, с оружием.
- Хватит тебе, Хайша, народ обкрадывать, придется тебе на народ
поработать, - продолжал Драная Губа.
Бредшо замер: его принимали за вчерашнего контрабандиста! Его
выволокли из ямы, скрутили руки, для назидания съездили соляного
вора по морде.
- Я не контрабандист, - сказал Бредшо.
Драная Губа уселся перед ним на корточки и стал потрошить
одежду, умело и сноровисто, как хозяйка чистит рыбу.
- Ага, - сказал стражник, - не контрабандист. Вот у меня
донесение есть, от Туша Большого Кувшина: приемный мой отец,
Хайша Малый Кувшин, поехал брать соль в Козью-Заводь. Вот у меня
перед глазами человек, который копает в Козьей-Заводи укрывище,
лопату с собой принес... Но он, видите ли, не контрабандист. Так
чего же ты тут копаешь, мил человек?
Тут Драная Губа замолк, потому что вытащил из куртки отличный
кинжал с серебряной насечкой, с двумя рубинами в рукоятке, а
потом мошну, шитую золотой гладью, с золотыми государями и
желтыми бумажками. Сыщик пересчитал деньги, оглядел драную
куртку, положил кошелек в рукав и спросил:
- Убил кого, аль ограбил? - Еще раз вытащил кошелек: - А
работа-то храмовая, - сказал.
Другой стражник сказал:
- Похоже, что он тут не для мешка готовил место, а для человека.
- Поглядел безумными глазами на золото и прибавил: - Прямо как
для себя и готовил!
- Так ты что тут делаешь? - спросил, не обращая, внимания Драная
Губа.
Бредшо облизнул губы и ответил:
- Что храму надо, то и делаю.
- Храму?!, - сотник беспокойно завертел головой. Страшные
времена наступали в Харайне, и ходили такие слухи, что
чиновников теперь будут назначать не из столицы, а из храма.
Бредшо прикрыл глаза и зевнул. Руки, скрученные за спиной,
совсем онемели.
- Господин Арфарра и господин Даттам оставили меня в посаде
Небесных Кузнецов, и будьте уверены, вам не поздоровиться от
моей пропажи или ареста. Кошелек, однако, можете забрать себе:
за хорошую службу и молчание.
- Складно врешь, - сказал Драная Губа. - Ладно, убирайся
быстрей... - И потянул кожаный ремень у запястий.
- Ну что, поймали вора? - раздался еще один голос, и на поляну
вышли человек в парчовой куртке и еще один стражник.
- Ах, чтоб тебе! - дохнул на ухо Бредшо ярыжка. - Вечно
принесет, когда не надо!
Драная Губа сказал:
- Так точно, поймали! - И тихо шепнул: - Смотри, Малый кувшин.
Не скажешь про кошелек - пособлю. Скажешь - придется и за
убийство отвечать.
Через полчаса Бредшо, привязанный к шесту и с кляпом во рту,
чтоб не кричал всякого, ехал в лодке в столицу - на опознание.
Сзади, но в пределах слышимости, стражники тихо обсуждали:
- Надо было его быстрее кончить, пока Большой не пришел.
- Ну да, а если он и вправду храмовый?
***
Бирюзовое Поместье главного миллионера страны, Даттама,
располагалось в ста с лишним иршахчановых шагах от посада Белых
Кузнецов и в сорока шагах от столицы провинции, Анхеля. Усадьба
и окрестные земли принадлежали храму: храм - владел, Даттам -
заведовал. То есть храму, по описи, принадлежала не усадьба, а
озеро, с которого податей не возьмешь: и не мастерские, а амбары
на берегу озера. Прямо как в сказке: глядит маленький Хуш и
видит - Озеро, ныряет - а это Дворец.
Все было обставлено с вызывающей, невиданной пока землянами
роскошью и окружено крепкой каменной стеной: Дом понемногу
превращался в замок. Стена защищала, однако, не столько от
неприятеля, сколько от постановления об аресте, и не столько от
постановления об аресте, сколько от народного гнева. Стена шла
по берегу озера, а на другом берегу шли склады, красильни и
несколько длинных красных амбаров с прорубленными окнами:
шерстяная фабрика.
Работа кипела. Завод шипел и вздрагивал, как мягкое звериное
брюхо. Умирала в реке отравленная анилином рыба, и свалявшаяся
пена билась по краям отмелей. В цехах плавала шерстяная пыль,
разъедая руки ткачей и лишая их мужской силы, и близ шипящих
чанов с мездряным клеем бабы с распаренными глазами шлихтовали
нити основы, а Даттам, запершись с молодым изобретателем,
обсуждал небывалую штучку, - проект станка, который будет
работать не от силы человека, а от силы пара, наподобие
старинной игрушки, известной еще со времен пятой династии.
Здесь находилось одно из последних звеньев затеянной Даттамом
производственной цепи. Первой было королевство, где только и
могли пасти овец и лам, - в империи всякая попытка согнать
крестьян с земли, превратив ее в пастбище, неминуемо окончилась
бы одним из страшных крестьянских бунтов, за которым последовали
бы оргвыводу сверху (раз крестьяне бунтовали, значит их
обидели!), да и населены варварские горы были не в пример реже.
А затем - империя, где искусные ремесленники превращали
привезенную шерсть в разноцветные ткани. И - центр всей этой
цепочки - Даттам, Даттам, без которого гигантское колесо фортуны
- шерсть - деньги - шерсть соскочило бы с оси и завертелось
впустую. Глупые сеньоры в диких горах Варнарайна не знали бы,
что делать с таким количеством шерсти, а ремесленники империи не
знали бы, откуда взять сырье.
Над красным заводом висело знамя: лама, а на ламе тюк с ее
собственной шерстью. По утрам туда собирались люди в одеждах
монастырских послушников.
Надо сказать, что ремесло ткача всегда было причастно
чародейству, а Даттам и вовсе распускал слухи, что Заводы -
заколдованное место, что постороннему туда нельзя, как под
землю, и что красный глаз на потолке доносит, как люди работают.

Это действовало: были такие, которые отказывались от
самоубийства, потому что все равно Даттам разыщет их у свояков в
подземном царстве и приведет в амбар обратно.
Только здесь Ванвейлен мог воочию оценить всю страшную мощь
храма, и лично Даттама.
Храм возрос еще лет двадцать назад на том, что в стране,
лишенной частной собственности, он стал единственной
внегосударственной огранизацией, дававшей деньги в рост и
осуществлявшей, благодаря множеству местных храмов, платежи
между провинциями. В стране, где скопленное подпольным богачом
состояние не переходило по наследству к сыну, храм гарантировал
передачу наследства, если и отец, и сын становились монахами.
Бывало и так, что храм спасал имущество арестованного, записав
его задним числом в монахи.
Здесь, в Варнарайне, после того, как экзарх разрешил все, что
можно было разрешить, не плюя прямо в глаза законам Иршахчана,
хозяйство храма было организовано с леденящей, пугающей душу
четкостью.
Все земли на тысячи шагов вокруг были куплены шакуниками, но эта
покупка была произведена столь хитро, что налоги, причитающиеся
с владельцев земли, по-прежнему уплачивались старыми хоязевами.
Эти-то бывшие хозяева, чтобы взять деньги на уплату налогов за
землю, которая больше им не принадлежала, и нанимались работать
в храмовые мастерские.
Финансовая мощь храма была огромна. Даже здесь, в Варнарайне,
самой надежной монетой были не бумажные деньги империи и не
новые золотые, чеканенные Харсомой, а кожаные платежные
поручительства храма. Так что храм как бы между делом выполнял
роль центрального банка провинции - а теперь государства -
Варнарайн.
Здесь, в глубине Даттамова поместья, Ванвейлен видел, каким
большим состоянием обладает Даттам и как мало он брезгует
средствами в пополнении оного. Даттам был такой человек, и
кабана съест, и про муху скажет: тоже мясо. Даттам перекупал
ненадежные долговые обязательства у тех заимодавцев, которые уже
не могли стребовать их с должников, - к примеру, если должник
стал налоговым инспектором или получил восьмой ранг. И иногда
Даттам делал из чиновника ручного зверька, а иногда выбивал
деньги любыми способами, - рассказывали, что люди Даттама как-то
приволокли в усадьбу чиновника девятого ранга, да и подвесили
его в подвале на недельку...
Помимо этого, существовали открытия храма и его мастерские, и ни
для кого не было секретом, что человеком, сообразившим, что из
открытий можно делать деньги, был Даттам. Храмовые мастерские
существовали фактически в обход закона, запрещавшего изобретение
новых механизмов.
Последняя эпоха повального изобретательства как раз пришлась на
начало нынешней династии.
Государи Амар и Иршахчан ценили военные изобретения, сажали
изобретателей с собой за стол и ввели математику в число
экзаменационных дисциплин. Какие катапульты и баллисты строились
в то время! Дробили в пыль каменные стены, за которыми
укрывались бунтовщики, повышибали все каменные зубы замкам
недовольных сеньоров!
После смерти государя Иршахчана армия была распущена, а
императору Меенуну подали доклад, в котором говорилось, что
механизмы рождаются от войны и корысти отдельных лиц, а
порождают всеобщую леность. В докладе небезосновательно
утверждалось, что если крестьянину будет в два раза легче
пахать, он не будет в два раза больше сеять, а станет в два раза
меньше работать. Каковое обстоятельство приведет к пьянству и
ничегонеделанию. Государь Меенун запретил недобросовестные
изобретения. В общем и целом доклад был вдохновлен цехами,
боявшимися сокращения рабочих мест и падения цен на продукцию. С
тех пор государство тщательно блюло равновесие: регламентировав
объемы производства каждого пустяка, а также его стоимость,
исчисленную в рисовом эквиваленте, оно запрещало цехам
производить больше, но в то же время защищало их от конкурентов
со стороны.
Глядя со стены усадьбы на огромное озеро со свалявшейся по краям
его пеной и с бараками, где жили не то ткачихи, не то
проститутки, Ванвейлен, к стыду своему, думал, что государь
Меенун был не так уж и неправ.
Удивительно было, однако, что, несмотря на весь свой ум, Даттам
совершенно не обращал внимание на вред, наносимый им природе, и,
сопоставляя цены, запасы и урожаи по всей империи, не умел
сопоставить синюю анилиновую воду и катастрофическое вымирание
рыбы в озере; все-таки смирен был еще человек и не смел подумать
о масштабах затеянного им насилия над природой.
* * *
Даттам прожил в поместье всего один день, в течение которого был
осаждаем беспрестанно ходатаями всех девяти рангов, в основном
просивших денег, - и на следующий день уехал в город. Ванвейлен
просился с Даттамом в столицу, но тот ясно дал понять бывшему
королевскому советнику, что здесь - не варварская страна, здесь
люди богатые и чиновные обойдутся без чужеземных советчиков.
Особенно без Ванвейлена - у того дар соваться в маслобойку.
Перед самым отъездом Даттама в столицу Ванвейлен всадил-таки в
его кабинет электронный жучок и поймал обрывок разговора Даттама
с приказчиком Миусом. Поймал и ужаснулся: Даттам спешно и тайно,
через подставных лиц продавал зерно, медь, все, что угодно, -
чтобы получить золото.
Как ни надежны были кожаные обязательства банка, Даттам не мог
не предвидеть того, что, в случае паники эти обязательства могут
быть предъявлены к оплате все разом, - и что тогда? Общая сумма
выданных храмом обязательств превышала общую сумму его золотых
запасов в одиннадцать раз.
Несколько меньше, - если считать то золото, которое привезли с
собой чужеземцы и которое вообще-то, пока эти люди были живы,
должно было быть чужеземцам возвращено.
Кстати - чужеземцев Даттам посоветовал держать довольными и
пьяными, чтобы даже бежать не хотелось, и глаз с гостей не
спускать.

На следующий день после отъезда Даттама Ванвейлен получил с
нарочным письмо от Бредшо, аккуратно распаренное и закленное
обратно шпионами Даттама. Письмо было написано по-английски, и
шпионы вряд ли в нем разобрались. Бредшо излагал свои
приключения с того момента, как у него украли передатчик, (о чем
Ванвейлен хорошо знал: это он пообещал контрабандисту
немедленное съедение) и выражал твердую уверенность в том, что
корабль цел и никем не обнаружен.
Ванвейлен спросил, не хочет ли кто сходить к кораблю, но экипаж
захныкал. Шутка ли: семьдесят километров, ночная дорога,
государственный переворот.
- Приказчиков подведем, - извиняющим тоном сказал Стависски,
думая о вкусной жратве и храмовых танцовщицах в соседнем
флигельке.
Ванвейлен сказал, что он пойдет один.
За два золотых приказчик пустил его на склад, и оттуда Ванвейлен
притащил в свою комнату целый тюк всякого тряпья. За десять
минут он переоделся в одежду рабочего-послушника: штаны в
клеточку, рубах-косоворотка, желтые помпончики на поясе и шапке,
конопляные туфли с завязками.
Под это Ванвейлен поддел синие шелковые штаны и куртку с золотой
циветой. Так часто одевались мирские люди, причастные делам
храма. Взял кинжал, передатчик, в мошну, помимо золота и бумаги,
положил кожаный жетон с листами внутри. Кожаные листы были ему
нужны не столько как деньги, сколько как пропуск и знак власти.
Крестьяне смотрели на них не как на чековую книжку, а ка на
яшмовую печать. Да, колесо истории повернулось в Варнарайне:
теократия на смену государственному социализму...
Ванвейлен вышел на черный двор, смешался с толпой рабочих,
ставивших отпечатки пальцев в ведомости за зарплату, и
беспрепятствнено был перевезен вместе с ними на другой берег. За
людей рабочих не считали - куда там! Различить в рабочем
заморского купца? Скорее Ванвейлена могли заловить и заставить
работать третью смену.
Уже вечерело.
За воротами храма Ванвейлен накрутил послушничью одежду на
камень и утопил ее в глубокой канаве с синюшной водой и
свалявшейся пеной по краю. Через полчаса он был уже на дороге,
укатанной тысячами храмовых повозок и обсаженной ровными рядами
оливок, - оливки вдоль дороги сажали специально, чтобы на ягодах
собиралась пыль и они быстрее зрели.

Прошел час после ухода Ванвейлена. Земляне сидели в центральной
зале. Они играли в карты, и было особенно приятно знать, что за
перегородкой в мраморном бассейне, формой напоминающем цветок
мальвы, плещутся в ожидании гостей несколько девушек. Да, умел
Даттам заботится о гостях, ничего не скажешь, умел, и из
освещенного окна было приятно глядеть на красную фабрику и синюю
воду.
Стависски как раз собирался крикнуть, чтобы подавали гуся, когда
дверь комнаты приоткрылась, и в нее проскользнул испуганный
управляющий Миус.
- Что случилось? - спросил Стависски.
Миус выразительно скосил глаза.
Стависски вынул из кармана пяток золотых монет, потом добавил
еще две, и еще две... На тридцатой монете Стависски сказал:
- Все.
- Даттам приказал вас арестовать, - выдохнул управляющий.
- Из-за золота?
- Да, - сказал маленький управляющий, - Даттам провел вчера
целый вечер с соглядаями, а потом сказал: "Право, я вовсе и не
хотел съесть чужеземцев, но так уж получилось. Кто знал, что в
стране будет гражданская смута! Мне нужно раздать слишком много
денег, и, видимо, я не обойдусь без золота чужеземцев."
- Это он тебе сказал?
- Как можно, - сказал с достоинством Миус, - разве я тогда бы
говорил с вами? Нет, он сказал это Шаддару, а я находился в
соседней комнате по поводу лаханских списков, это знаете ли,
недоимщики, которые...
- К черту недоимщиков! Почему ты нам это говоришь?
Миус побледнел еще больше.
- Господин Даттам мной недоволен, - сказал он, - и я бы не хотел
познакомиться с тем крюком, который для меня подготовлен. Если я
сумею уберечь вас от беды, разве я не могу рассчитывать на вашу
признательность?
Через пять минут шестеро землян, во главе с Миусом, пробирались
темным подземным, а вернее, подводным ходом.
- Очень много народу не любит Даттама, - шелестел Миус, - и
сдается мне, что он не купит своей свободы ни за ваше золото, ни
за все остальное. Ведь он повесил брата аравана Баршарга, а у
Баршарга сейчас самое большое войско в Варнарайне, и ходят такие
слухи, что Баршарг сговорился за счет Даттама со всем остальным
советом. А если купцы захотят поменять на золото все эти кожаные
вексели, которых наподписывал Даттам - а во время смуты это
очень легко может случиться, то ваше золото все равно не покроет
даже сотой части векселей, потому что общая их сумма превышает
имущество храма по крайней мере в одиннадцать раз...
Миус шел впереди, освещая путь фонарем в форме пиона и прижимая
к груди небольшую корзинку, где, видимо, хранилось самое
первоочередное его добро. Ход оканчивался крутой лесенкой.
Поднявшись по лесенке, беглецы оказались в квадратной, лишенной
окон комнатке.
- Погодите, я проверю, можно ли идти, - пробормотал Миус,
оставляя свою корзинку и ужом выскальзывая за дверь. За дверью
мелькнул навес с тюками тканей и бочками краски, и толстопузая
лодка, качающая на волнах.
Земляне остались одни в кромешной темноте. Комнатка вздрагивала
и дурно пахла, - где-то здесь, за стеной, располагалась фабрика,
где ткачи и ткачихи с воспаленными глазами шлихтовали нити и
качали тяжелые колыбельки баттанов.
- Черт, где этот проклятый... - начал Стависски и вдруг осекся,
схватившись за горло. Невыносимая резь обожгла глаза, темнота
завертелась волчком, и Стависски потерял сознание.
Прошло пять минут.
Дверь склада приоткрылась, и за ней возник все тот же кусочек
неба с помостом и причалившей к нему лодкой. Управляющий Миус
заглянул внутрь и посветил факелом. Миус был в маске, плотно
прикрывавшей лицо, и толстый матерчатый хобот соединял маску с
коробочкой, полной активированного угля.
Четверо грузчиков (также нацепивших видимо непривычные для них
противогазы) с ужасом глядели на неподвижно лежащих чужеземцев и
корзинку, оставленную Миусом на полу. Из корзинки шел легкий
дымок. Миус подхватил корзинку и зашвырнул ее в воду.
Грузчики потащили неподвижные тела к лодке.
- Быстрее, быстрее, - суетился у лодки Миус - он уже снял
противогаз и теперь ловил бледными губами воздух, - в любую
минуту сюда могут прийти...
Один из грузчиков схватил надзирателя Миуса за рукав.
- Где шестой?
Миус побледнел. Что-то непоправимо обрушилось в мире.
- Как - шестой? - выговорил он. - Их было шесть....
Или - не было? Миус тщетно пытался вспомнить, сколько чужеземцев
было в зале, когда он прибежал к ним со своей вракой... Точно!
Не было! И кого - Ванвейлена! А между тем в комнатах Ванвейлена
тоже не было...
- Вспомнил, - сказал Миус, - один к девке пошел, он к отдельной
девке ходит, за воротами усадьбы...
Грузчик бросился к ближайшему чужеземцу, чтобы спросить, где
пропавший товарищ, приподнял его за голову:
- Ах, негодяй, дрыхнет, как лягушка зимой!
Грузчик хрипло выругался. Миус трясся от страха.
- Умоляю вас, - ведь если сюда придут...
Грузчик махнул рукой.
Чужеземцев сунули в мешки, кинули в лодку под тюки с тканью и
поскорей отпихнулись от пристани багром. На корме рыжий грузчик
совещался с надзирателем Миусом и десятком товарищей. На душе у
него было погано.
Араван Баршарг велел не просто арестовать варваров, но сделать
так, чтобы господин Даттам не смог проведать, куда они делись, и
следовательно, не имел бы причин ссориться с араваном Баршаргом.

Операция была задумана блестяще: чужеземцы поймались на
побсзвитеоьности. Рыжий грузчик полагаузчик полагал, что
надзиратель слупил с них за это сотню желтеньких. А уж какой там
храмовой хреновиной Миус обкурил чужеземцев - об этом было лучше
не думать.
А вот один пропал. А между тем араван велел схватить всех
шестерых до завтрашнего утра, до совета пяти. За это сулил: чин
референдария - рыжему Шаллоку, двести ишевиков премии -
остальным стражникам. И надо же было послушаться глупого
начальственного распоряжения: обезразумить пленников, не
расспросив их.
- Вот что, - сказал рыжий Шаллок надзирателю: - он не мог далеко
уйти, - мы его сейчас разыщем. А ты, - обратился он к одному из
товарищей, - как приедешь в город, подбери кого-нибудь
поприглядней, оприходуй как чужеземца да смотри, чтобы в
сознание до завтра не приходил. А завтра мы его заменим
настоящим.
Так, поздно ночью араван Баршарг получил донесение об аресте
шестерых чужеземцев и мешочек со снятыми с них талисманами.
Мешочек сопровождало письмо надзирателя с именами и
характеристиками. "Клайд Ванвейлен у них за главного чиновника,
Сайлас Бредшо - за проверяющего. Остальные - вроде податных
общинников. Бредшо участливей и легковерней Ванвейлена".
Имелась и приписка, не относящаяся к делу: "Если бы господин
араван счел возможным смягчить участь моего невинного брата..."

Глава третья, в которой выясняется, что слово "свобода" имеет
два совершенно различных значения; в отрицательном своем
значении употребляется любым бунтовщиком против любой свергаемой
власти; положительное же значение слова состоит в том, что
свободный человек - не раб, не вольноотпущенник, не серв, не
наемный работник, и не зависит никоим образом от частного лица,
а зависит непосредственно от государства.

Вечером Бредшо привезли в столицу, и, пока его тащили на шесте,
он успел договориться с Драной Губой, чтоб тот сыскал Даттама, и
назвал имя: Сайлас Бредшо.
Его втолкнули в камеру. Камера была оборудована охапкой гнилой
соломы и крюком на стене. На крюке висел человек, и еще три
человека сидели в колодках, привинченных к полу. Для Бредшо
встроенной колодки не нашлось, ему забили железкой руки и кинули
так.
Бредшо спал, когда среди ночи его разбудил дикий вопль и
отблески костра где-то во дворе.
- Что это? - ужаснулся он.
- А! Небесного шпиона варят, - равнодушно сказал тот, кто висел
на крюке (его подвесили за буйство: нахамил стражнику). - Чтоб
завтра похорон не портить.
Бредшо вовремя сообразил, что небесный шпион - это из Небесного
Города, из столицы.
Вскоре зашумело, зачавкало: в камеру прибежал Драная Губа и
пополз от двери на брюхе:
- Господин! Извините! Господин Даттам приказал немедленно вас
освободить! Ах, Великий Вей, какая вышла ошибка!
"Как-то я объяснюсь с Даттамом", - подумал Бредшо.
Ярыжки был в панике, потому что человек с ключами от наручников
ночью ушел. Схватились было за напильник, а потом повели в
кабинет к начальству, где вторые ключи.
В кабинете стоял запах поминальных благовоний. Стены были спешно
затянуты белыми траурными коврами с серебряной вышивкой. Там же
стоял стол, наполовину укрытый ширмой, через всю ширму золотая
гранатовая ветка.
В западном углу боги, вызывающе роскошные: яшмовый Бужва в
парчовой куртке, старец Курута о четырех головах, черепаха Шушу
- золотой панцирь, рубиновые глазки.
Навстречу Бредшо поднялся чиновник в камчатом кафтане, расшитом
золотыми пчелами:
- Прошу прощения, господин Бредшо, я не знал, что вы так дружны
с Даттамом.
Вежливость чиновника потрясла Бредшо. "Пчелы, пчелы - у кого же
из чиновников провинции кафтан должен быть вышит пчелами, -
зашевелилось в голове. - Постойте, неужели это сам Баршарг?
На дворе раздался новый горестный вопль небесного шпиона,
которого бросали в кипяток.
Баршарг вежливо, до пола, кланялся Бредшо.
- Вам все вернут. Это ваше?
В руках Баршарга оказался подаренный Даттамом кошелек и плащ.
Бредшо кивнул.
- И это тоже ваше?
И в руках Баршарга внезапно блеснул щербленый ствол лазерного
пистолета "Алистер-м".
"Алистеров" у землян не было. Но ящик с "Алистерами" был среди
того оружия, которое Сайлас Бредшо вез на Эркон.
Бредшо сделал несколько неверных шажков к растворенному окну, а
во дворе опять варили небесных шпионов: и в следующем, заводящем
мученические глаза, Бредшо узнал Хайшу Малого Кувшина.
Если араван Баршарг добивался эффекта, то он его добился: Бредшо
взмахнул было скованными руками, упал на мягкий ковер и потерял
сознание.
Баршарг ждал, пока он очнется, немного нервничая: через шесть
часов, - начало дня, начало церемоний, заседание опекунов. В
руках Баршарг рассеянно вертел новенькую, помаргивающую красным
глазком утварь для убийства. Человек из королевства рассказал
ему о гибели Кукушонка: кого-то там, да, начальника тайной
стражи, прирезали солнечным мечом. Очень похоже: сначала гость с
неба убил, вероятно, Кукушонка, а потом полоснул спутника,
который увидел лишнее. Как раз такие и падают в обморок.
Лицо Баршарга исказилось: он нажал на курок, - Парчовый Бужва
полетел с полки, за ним - черепаха, роняя рубиновые глаза.
Бредшо очнулся и с ужасом глядел на лазер в руках аравана.
- Да, забавно, - сказал араван. - Это, как я понимаю, просто
свет. Но ведь, как ни фокусируй линзы, свет рассеется. А здесь
он не рассеивается. Почему?
- Развяжите мне руки! - закричал Бредшо.
Баршарг запрокинул голову и засмеялся.
- Вы не имеете права! Я... За нами прилетят. Вы...
Баршарг подошел к Бредшо, рывком поставил его на ноги и пихнул в
мягкое кресло, лицом к окну и свету костра.
- Никто за вами не прилетит, - осклабился араван. - Знали бы,
куда лететь - за три месяца прилетели бы... Да и вы бы не
добирались через Голубые Горы, а ждали, пока вас подберут.
Бредшо промолчал.
- Как вы попали на нашу планету? Сбежали от властей? Везли
контрабанду? Заблудились?
- Мои товарищи... начал Бредшо.
- Ваши товарищи в моих руках! Неужели вы думаете, что я не
принял во внимание того, что у вас могут быть средства связи
друг с другом? Зачем я тогда арестовывал вас как контрабандиста,
а не как человека с упавшего корабля?
И араван с издевкой кивнул головой на освещенный кострами двор,
двор, где жгли небесных шпионов.
- Как ваша должность? - спросил Баршарг.
Бредшо сглотнул. Свою должность он не назвал никому, даже Клайду
Ванвейлену: казалось безумием называть ее этому чиновнику
империи, жестокому, суеверному, и подозрительному.
- Я ученый, - сказал Бредшо.
Баршарг, не задумываясь, ударил связанного человека рукоятью
пистолета, так, что тот повалился со стула на пол. Инисский
ковер на полу был в пять пальцев толщиной, иначе арестант
непременно бы расквасил себе нос.
- Ученый, - зарычал араван, втаскивая землянина обратно в
кресло, - ученый? А оружие откуда?
- Какое оружие?
- Весь корабль набит оружием... был набит.
- Что значит был? - ужаснулся Бредшо.
- Неужели ты думаешь, идиот, что я оставил его в корабле?
Бредшо застонал, - не столько от боли, сколько от ужаса. Он живо
себе представил, что произойдет, если груз оружия для повстанцев
Эркона попадается в руки аравана Баршарга и его армии варваров.
Ну, положим, с мезонными ракетометами они без инструкторов не
разберутся, но вот автоматы и шлаеры...
- Там не все - оружие, - начал Бредшо.
- Все! Просто в белых контейнерах - ручное оружие, а эти, такие
желтенькие, с красной полосой... Я даже могу сказать, что это
такое - это ракеты.
Бредшо был поражен.
- Как вы догадались?
Баршарг махнул рукой.
- Мы часто используем ракеты для фейерверков. А двенадцать лет
назад, воюя с повстанцами, ваш знакомец Арфарра предложил
употребить ракеты с железными наконечниками для войны. Сделали
двадцать ракет и выстрелили. Ракеты упали среди вражеского
лагеря, воткнулись носами в землю. Было много шуму и мало вреда.

Баршарг помолчал и добавил:
- Конечно, у ваших ракет носы не из железа. Я так понял, что они
даже думать умеют.
- Вам не справиться с ними без меня, - сказал Бредшо.
- Несомненно, - усмехнулся Баршарг, - и вы мне дадите все
необходимые инструкции.
И вновь помахал лазером перед носом связанного Бредшо.
- Так как устроена эта штука?
- Господи! Да не знаю!
- Ученый, а не знаешь? Хороши же у вас ученые!
Бредшо сглотнул.
- Я вытащу из вас каждую техническую подробность, - сказал
Баршарг, - изо всех семерых. По отдельности. Берегитесь, если
чего-нибудь не совпадет. Вы горько пожалеете о том, что
недоучили в школе физику. Так как устроена эта штука?
* * *
К изумлению Бредшо, араван Баршарг действительно неплохо
разбирался в математике. Бредшо время от времени пытался уйти в
сторону, и араван сейчас же тихо и неторопливо поправлял:
- Так вы говорите, - оператор этот - фактически полная энергия
системы...
Где-то в середине беседы Баршарг подошел к Бредшо и ослабил
наручники, чтоб тот смог рисовать, - этот человек был не так
опасен, как представлялось Баршаргу.
За окном понемногу светало. "Вскоре, - думал Баршарг, - у меня
будет управа и на храм... Да! - долго мы, однако, еще не полетим
к звездам."
Бредшо, запрокинув горло, жадно пил воду прямо из горлышка
кувшина, капая на чертежи. Баршарг отодвинул чертежи и грустно
заметил:
- Если бы боги позволили мне родиться в вашем мире, я бы не мог
позволить себе быть столь нелюбопытным к мирозданию. Впрочем,
вы, может быть, притворяетесь, - или врете...
- Я не вру! Мне кажется, у вас есть все основания быть
довольным...
- Врете... Жаль, что вы не пробыли подольше в империи. Вы бы
знали о моей репутации и врали гораздо меньше.
- Я знаю о вашей репутации, - неожиданно сказал Бредшо. - Я
знаю, что вы роздали государственные земли и защитили права
частного собвенника, и я знаю, что вы уничтожили в Варнарайне
систему самодержавного правления.
Баршарг улыбнулся, как змея улыбается кролику.
- Уважаемый чужестранец, - сказал он, - я пригласил вас сюда не
в качестве советника по будущей политике Варнарайна.
- И все-таки вам придется выслушать именно политические советы.
Рано или поздно за нами прилетят, и вам, может быть,
небезынтересно, как вам надо вести себя в Варнарайне, чтобы
получить поддержку свободного и демократического государства.
- Свободного и демократического государства? - повторил Баршарг
с непередаваемой издевкой. - Как вы это докажете?
- Вы никогда не задумывались, араван, что, если бы вы были
свободным государством, вы бы узнали о квантовой механике не от
меня, а от учителя в школе?
Брови императорского чиновника изумленно выгнулись.
- Я плохо знаю историю вашей техники, - сказал Бредшо, - но
кое-что я знаю, потому что мне то и дело хвастались вашими
достижениями... Пятьсот лет назад ученые преподнесли государю
Анаю замечательную игрушку, которая вертелась силою пара. Если
бы эти ученые думали не о том, как услужить государю, а о том,
как увеличить производительность промышленности, они бы сделали
вместо красивой игрушки двигатель, работающий от силы пара. Но
вам не нужно было двигателя, потому что, насколько я понимаю,
общее количество и списки вещей, производимых в цехах, строго
регламентированы, и превысить производительность означает впасть
в непозволительную роскошь и насмеяться над властью
регламентирующего чиновника.
Баршарг сидел неподвижно, как кошка перед прыжком.
- Триста лет назад, - продолжал Бредшо, - ученые из
императорской академии получили от Золотого Государя приказ
построить необыкновенный корабль, и построили корабль с сорока
рядами весел вместо обычных пяти, с бассейном, библиотекой и
садом. Если бы ученые получили этот заказ не от государя, у
которого несчетное количество гребцов, а от купцов, они бы
построили не корабль с сорока рядами весел, а корабль, движимый
тем самым двигателем, работающим от пара.
Двадцать лет назад храм Шакуника начал, одно за другим,
совершать открытия, в основном в области химии. Если бы в стране
существовал слой частных собственников, эти открытия немедленно
были бы использованы для производства новых красителей, новых
тканей и новых удобрений. Но так как в стране существовали
только законы, запрещающие вводить новые механизмы и разрушать
сложившуюся структуру цехов, эти открытия остались в тайне. Храм
использовал их, чтобы морочить головы людям, вплоть до самых
выкопоставленных чиновников, чтобы набить себе цену, для того,
чтобы добыть власть, наконец... Я понятно выражаюсь?
- Вполне, - проговорил чиновник империи. - Вы хотите сказать,
что запрет на частную собственность уничтожил и науку.
Бредшо кивнул.
- Рано или поздно - нас найдут. И встанет вопрос, что делать с
планетой? Наш мир устроен не так, как ваш. В нем множество
свободных государств. Международное законодательство запрещает
вмешиваться во внутренние дела другого государства, независимо
от того, нравится вам его строй или нет. Но международный совет
вправе запретить торговлю со страной, нарушающей права человека.
Это значит, что наши правительства не будут поддерживать
империю, а будут поддерживать Варнарайн, как прообраз
национального государства, основанного на частной собственности
и представительном образе правления. И поддерживать, -
подчеркнул Бредшо, - ровно настолько, насколько Варнарайн и в
самом деле будет уважать неприкосновенность собственности и
права человека. Я не себя имею в виду, - насмешливо сказал
Бредшо. - Я Хайшу Малого Кувшина, например, имею в виду,
который, конечно, контрабандист и даже сволочь большая, однако
не шпион. И вообще - варить людей - знаете ли, не всякое
принуждение есть закон.
Баршарг усмехнулся. Чужеземец все-таки не выучился говорить
по-вейски. Законодательство - не может быть международным.
Государство не может быть национальным. Варнарайн не может быть
- государством. Есть право государства, нет прав человека: есть
лишь долг подданных и обязанности чиновников. Что касается
свободы... Слово "свобода" вообще-то имеет два различных
значения. В отрицательном своем значении оно употребляется любым
бунтовщиком, как лозунг против любой власти, которую тот
намеревается свергнуть. Положительное значение этого слова
состоит в том, что свободный человек - не раб, не
вольноотпущенник, не серв, не наемный работник, и он не зависит
никоим образом от частного лица, а зависит непосредственно от
государства.
Человек, несомненно, говорил то, что, как он считал, будет
приятно услышать Баршаргу. И по этому, и по тому, с какой
легкостью он выдавал секреты своей страны, и по тому, как радел
о свободе его друг в королевстве, и по жуткому предложению о
совете пятисот Малых Кувшинов...
- О да, - громко сказал Баршарг. - Такая мощь, как ваша, это,
несомненно, под силу лишь свободному государству.
Араван подошел к окну. Светало. Костер во дворе потух, котел
унесли. Монашек поливал маслом пяточки ворот, закрытых на ночь
от духов и злоумышленников. Солнце всходило: огромное, дивное.
Мир и город внизу лежали у ног, плоские крыши складывались в
рисунок и имя Великого Света. Скоро исчезнут ложные имена.
Баршарг повернулся к чужеземцу.
- Насколько я понял, в вашем корабле почти нет книг, но есть
устройства, до определенной степени способные к рассуждению и
обладающие запасом знаний на вашем языке. Можете отоспаться, а
потом приметесь за словарь вашего языка. - Баршарг неожиданно
усмехнулся. - Как на вашем языке сейчас называется Варнарайн?
Бредшо подумал:
- Res publica. Или лучше - Commonwealth.
***
Кончились кирпичные амбары и склады, кончилась дорога от храма,
замерцали под луной рисовые чеки, тополя вытянулись во фрунт
вдоль государственного тракта. Соответствуя имени, солнечный
путь был пустынен по ночам вообще, а перед похоронами экзарха в
особенности.
Даже упыри и щекотунчики смылись с него в канун революции: через
каждый иршахчанов шаг стояли, сцепив ручки, яйцевидные каменные
Шаги, в прошлом - межевые камни, с красным глазом, порядковым
номером и полезным предписанием. Через десять шагов - постоялый
двор. Шаги и охранники при дворе следили за трактом: плохо
следили, никто не останавливал Ванвейлена.
Он намеревался уйти подальше от храмовых земель, а на рассвете,
после разрешенного часа, явиться на постоялый двор, предъявить
кожаный жетон и сотню розовеньких, получить лошадь и уже к
полудню быть в мерениковом посаде.
Утром, когда в густом тумане потерялись даже верхушки тополей,
Ванвейлен осторожно хрупнул передатчиком, поставив его сперва на
"прием". Стависски один и спит, - но осторожность никогда не
мешает.
Передатчик пискнул в такт лягушке из соседнего канала и
отозвался почему-то голосом Бредшо. "Рано или поздно - нас
найдут" - настаивал Бредшо.
Ванвейлен сошел с дороги, сел на поваленный каменный пенек и в
молчании дослушал все до конца.
"Он с ума сошел, - думал Ванвейлен. - Он говорит с этой
сволочью, будто он на Земле! Баршарг не может уразуметь значения
его слов! Как будто он может представить себе, чтоб государства
жили друг с другом в мире! Да у них война - единственная форма
внешней политики! Как будто он печется о процветании Варнарайна!
Голову даю на отсечение - он ничего не скажет остальным членам
совета. Он спит и видит, как стереть их в порошок - с нашей
помощью, и народ Варнарайна заодно".
Ванвейлен спрятал передатчик и повернул обратно. Через десять
минут он стучался в ворота постоялого двора.
- Именем храма! - закричал он, бросая на стол кожаный жетон. -
Живо коня, - и подберите моего, он пал в полушаге.
Хозяин, пряча в рукав "золотого государя ", боязливо косился на
жетон.
Через пять минут Ванвейлен скакал назад. В голове его крутилась
одна мысль: корабль цел. Кроме Баршарга никто о корабле не
знает.
Что можно было сказать Марбоду Кукушонку, нельзя сказать аравану
Баршаргу.
Ванвейлен добрался до города к полудню.
Поминки были уже в самом разгаре. Нижний город был полупуст,
отвратителен и зловонен. Над сальными и грязными базарными
рядами висели красивые флаги. Улицы петляли, как ручьи, всякая
прогалина обращалась в помойку, редкие вывески лгали так же
бесстыдно, как казенные лозунги, - судя по наглому приглашению
девицы, высунувшейся из-за калитки с надписью "шьем только для
мужчин". Ванвейлен вспомнил чинные картинки в шемаверском храме.
"Так я и думал, - усмехнулся он, - там страна ложных имен, здесь
страна ложных отчетов..." Потом он прошел сквозь городские
ворота в Верхний город и попал совершенно в другой мир,
построенный сообразно плану и прекрасный, как тысяча богов:
стены цехов высятся, отягощенные каменными плодами, золотые
яблоки свисают с деревьев, ворота управ в предписанном узорочье:
шелестят на стенах деревья, бегут ручьи, солнце улыбается
идолам.
А на улицах каждому раздают бесплатно всякую еду: мясо, вино, и
пироги, круглые, как небо, и квадратные, как земля - поминки по
экзарху.
Ничего не жгли с государем, все раздавали народу, ибо разве
государь и народ не едины? А раздавали впятеро против обычного.
Почему?
А вот почему :
- Как на небе, так и на земле. Чем больше богов - тем
изобильней. Так и с правителями: был один смертный бог, стало
впятеро больше.
Ванвейлен дошел до управы наместника, изукрашенной малахитом и
яшмой, и увидел, что десять ее сторон одинаковы, как десять
месяцев, а триста пятьдесят восемь окон не похожи одно на
другое, как не похож день на день.
На площади перед управой лежало озеро, Серединный Океан, и в нем
виднелось сразу два дна: узорные мраморные плиты и голубое небо
с облаками.
На площади шла потеха: покойника накормили, теперь полагалось
его рассмешить; люди ходили по воздуху на веревке, и накрывались
ушами, как лопухом, бегали медведи и львы, ручные, как в яшмовом
веке, и спустились с неба боги, которые есть не что иное, как
слова справедливых постановлений.
Улицы были запружены народом. Люди были веселы и безоружны. Еше
было полно конников и варваров со значками Баршарга. Варвары
были веселы и вооружены. А в распахнутых воротах управы стоял
каменный государь Иршахчан, ростом со статую Свободы, и смотрел
вниз. Ванвейлен поднял голову и стал глядеть на государя с
головой мангусты.
- Что ты хочешь сказать, - разозлился Ванвейлен, - что империя -
худший государственный строй, не считая всех прочих?
Ему стало страшно. "Если в это готов поверить я, - подумал он, -
то какой же спрос с Арфарры?"
Крик в толпе, казалось, утроился, - Ванвейлен понял, что это
приветствовали аравана Баршарга. "Это чиновник, - подумал
Ванвейлен, - чиновник, как Арфарра, и то, что он обещает -
демагогия." Но у революции есть забавное свойство - превращать
демагогию в реальность. Особенно если тому способствует небо и
его посланцы.
Ванвейлен нащупал в рукаве рукоять пистолета. "Сейчас он пройдет
мимо меня, - подумал он. Потом - взойдет по лестнице управы.
Потом - пойдет по наружной галерее. Потом я застрелю его, и он,
наверное, упадет прямо вниз, к статуе Иршахчана. В наружной
галерее он уже будет без телохранителей, и в этом безумном крике
никто не услышит выстрела. Ванвейлен нервно облизнул губы. "Все
воспримут это как знамение", - с ужасом подумал он.
- Идиот, - сказал он себе, - идиот Бредшо! Историю здешнюю
переделывать захотел. Надеется: памятник Иршахчану снесут, а ему
поставят. А психологию он тоже переделает? Этот мир пропах
Иршахчаном. Заведут здесь космодром и демократию, а как заведут,
- найдется охотник объяснить народу всю правду про иностранных
эксплуататоров, которые нефть - выкачивают, уран забирают, а
взамен приносят чуждое народному духу. И окажемся мы, впридачу
ко всем нынешним диктатурам, нос к носу с какой-нибудь
нововейской империей, восстановившей справедливость в масштабе
планеты и теперь порывающейся восстановить ее в масштабе
Галактики...
Толпа с ревом колыхнулась вперед, ловя зерно и медные монеты, -
Араван Баршарг проходил мимо. Рядом с Ванвейленом он поднял руки
и оборотился, улыбаясь. Ванвейлен побледнел: на него глядел
Марбод Кукушонок.
То есть, конечно, не совсем Кукушонок. Баршарг был лет на
пятнадцать старше, и волосы были рыжие, и выражение лица было
другое, настолько другое, что три дня назад, при встрече,
Ванвейлен не поразился сходству. Другое, ибо араван Баршарг, без
сомнения, никогда бы не устроил жертвенного костра из оружия,
захваченного в битве, дабы не отдавать этого оружия своему
начальнику, - а Марбод Кукушонок, без сомнения, никогда бы не
стал на черном рынке торговать зерном в обороняемом им городе.
Но схожи они были несомненно. Действительно, род Белых Кречетов.

Араван Баршарг уже шел по наружной галерее, высоко и далеко,
махая руками. Ванвейлен разжал руку с пистолетом.
- Ты чего не кричишь?! Кричи - государев потомок! - сказал рядом
кто-то.
"Боже мой! - подумал Ванвейлен. - Ведь Иршахчан - тоже из рода
Кречетов..."
Баршарг исчез меж колонн. Огромные узорные ворота управы стали
тихо-тихо закрываться.
- Ур-ра аравану Баршаргу, - вместе с другими закричал Клайд
Ванвейлен.
Через полчаса Ванвейлен стоял у девятых, малых ворот управы.
- Меня прислали из усадьбы господина Даттама, - сказал он,
показывая жетон. Мне очень надо видеть его секретаря.
Стражник усмехнулся и подобрался: жетон-то у человека был, но -
ни правильных слов, ни курьерского знака.
- А кто тебя прислал? - облизнувшись, спросил он.
Ванвейлен подумал и сказал:
- Янни, дочка наместника.
- А, - заколебался стражник, - а мне-то что с того?
Ванвейлен задумался и полез в рукав.
- А правду говорят, - сказал стражник, что бумажных денег скоро
не будет?
Ванвейлен вытащил из рукава серебряный "омень".
Стражник выразительно закрыл глаза.
Через двадцать минут Ванвейлен разыскал одного из секретарей
Даттама. Тот очень удивился.
- Мне надо поговорить с членами совета.
Секретарь улыбнулся.
- Там, видите ли, обсуждают важные дела, господин Ванвейлен.
Подождите.
- Несомненно, - сказал Ванвейлен. - Там обсуждают очень важные
дела. Я, однако, боюсь, что о самом важном деле араван Баршарг
забудет доложить сегодня совету. И я бы хотел исправить его
оплошность.
Секретарь покачал головой.
- Тогда позовите господина Даттама.
Секретарь прошел через ряды стражи и вернулся с отказом.
Ванвейлен кивнул и пошел назад. Прошел две комнаты - свернул в
пустую анфиладу, пробежал через парадный кабинет наместника,
стал щупать угол... Ему повезло: пять лет назад к планировке
дворца приложил руку Арфарра, и тайный ход в серединную залу из
кабинета наместника начинался там же, где и в Ламассе.
***
Пятеро наследников собрались в центральной зале обсудить
последнюю волю экзарха и последний указ государыни Касии. Указ
сулил Варнарайну власть законного государя, справедливых
чиновников и законы Иршахчана.
Баршарг вошел в зал заседаний последним, - четверо опекунов
поспешно встали, кланяясь ему. Маленького государя в зале не
было, мальчик, наверное, где-то спал или играл с шариком.
Наместник Рехетта начал разговор с упрека:
- Вы поторопились разделить государственные земли, даже не
посоветовавшись с нами!
Баршарг ответил:
- У людей не должно быть пути назад. Если бедняк захватил земли
империи, а богач нарушил ее законы - ни один из них не изменит
нам.
Баршарг смял бумагу с государевым указом и оглядел членов
совета.
- Господа! Мы все в прошлом не очень-то любили друг друга, но
теперь наша единственная возможность уцелеть - это быть заодно,
как пять пальцев в одном кулаке! Господин Рехетта! Государыня
Касия не признает ни бывшего повстанца во главе провинции, ни
нынешнего посада Небесных Кузнецов.
Господин настоятель! Начальники цехов не потерпят храмовых
мастерских, а дворцовые чиновники не потерпят знаний храма!
Господин Арфарра! Новый первый министр никогда не забудет, что в
своем докладе государю вы назвали его проказой, поразившей кости
государства!
Господин Даттам! Вы самый богатый человек империи! Надо ли
напоминать вам, что в империи чиновник дает богачу обрасти
жирком только для того, чтоб затем ловчее отобрать отобранное?
Араван замолчал и оглядел собравшихся.
Некогда огромные зеленые глаза Рехетты совершенно утонули в
красных шелушащихся веках, двойной подбородок заплыл кружевами.
Скосив глазки, бывший пророк глядел в витражные раздвинутые
двери. За витражами шла вокруг третьего этажа управы мраморная
галерея, полукругом охватывая внешний двор. Там, в центре двора,
стоял жертвенник со статуей Иршахчана, и плечи государя были
вровень с галереей. Мальчишка-скоморох, взобравшись по уступам,
дергал государя с головой мангусты за каменные кисточки на ушах.
Снизу бойко гоготали всадники из стражи аравана Баршарга:
карнавал сегодня перехлестнулся через каменные стены управы.
Настоятель храма сидел неподвижно, спиной к раскрытым витражам,
и не обращал внимания на хохот телохранителей. "Ничего, -
подумал Баршарг, - теперь у меня найдется управа на храм и его
огненное зелье."
Арфарра, тощий и бледный, полузакрыл глаза, и на лбу у него
выступили крошечные капельки крови, как всегда, когда он
волновался.
Господин Даттам тоже сидел не шевелясь, и, верно, в последний
раз подсчитывал: сколько он выиграет на том, чтоб не кормить
дворцовую свору, сколько проиграет, - потеряв кое-какие торговые
связи.
Араван сожалел, что не смог переговорить с этими двумя раньше.
Возможно, он мог бы незаметно расспросить их о чужеземцах. Люди
со звезд могли утаить от Арфарры свое происхождение, но не свои
убеждения.
В конце концов, ничто, кроме здравого смысла, не мешало словам
человека со звезд быть правдой. Араван Баршарг не имел пока
права поступить так, как если бы слова были правдой - но
надеяться-то он на это мог.
- Законы империи, - продолжал араван, - натравливали бедняков на
богачей, чтоб богачи не отобрали власть у чиновников. Теперь
бедняка и богача должна объединить ненависть к прежним законам.
Принципы управления заставляли местных чиновников шпионить друг
за другом. Теперь у нас общий враг - чиновник столицы. Между
нами и империей не может быть мира. Это все.
Араван сел. Секретарь в углу доскрипел пером и замер. Порыв
ветра донес заливистый хохот стражников, и запах жареного
жертвенного мяса смешался с ароматом "мира и спокойствия".
Настоятель недовольно потянул за кисточку, створки витража
схлопнулись и засияли заколдованными хрустальными цветами. С
высоких мраморных стен на аравана укоризненно глянули мудрые
чиновники. Чиновники в малахитовых кафтанах мерили зерно,
которое несли им в кувшинах улыбающиеся крестьяне, и выдавали
взамен без меры справедливость и спокойствие. Всякий горазд
сменять кувшин - на кафтан, но только чиновник умеет сменять
кувшин - на справедливость. Улыбающиеся крестьяне водили
хороводы средь праземовых и яшмовых полей. Золотое зеркальное
солнце, ощетинившись лучами, катилось по потолку с улыбкой
Иршахчана.
Розовый, тонкий, как девушка, секретарь скользнул к Даттаму и
тихо зашептал ему что-то на ухо. До аравана долетело: "Требует,
чтоб вы вышли... сию же минуту". Глаза Даттама бешено сузились,
и он что-то прошипел секретарю. Тот испуганно сгинул.
Наместник Рехетта грузно заворочался в кресле, но так и не
встал, а только выудил из рукава платочек и промокнул широкий
лоб. Зеленые его глазки забегали по сторонам и наконец уперлись
в жертвенник судье Бужве. Отдуваясь, Рехетта заговорил:
- Здесь много было сказано о выгоде и мало - о справедливости.
Двенадцать лет назад мы поднялись, чтобы уничтожить слово
"выгода". Я старый человек. Я скоро умру, и когда я предстану
перед судьей Бужвой, он накажет меня, если я не успею сделать
то, что начал двенадцать лет назад. Два месяца назад экзарх
Харсома велел схватить моего секретаря. Харсома решил, что мой
секретарь - шпион государыни Касии, что это он передал
инспектору из столицы документы о моей якобы провокаторской роли
в восстании. Харсома ошибался. Документы были переданы по моему
приказу. Харсома думал устроиться так, чтобы каждый был злобен и
корыстен, а государство процветало. Этого никогда не выйдет! По
крайней мере, до тех пор, пока люди способны быть людьми, а
значит - поступать бескорыстно, как велят законы Иршахчана и
указы государыни Касии. Я - за то, чтобы примириться с законным
правительством.
Рехетта умолк.
- Я - только бедный монах, - сказал настоятель-шакуник. - Не мое
дело, - судить о законах ойкумены, мое дело судить о Небе и
Храме. Голова храма - в Варнарайне, члены его - по всей империи.
Нам жалуются отовсюду: в столичном храме Шакуника - стражники на
постое, медные рудники Шукки - окружены войсками. Зачем мясо,
если не на чем жарить, зачем товар, если негде продавать? Что мы
будем делать с храмовыми мастерскими, если рынок империи для нас
будет закрыт? Я - за то, чтобы примириться с законной
государыней.
Арфарра был краток:
- Господин Баршарг! В справедливом государстве не должно быть
трех родов преступников, как-то: взяточников, землевладельцев, и
торговцев. Оставив в живых богачей, вы лишили себя уважения
народа, попытавшись отделиться от империи, вы посягнули на
целостность государства!
Араван Баршарг, скрестив руки, рассеянно глядел на стену, где
над нефритовыми кустами и бирюзовыми полями вставало золотое
солнце. От выпуклого ока Иршахчана ничего не могло укрытся. Если
приглядеться, то было видно, как, забавно растянувшись и вверх
ногами, желтые стражники проходят за спиной Баршарга в плоскую
галерею наверху и неслышно натягивают арбалеты.
Араван перевел глаза на Даттама. Храмовый торговец сидел
совершенно белый, и глаза его были безумны.
- Отзовите вашего сына из войска, - сказал Даттам, - и подайте
просьбу об отставке. Вы избавите провинцию от ужасов войны,
которую не выиграете.
Баршарг поглядел ему в глаза. Он вспомнил: ночью, пока он
допрашивал чужеземца, приезжал человек в капюшоне, сказал: "От
Даттама", просил встречи. Ему отказали. Баршарг понял: "Приезжал
сам Даттам, и решил, что я не прощу ему смерти брата". Секретарь
услужливо подоткнул ближе тушечницу, Баршарг взялся за
протянутое перо и, сощурившись, глянул в золотой лик Иршахчана.
Двери распахнулись, и в залу вбежал человек в шелковой храмовой
куртке.
- Господа члены совета! - громко закричал он.
Перевернутые арбалетчики растерялись и расплылись.
Баршарг вскочил на стол, оттолкнулся и прыгнул прямо в
заколдованные цветы на витраже. Крашеное стекло со звоном
посыпалось вниз, и Баршарг вывалился на широкий, устланный
мрамором балкон. Ослепительно ударило в глаза солнце,
заплескались шитые значки и знамена верного войска Баршарга,
пальцы на мгновение пронзила острая боль от осколков стекла...
Внизу, в колодце двора, "парчовые куртки" повскакивали с мест,
увидев своего командира. Баршарг перекинулся через узорную
решетку, полетел вниз, цепляясь за виноградные плети,
перекувырнулся и вскочил на ноги.
- Измена, - хрипло закричал Баршарг, подхватывая брошенный ему
меч, - рубите членов совета!
Тут, однако, рогатая стрела с желтой полосой попала в спину,
араван хотел крикнуть еще, подавился словами и упал ничком на
мраморные плиты, прямо у подножия гигантского жертвенника
государю с головой мангусты.
***
- Кто вас сюда пустил?! - орал Даттам.
Ванвейлен, кланяясь, ответил так:
- Мои товарищи схвачены по приказанию господина Баршарга и
исчезли в его управе.
Даттам, не слыша ничего, глядел в разбитые витражи. Вдруг он
встрепенулся:
- В его управе? Быстро, быстро.
И он поволок за собой из зала растерявшегося Ванвейлена. Тому
показалось, будто торговец сошел с ума.
***
Есть сказка: когда злой Аш замыслил мятеж против Иршахчана в
Небесной Управе, он наделал деревянных кукол, привязал их к
нитям из солнечных лучей и намотал нити на свои пальцы. Все
чиновники управы перепугались, увидев воинов, но тут молния
испепелила Аша, золотое кольцо упало на землю, и деревянные
куклы праздно замерли.
Араван Баршарг лежал ничком на каменных плитах, и его стражники
застыли, как деревянные куклы.
Господин Арфарра шагнул вниз со ступеней управы.
- Араван Баршарг, - сказал он, - отрешен от должности десять
дней назад. Указом государыни Касии я назначен на его место.
Слава законному государю!
Молодой сотник выскочил вперед: коротким движением выбросил меч
из ножен.
- Слава законному государю! Слава государыне Касии! - закричал
он. Желтые куртки подхватили крик: сначала неуверенно, потом
стройнее и стройнее. Солнце выскочило из-за туч, золотые нити
лучей оплели мраморную статую Иршахчана. Золотое кольцо
вернулось к законному владельцу.
Арфарра махнул рукой молодому сотнику и взбежал вместо с ним в
главную залу. Ванвейлена в ней уже не было.
- Где чужеземец? - закричал Арфарра.
Секретарь наместника Рехетты вынырнул откуда-то слева:
- Он явился, видите ли, с жалобой, что преступник Баршарг
арестовал товарищей, увидел, что произошло, и побежал в
араванову управу.
- Слышали? - повернулся араван Арфарра к молодому сотнику.
Догнать и арестовать.
Сотник сказал несмело:
- Мне неизвестно, кто такие эти чужеземцы, но...
- Зато мне известно, - перебил Арфарра.
Секретарь Рехетты плотоядно сощурился.
Сотник бросился из зала. Это был его миг. Первый приказ нового
аравана: завтра он будет темником, послезавтра - начальником
стражи...
***
Бредшо отставил тушечницу и стал править написанное. В коридоре
послышались шаги, заверещали запоры. Бредшо откинулся, улыбаясь,
к стене. На пороге возник взъерошенный Ванвейлен. Он молча
подхватил исписанные Бредшо листки, глянул в них, сунул себе в
карман и так же молча, осклабясь, ударил Бредшо по щеке. Бредшо
вскочил.
- Где остальное? - заорал Ванвейлен по-английски.
- В сейфе, наверно. В кабинете аравана.
Ванвейлен схватил его за руку и напористо поволок наверх. Двери
кабинета были распахнуты, ящики стола вывернуты наружу, в камине
полыхал огонь. Даттам сидел в кресле, уронив голову в руки, и
смотрел, как курочат сейф. Золоченая крышка наконец подалась,
Даттам бросился выгребать содержимое. На пол вылетел лазер, из
которого давеча стрелял араван. Даттам лихорадочно просматривал
бумаги.
Ванвейлен невозмутимо нагнулся и положил лазер за пазуху. Даттам
даже не оглянулся. Он наконец нашел то, что искал, и со вздохом
облегчения сунул письмо в камин. Ванвейлен вытряхнул туда же
листки, исписанные Бредшо.
"Так вот зачем ты побежал в араванову управу," - думал он, глядя
на разбросанные бумаги.
И тут из глубины сейфа Даттам вытащил еще и кожаный мешок, при
взгляде на который Ванвейлен буквально окаменел: из неплотно
стянутого мешка высовывался кончик кожаного чека с красной
каймой. Ого-го! Если все чеки в мешке с красной каймой, так это
сколько же этот мешочек стоит?
Даттам быстро запихал мешок в седельную сумку, бывшую у него в
руках.
- А что с араваном Баршаргом? - громко спросил Бредшо.
- Убит. Государственный преступник Баршарг убит, - ответил
Даттам и истерически засмеялся.
В дверном проеме показался Стависски. Он щурился и потирал
занемевшие от веревок руки.
- Да, - сказал Стависски по-английски, - а нас уверяли, что в
империи никогда ничего не происходит.
- А что, собственно, произошло? - зло возразил Ванвейлен. -
Очередной переворот. Одна акула скушала другую. Смею вас уверить
- это не нанесло ущерба экологическому равновесию. Этот строй не
способен развиваться, он способен только гнить.
- Быстро, быстро,- торопил Даттам.
На дворе уже была ночь.
В распахнутых воротах управы стоял отряд стражников с
обнаженными мечами. Молодой сотник выехал вперед и спешился.
- В чем дело? - грозно спросил Даттам.
Сотник переливисто свистнул. Стража вбросила мечи в ножны и
расступилась, пропуская Даттама и его спутников.
Даттам молча скакал по ночным улицам, разукрашенным праздничными
фонарями. На площади правосудия перед главной управой он
спешился. С полукруглой галереи третьего этажа, окруженный
факелами и значками, наместник Рехетта читал народу указ
государыни.
"...Богачи наживались, а народ нищал, - и все оттого, что у
кормила правления были поставлены неспособные и продажные
чиновники. Нынче древние законы восстановлены во всей
нерушимости, зависть и злоба исчезают из империи, земля даст
обильные урожаи, бескорыстие порождает согласие, и по всей земле
нет ни "твоего" ни "моего"."
- А вы, Даттам, - громко сказал Ванвейлен, - нас уверяли, что в
империи давно уже не трогают богачей.
- Это все словоблудие, - резко ответил Даттам. - Сведут счеты со
взяточниками из партии Баршарга, - и все.
Ванвейлен внимательно поглядел на белые трясущиеся губы
миллионера и не стал ему возражать.
***
Араван Арфарра сидел посреди разгромленного кабинета, задумчиво
глядя на пустую полку с духами-хранителями. Была уже полночь.
Молодой десятник, почтительно склонившись, оправдывался в том,
что не арестовал чужеземцев:
- Секретарь господина наместника умолчал, что чужеземец явился в
управу вместе с господином Даттамом. Я отправил людей проследить
за чужеземцами. Арестовать их никогда не поздно, но арест их в
тот миг поставил бы в неудобное положение господина Даттама и
навлек бы на вас недовольство храма. Я решил, что то, что
приятно наместнику - будет неприятно вам.
Арфарра усмехнулся. Фигуры меняются, правила - нет. Новое лицо
становится араваном, принцип вражды аравана и наместника
нерушим, как принцип наименьшего действия.
Знающий законы природы не пытается придать телам новый вес или
превратить золото в серебро: знающий не переделывает законы, а
пользуется ими.
Всю ночь новый араван отдавал приказы, разбирал бумаги и
беседовал с подчиненными. К народу он не вышел: только приказал
раздавать еду, да выпустить арестованных за слова в пользу
государыни Касии.
Всю ночь окна кабинета стояли открытыми, чтобы выветрить
траурные благовония, и, несмотря на жаровню с углями, на
рассвете аравана охватил легкий озноб.
Белый шелк был содран со стен и сожжен под окнами во дворе, -
Арфарре вовсе не хотелось, чтоб стража утаила запретную ткань от
огня и сбыла ее потом на свадебные наряды в Нижнем городе.
Арфарра, зябко кутаясь, подошел к полке с духами-хранителями и
поглядел в глаза новому Парчовому Старцу: прежнего разбил давеча
преступник Баршарг, допрашивая чужеземца. Преступление варвара,
который разбивает старого идола, дабы оправдаться перед новым.
Преступление бессмысленное, не против каменных поделок, - против
символов и имущества государства.
По исполнении неотложного было время подумать: что за причины
были у Баршарга для столь тщательного и быстрого ареста
чужеземцев? Арфарра еще раз перечел официальную запись.
Основания: бродяжничество, негосударственное колдовство, черные
амулеты. Доказательства: показания соляного вора. Чушь! Предлог!
Притом предлог для того, кто обычно в предлогах не нуждается.
В верхнем кабинете, там, где стояло шакуниково зеркало, Арфарра
нашел имена чужеземцев на обороте звездной карты и там же -
донесение управляющего Миуса.
Араван Арфарра понимал, почему его предшественник приказал
арестовать чужеземцев: хотел скомпрометировать Даттама,
притащившего с собой эту гадость в империю. Вероятно, экзарх
показал ему отчет Неревена, а Неревен, в свою очередь, наверняка
написал о чужеземцах то, что думал о них сперва сам Арфарра: ну,
и звезды Баршаргу, как всегда, поддакнули.
А Арфарра трижды менял свое мнение. Услышав впервые о корабле со
звериной мордой, он вспомнил о кораблях, приплывших из Южных
морей десять веков назад.
Это были даже не завоеватели - а грабители. Морские разбойники,
изгнанные большею частью с родины за преступления; народы моря
не имели ничего против самой империи - они восхищались ею, но
они разорили ее, превратив приморские области в пустыню. Они
даже не собирались в большие войска, которые можно одолеть; они
были неистребимы, как воры или партизаны. Единственное, на что
хватало их сообразительности, так это производить налеты,
тщательно планируя их, как коммерческое предприятие.
Поэтому-то Арфарра приказал арестовать корабль со звериной
мордой без колебаний, как сажают в карантин разносчика чумы,
хотя понимал, что в королевстве этим арестом не преминут
воспользоваться все его противники.
Потом, ближе сошедшись с Ванвейленом, Арфарра, решил, подобно
Даттаму, что люди эти - не военные дикари, а жители городка
вроде Кадума. Наивное и слепое восхищение народовластием,
простодушная уверенность в том, что там, где не господствует
толпа, человек не может быть свободным, полное отсутствие
исторических знаний и забавное, характерное для молодого городка
противопоставление народовластия и империи. Как будто они не
могут прекрасно сосуществовать, как будто Кадум или Ламасса не
служили, сохранив все почти демократические вольности, Золотому
Государю, как будто империя не оставляла таким городам все их
обычаи: обычай магистров устраивать народу празднества, и
снабжать зерном народ во время голода, и строить за свой счет
корабли; и городские народные собрания оставались, на тот
случай, если богачи захотят от обычая уклониться.
Но когда Ванвейлен сказал: "У меня в стране, во всяком случае,
интересы богатых и бедных совпадают", - Арфарре стало страшно.
Да! Их родина не была обычным племенным полисом: один рыжий,
другой белокурый, третий сморщенный, серенький.
Их родина не была государством: они слишком почитали частную
собственность. Но все на свете повторяется, и их страна тоже -
уже была.
Тринадцать веков назад города прибрежных Розовых Гор были
обычными муниципиями, где народ радовался демократии, получал
бесплатный хлеб от добровольно жертвующих имущество богачей, и
отнюдь не спешил расширять круг граждан, участвующих в дележке.
В одном из прибрежных городков, Ланухе, богачи оказались слишком
сильны, чтобы согласиться на бесплатные раздачи, - и слишком
слабы, чтобы отказать народу. Они объяснили народу, что
бесплатный хлеб можно получить не от своих собственников, а от
чужих. Так, из желания бедняков получить хлеб, и нежелания
богачей его отдавать, родились победоносные армии города.
Город вдруг нашел выход из порочного круга, мешавшего обычной
муниципии увеличивать число граждан. Гражданство теперь давалось
не избирателям, а солдатам - и не демагогами, а военачальниками.
А те были заинтересованы в увеличении числа солдат. В войне
Город нашел безотказный социальный механизм, который позволял
увеличивать и увеличивать делимый гражданами общественный пирог.

Город подчинил половину ойкумены и наконец сам подчинился
неизбежным общественным законам. Военные методы управления
провинциями кончились военными методами управления самим
Городом. Военачальники Города провозгласили себя императорами по
образцу Северной Веи: и двести лет боролись друг с другом
империи Города и Северной Веи, различные по происхождению и
неотличимые друг от друга, пока, обессилев, не пали жертвой
народов моря.
Но начало господства Города было чудовищным. Труды его историков
были полны жалобами на безумства народного правления и жадность
богачей. Целые провинции отдавались на откуп частным лицам.
Миллионы рабов умирали в частных поместьях, - потому что нет
иного способа сделать частное хозяйство прибыльным.
Богачи скупали земли, но ускользали от налогов, - бедняки
продавали земли, но продолжали значиться податнообязанными... А
первые императоры, не спеша поначалу объявить землю
государственной собственностью, сделали обвинения в
государственной измене стандартным средством пополнения казны.
Богачи и бедняки враждуют друг с другом. Чужеземцы говорят, что
у них этого нет. Но что может объединить богачей и бедняков,
кроме жажды совместных завоеваний?
Молодой сотник прервал размышления Арфарры.
Кланяясь, он доложил: трое чужеземцев покинули ночью усадьбу
господина Даттама и отправились в посад Небесных Кузнецов.
- И что вам помешало их схватить?
- Так кто ж мог подумать, что они не побоятся ночью ехать? -
развел руками сотник и искательно глянул в глаза. - А теперь что
делать? Они уже, наверное, в Посаде. А стоит ли ради них
огорчать наместника Рехетту, и нарушать законы посада, посылая
туда стражу...
Арфарра, проведший бессонную ночь, глядел на лоснящуюся
физиономию сотника.
"Проспал! - думал он. Проспал - или взятку получил. Решил, что
карьеру делает не тот, кто трудится, а тот, кто первым прокричит
"Слава государыне Касии"...
Арфарра махнул рукой.
- Идите. И запомните: никаких своих законов в Посаде нет, законы
едины для всего государства. И велите подавать паланкин, - в час
Овцы я встречаю на пристани инспектора из столицы.
***
Вечером следующего дня новый араван разговаривал с командиром
поселения в Козьем-Гребне. Командир слушал его с неподдельным
почтением. Этот человек водил войска короля Варай Алома, и как
водил! Правда, в Варнарайне Арфарра стал - командиром без
войска. А войско Варнарайна осталось без командира.
Руки алома дрожали, пока он медленно читал указ наместника
Рехетты: преступнику Баршаргу - висеть на площади правосудия,
пока не истлеет. Многие в армии извинят смерть Баршарга, - но
надругательства над трупом не извинит никто.
- Араван Баршарг был моим другом и вашим командиром, - говорил
Арфарра. - Двенадцать лет назад мы боролись с ним плечом к плечу
против повстанцев, - а теперь вождь повстанцев, ставший
наместинком, добился его гибели.
Алом жадно глядел на Арфарру. В наступившей темноте лица нового
аравана не было видно: но что лицо, что слова, если Арфарра был
подпоясан мечом Баршарга и одет в его старый кафтан! Есть знаки,
известные людям чести: взявший меч и платье убитого отомстит за
него и продолжит его дело.
- Мы отправимся в Анхель и убьем Рехетту, - сказал алом и,
поколебавшись, прибавил, - если храм Шакуника и новые власти не
будут этому препятствовать.
Арфарра покачал головой.
- Как вы думаете, почему мой покойный друг оставил вас здесь?
Вдали от столицы, вдали от границы, вдали от больших складов - и
рядом с посадом Небесных Кузнецов?
Командир глянул на далекие пряничные домики за озером и кивнул.
Араван Арфарра вынул из рукава бумагу.
- Пусть последнее желание аравана Баршарга станет первым
распоряжением аравана Арфарры.
Командир прочитал бумагу и приказал снимать лагерь.
***
Ванвейлен сквозь прибор ночного видения смотрел, как снимают с
частокола боевые веера и значки.
- Они уходят, - сказал Ванвейлен в ладанку на шее. Одевайтесь и
спускайтесь во двор. Я там буду через полчаса.
Бредшо сидел в лодке притихший и мрачный.
Ванвейлен внезапно схватил его за плечи и повернул к уходящему
берегу.
- Видишь домики, - сказал он. - Вот они могут что-то сделать с
этой страной. Люди, которые не расточают нажитое, а берегут и
вновь вкладывают в дело. Люди, для которых честность - лучший
капитал, а труд - долг и призвание. Только они, а не любители
грязной власти и грязных денег, торговцы амулетами и законами.
Бредшо молчал, покручивая на груди серебряный крестик.
Через два часа лодка причалила к опустевшему Козьему-Гребню.
Верещали цикады, шуршали камыши, тихо и печально попискивал
аварийный передатчик. Люди продрались в середину ежевичника и
начали копать. Так было дольше, но надежней: никто не полезет в
эти колючки. Кейд стал сколачивать деревянный щит, чтоб закрыть
яму.
Через два часа люди подняли крышку грузового люка и были на
корабле.
Ванвейлен молча и с облегчением сгрузил с плеч переметную суму.
Содержимое ее в основном состояло из драгоценных камней, - не
меньше восьмой части разысканного на островах золота
превратилось в крупные и большею частью плохо ограненные камни
из страны варваров. Исключение составляли две вазы времен пятой
династии, даже не золотые, а серебряные, тончайшей работы с
изображением брачующихся птиц. Вазы глупые варвары тоже продали
на вес, - работу мастеров они совершенно не ценили, и даже не
продали, а подарили советнику Ванвейлену в обмен на какой-то
указ.
Через пять минут Ванвейлен сидел за центральным пультом,
исчисляя ущерб. Серая гофрированная кишка оксигенератора была
разрублена - неприятность на два часа работы. Центральный
дисплей вспучился неровным розовым шрамом. Реактивная пуля ушла
внутрь корабля и нагадила там еще часа на три.
Вся остальная аппаратура работала безупречно, и кошмарное ее
поведение пять месяцев назад как было, так и осталось
непонятным. Ну да, привиделся CPU корабля кошмар, люди видят
кошмары, а компьютеру, что ли, нельзя? Что тут такого, господа?
Видеокамеры, между прочим, записали все происходившее в корабле.
Ванвейлен сидел в командирском кресле, пытаясь понять, какими
глазами глядел на этот корабль покойный экзарх Варнарайна.
Стависски тихо ругался рядом. Вейцы, похозяйничав на пульте,
запустили-таки систему предполетной подготовки, - единственный
блок команд, не требовавший санкции командира корабля. Стартовые
аккумуляторы стали добросовестно подавать энергию в конвертер и
теперь, естественно, были совершенно пусты. Для зарядки нужна
была либо стационарная подпитка - грошовое удобство на любом
космодроме - либо два дня.
- Нагадили - и даже не заметили, - жаловался Стависски.
- Ничего. Мы тоже, может быть, нагадили и не заметили, - сказал
Бредшо.
- Хватит! - рявкнул Ванвейлен.
Бредшо вызвал остальной экипаж: связь работала отлично. Те
выслушали новости:
- Кроме покойника Баршарга и покойника экзарха, никто про
корабль, по-видимому, не знал. Корабль не поврежден. Груза нет
вообще, - араван Баршарг вычистил все до последнего. Приборы мы
починим к утру. Аккумуляторам нужно два дня.
- Что же мы, через два дня уберемся отсюда? - с надеждой спросил
Бредшо.
- Нет, - ответил Ванвейлен, - мы уберемся отсюда не раньше, чем
я разыщу ваши контейнеры, Сайлас.
- Что?! Вы с ума сошли?! Как мы погрузим их на корабль? Это
невозможно!
- А я не собираюсь грузить их на корабль. Я их утоплю в любом
глубоком озере. За взятку мне все устроят. А если я этого не
сделаю, то рано или поздно на них напорются. И пока я жив, этого
не будет.
***
Через час после заката, когда народ вернулся с полей, араван
Арфарра в сопровождении двух десятков всадников прибыл в посад
Небесных Кузнецов и соскочил на землю перед круглой сельской
управой, где собрался народ на вечернюю проповедь.
Посад Кузнецов! Бывшие бунтовщики, нынешние стяжатели! Язва на
теле государства, проклятое место, где не действуют
государственные законы, где вместо чиновников - выборные
старосты!
Сын Мереника покосился на вошедших и рассудил, что не подобает
прерывать заведенный чин ни ради старого знакомого, ни, тем
более, ради большого чиновника. Тем более что проповедь его,
надо сказать, была очень хороша и трактовала о том, что нынешний
режим - и есть обещанное пророком время Великого Света, и нигде
лучше народу житься не может.
- Нынче государь и народ едины, - объяснил сын Мереника, - ибо
чем зажиточней народ, тем зажиточней государство. Когда народ
приумножает, а государь охраняет умноженное, - это и есть время
Великого Света.
Собравшиеся зажигали розовые палочки и молились за свое
счастливое настоящее. Когда проповедь кончилась, новый араван
взошел на помост и сказал:
- Я рад, что в посаде теперь уважают государя и честный труд, -
но не все вами нажито честным трудом. Самые стены ваших домов
говорят об ущербе, нанесенном государю. Вы сложили их из
обломков разоренного вами города. По закону за порчу казенного
имущества полагается исправительное поселение. Но справедливость
- выше закона. Сердце государыни Касии не может не смягчиться
при мысли о страданиях двух с лишним тысяч подданных. Государыня
Касия не хочет карать людей - она лишь требует, чтобы взятое у
государства было ему возвращено. Через два месяца город Шемавер
должен быть восстановлен.
Люди молчали ошеломленно. Кто-то выронил курительную палочку.
Запахло паленой циновкой. Подскочивший охранник затопал по полу
ногами.
- Стало быть, правду говорят, - сказал, выступив вперед,
староста: - крупное ворье не тронете, а у праведного стяжателя
все отберете?
- Мы пожалуемся наместнику Рехетте! - крикнул кто-то.
Наместнику Рехетте. Не государыне Касии. Но и - не пророку
Рехетте.
Араван Арфарра молча пошел с амвона. У порога командир-алом
что-то зашептал ему на ухо. Араван обернулся к старосте.
- Трое чужеземцев укрывались в Посаде. Где они?
- На постое у кузнеца Нуша, - ответил староста.
- Врешь. Там их нет. Постарайтесь найти их к утру, иначе вас
ждет кара за укрывательство чужеземных лазутчиков.
***
Мереников посад утонул в утреннем тумане, и они увидели друг
друга одновременно: охрана в лодочной цепи и люди в плоскодонке.

Бредшо заколебался, но было уже поздно. Большая лодка из
заграждения снялась с места и в несколько гребков сошлась борт о
борт с рассохшейся посудиной.
- Стой! Куда едешь?
Ванвейлен вглядывался в туманную муть, пахнувшую дымом
сторожевых костров и какой-то обобщенной тревогой.
- Да вот, - сказал он неопределенно, - к кузнецу Нушу. Кузнец в
Посаде хороший. Замок обещал сковать.
- Что там происходит? - спросил Бредшо.
В лодке засмеялись.
- Слышали пророчество?
Восстановит Стены Града,
Воссоздаст Великий Свет.
Вот араван Арфарра и восстанавливает стены Града.
- Какого града? - тупо спросил Ванвейлен.
- Града Шемавера, который бунтовщики разорили. Вот он и
приказал: мол, разберите дома по камушкам и положите камушки,
откуда сперли. Справедливый человек араван: и закон соблюл, и не
арестовал никого, и заодно от наместника Рехетты пустое место
оставил.
- А вы что охраняете?
- А мы смотрим, чтоб таракан из Посада не выскочил. Кто поймает
посадского - три ишевика.
Ванвейлен стал потихоньку разворачивать лодку.
- Ты куда? - удивился стражник.
- Да я думаю, мил человек, здешнему кузнецу не до моих замков...

Багор вцепился в борт мертвой хваткой.
- Тебе же сказано, - повторил стражник, - за поимку посадского -
три ишевика за человека.
- Так я же не посадский, - сказал Ванвейлен, - я же снаружи
приехал.
- А мне кажется, ты изнутри ехал, - сказал стражник, - и ночь у
кузнеца провел.
Сосед его добавил:
- За замком он! Ни свет, ни заря - за замком! Замок-то свой,
небось, в ножнах на пояс подвесишь: экий народ охочий до оружия
стал...
Рука Ванвейлена скользнула за пазуху. Бредшо напрягся. Ванвейлен
неторопливо вытащил потертую мошну, распустил веревочки и со
вздохом пересчитал девять розовых бумажек.
Глаза стражника потеплели.
- Вот теперь вижу, - сказал он, - действительно вы снаружи
ехали.
***
Молодой белобрысый парень из посада Белых Кузнецов, нивесть как
просочившийся сквозь араванову охрану, стоял в кабинете
наместника Рехетты, смущенно разглядывая то золотую вышивку на
гобеленах, то свои собственные грязные башмаки, изгадившие белый
пуховый ковер.
Его немного успокоило то, что таких, как он, в кабинете было
несколько человек: сидел оборванный монах-шой, не сводя глаз с
Рехетты, сидела востроносая сухонькая ткачиха, сидел огромный и
заскорузлый шорник, судя по рисунку куртки.
Парень понял, что в Анхеле уже знали о происшедшем в Посаде, и
без объяснений заплакал:
- За что государь разорил нас? Это же в убыток государю!
Люди вокруг Рехетты были вдвое его меньше, они обсели его, как
цыплята наседку. Наместник дышал в кресле тяжело и хрипло,
глядел грустными куричьими глазами.
- Государю убыток, - ответил он, - зато храму Шакуника - выгода.
Храм устраняет ваши мастерские, а с ними - конкурентов.
Посчитай, кто был в совете пяти, кроме меня и покойника
Баршарга. Трое монахов-шакуников. Ты думаешь, они убили
Баршарга, чтобы воссоединиться с государыней Касией? Они убили
Баршарга, чтобы самим править провинцией, безо всяких Баршаргов
и Касий...
- Значит, - упершись глазами в вышивку на гобелене, спросил
парень, - Арфарра выполняет не волю государя, а волю храма? И мы
можем пожаловаться в столицу?
- Утром в Варнарайн прибыл инспектор из столицы, - отвечал
Рехетта, - я пожаловался ему на насилие в отношении посада. Он
ответил мне: "Вы клялись государыне Касии умереть ради
спокойствия в стране. Почему бы вам не выполнить обещанного,
господин пророк..."
Рехетта помолчал и добавил:
- А какой мне еще ответ мог дать инспектор, если он монах
шакуникова храма в столице?
Парень ахнул.
- Мы покончим с храмом, - сказал шорник, - когда саранча ест
рис, крестьянин ест саранчу.
- Нам обещали, - сказал монашек-шой, давний смутьян, не
бросивший этого занятия, - восстановить законы Иршахчана, а
вместо этого отдали Варнарайн на откуп богу-ростовщику.
Белобрысому парню из посада упоминание о законах Иршахчана не
очень-то понравилось, потому что у его отца была кожевенная
мастерская, но про бога-ростовщика он был согласен.
- Ум государя в плену у колдунов, - сказал посадский парень. -
Мы должны уничтожить колдунов и развеять чары. К тому же всем
известно, что вы, господин Рехетта, умеете колдовать не хуже
шакуников и даже делали войска из бобов и рисовой бумаги.
Наместник молчал. Ему казалось подозрительным: как это парень
так легко просочился сквозь араванову охрану?
- Я должен посоветоваться с моим небесным отцом, -сказал бывший
пророк, - Я дам ответ утром.

Глава ПЯТАЯ, повествующая о том, как араван Арфарра в последний
раз в этой истории сыграл в "сто полей"; и о боге воскресающем и
умирающем, по имени Государство.

Ванвейлен на рассвете вернулся в усадьбу Даттама, узнал, что
Даттам в городе, бросился в город.
Новый приказчик Даттама, Нуш, выслушал его рассказ о посаде
Небесных Кузнецов - это было одно из первых известий. Нуш был
человеком неопытным и не очень умным, вчера лишь занявшим место
пропавшего Миуса. А Даттам уехал с утра, куда - неизвестно. Нуш
подумал: "Что ж, Арфарра, наконец, убрал конкурентов храма. Я
поставлю хозяина в неловкое положение, сведя его с этим,
прыгающим."
- Ну, - сказал Нуш Ванвейлену, - как только Даттам вернется, ему
сразу все доложат, а так, - пойдемте, поищем его по городу.
Взяли еще одного приказчика, Хоя, и пошли.
Базар на пристани был опять пуст, несмотря на рабочий день.
Занавеси государственных лавок и мастерских были широко
распахнуты, люди трудились старательно, как на сцене, и на
задниках сцены, в соответствии с требованиями самого истинного
реализма, древние государи улыбались звериными физиономиями.
На площади перед управой двое стражников лениво отгоняли мух от
тела аравана Баршарга: тот качался в сером мешке над Серединным
Океаном. Это был единственный публичный покойник в городе, если
не считать каменных статуй небесных чиновников, улыбавшихся во
все четыре стороны.
Ванвейлен подошел к покойнику и так долго на него глядел, что
даже стражнику не понравилось:
- Чего смотришь! Не воскреснет, небось!
Ванвейлен отошел. Он уже понял, что приказчики Даттама не ищут,
а ходят из харчевни в харчевню, да слушают, кто чего говорит, да
читают декреты Касии. "Да! - подумал Ванвейлен, - это не
Ламасса, на этот город гнев Небес за непокорство не обрушится!"
Ванвейлен спросил их мнение о новом режиме. Младшенький Хой
рассеянно махнул рукой на полупустые улицы, где народ бродил с
радостными и полыми лицами.
- Хорошо, - сказал он. - Чиновников - нет. Арестов - нет.
Погромов - тоже нет.
- Каких погромов?
- А после смены власти погромов. Справедливость - дело
всенародное. Жнец колосья жнет, воробьи зернышки подбирают. Ведь
если кто-то обогатился, то за счет народа, так? А если за счет
народа, то ведь это только справедливо, чтоб народ отнятое
обратно разделил, так?
- И то, - добавил спутник, - если не давать народу участвовать в
грабежах, то он, несмышленый, чего доброго, не торжеству
справедливости радовался, а арестованным бы сочувствовал.
- А сейчас почему тихо? - спросил Ванвейлен.
Приказчик Хой тяжело вздохнул и поглядел в безмятежное озеро
перед центральной площадью, над которым, как на ветке мирового
дерева, качался покойник.
- Может, Иров день, - неопределенно протянул он.
- Чего-чего? - не понял Ванвейлен.
- Иров день, - уже увереннее проговорил приказчик.
Он стал объяснять: в каждой провинции при столице есть желтый
монастырь, и время от времени в нем объявляется великий Ир.
Объявляется нечасто - раз в два-три года, по всей империи, а в
одной и той же провинции и вовсе редко: обычно раз в тридцать, а
то и пятьдесят лет. В Варнарайне последний раз Ир побывал
тринадцать лет тому назад: как раз перед бунтом Небесных
Кузнецов.
- И каков Ир из себя? - спросил Ванвейлен.
- Ну, самого-то Ира никто, кроме желтых монахов, не видит. Они
люди праведные, не то что наша братия, шакуники. Если Ира
небескорыстный человек увидит - с ума сойдет. Как Ир родится, -
в городе праздник. Все управы нараспашку, чиновники народу
кланяются, люди нагишом бегают, всех бесплатно кормят. Через
неделю у Ира родится сын - один из желтых монахов. Он уже идет
по всей провинции, людей лечит, будущее предсказывает. Это
большое счастье - если Сын Ира прошел. Там и урожай выше, и люди
здоровее. Да вы сами увидите. Иров день уже месяц назад как был.
Сын Ира уходит на восток, возвращается с запада; через
четыре-пять дней придет и к нам на фабрику.
- Стало быть, - спросил Ванвейлен, - месяц назад в Анхеле был
Иров день, народ побегал голышом, посмеляся над властями, - и на
десять лет успокоился? И что же, многие верят в сына Ира?
- А чего же не верить? - обиделся приказчик Хой. - Вон у тебя на
шее божок-то болтается... Небось, тоже умеет лечить. А твоему
божку против сына Ира - как уездному писцу против столичного
хранителя покоев...
Приказчик Нуш не выдержал и захохотал.
- Ты его не слушай, господин, - сказал Нуш. - Это все глупости
про Ира рассказывают. А что погромов нет, так это потому, что
нищих мало. Раньше, если ты без общины или без цеха - значит, ты
голь перекатная. А теперь ты маленький, да человек. Зачем
человеку справедливость наводить, если у него кусок хлеба есть?
Он бы и непрочь, да понимает: сегодня он справедливость
чиновнику наведет, а завтра кто-нибудь - ему.
Возле колодца в нижнем городе толпились недовольные женщины:
нынешней ночью из скважины ушла вода.
- Разве это бабье дело - править? - говорила бойкая толстая
старуха. - Вот извели государя Харсому - теперь и с полей вода
уйдет.
- А ведь кто извел-то, - сказала сухонькая, востроносая женщина
рядом с Бредшо. - Храм Шакуника и извел. Как настоятель к телу
подошел, так мертвец весь задергался. Сама видела.
Четверо путников снова зашли в харчевню. Здесь, в Нижнем Городе,
харчевни были без открытых террас, зато кормили - не тем, чем
предписано, а так, как заплатишь.
Ванвейлен ел тыкву на меду и прислушивался к разговору за
соседним столом.
Человек в форменном кафтане гончара жаловался громким шепотом:
- Шесть тысяч бронзовых горшков для государева сада и к каждому
два серебряных лопуха. Так он в документах нарисовал баржу как
полную да и потопил ее по уговору. А лопухи теперь в частных
садах. Мало того, что святотатство, - нам ни гроша не дал.
- Да, сказал его собеседник, - надо бы помочь государыне Касии
покарать святотатцев.
Третий собеседник возразил:
- А карать-то нынче далеко идти. Экзарховы чиновники не просто
так грабили. Они души свои отдали на сохранение в храм Шакуника.
Держат их там в хрустальных кувшинах. Разобьешь кувшин - и нет
человека.
- Какая у чиновника душа? - сказал с досадой гончар. - У него
вместо души - серебряный лопух, да и тот краденый.
- Ну, стало быть, лопух и отдали на сохранение.
Приказчики посерьезнели и действительно стали искать Даттама. На
поиски ушло три часа.
***
Господин Даттам взбежал по ступеням управы наместника.
- Наместник занят, - сказал ему стражник в желтой куртке.
Даттам молча шваркнул желтой курткой об стенку.
Наместник Рехетта стоял на мраморных мостках у Малого Океана и
кормил пестрых рыб.
Даттам взбежал на мостки.
- Опять за старое, да? - заорал Даттам. - Мало вам миллиона
мертвецов? Они вам спать дают, вам несправедливость спать не
дает!
Пестрые рыбки разлетались от мостков, меняя цвет испуганно и
стремительно, как человек меняет убеждения. Рехетта глядел на
племянника непонимающими глазами.
- Да уж вы мне-то не лгите, - закричал храмовый торговец. - Это
ваши люди мутят народ против храма. Это доказать будет проще
простого. Мой приказчик - и тот двоих знает, в аравановой управе
полные списки лежат.
Рехетта покачал головой.
- Вы ошибаетесь. Я виделся сегодня утром с теми, кто возмущен
самоуправством храма. Но я велел им ждать.
Даттам рассмеялся.
- Вы - лжец. Или - банкрот.
Оплывшие глазки Рехетты стали еще удивленнее и грустнее.
- Банкрот, - повторил Даттам и махнул рукой в глубину сада. -
Это все - дареное, даже не краденое. За эти двенадцать лет вы
так и не нажили своим трудом ни гроша. Весь ваш капитал был -
народное мнение. Ненадежный капитал. И если вы не лжете - то
сегодня вы прогорели. А если вы лжете - то вы опять бунтовщик, и
на этот раз с вами, надеюсь, не будут церемониться.
И Даттам побежал прочь из сада. На пути ему попалась, вся
заплаканная, жена наместника, дочка желтой куртки.
- Господин Даттам, - закричала она, ломая руки. - Ведь он это
все, чтоб меня извести! Я знаю, в своих доносах государыне он
первым условием поставил: развод, развод...
***
Настоятель храма Шакуника глядел с широкой террасы через
подзорную трубу. Быстро смеркалось, вечерние цветы пахли все
сильней.
Далеко-далеко красный кирпичный амбар притих, не сопел и не
вздрагивал. Паром и лодки ушли на другой берег. На мосту через
реку, вытекавшую из озера, переминался народ с вилами и
хворостом. Ворота за мостом были заперты. Народ терпеливо ждал,
уважая традиции. День - время живых, ночь - время мертвых. День
- время покорности, ночь - время восстания.
В ядовито-синей озерной воде плавало красное заходящее солнце.
Вдалеке по стеклянистой дороге скакал отряд всадников.
Впереди человек в камчатом кафтане с золотыми пчелами, с золотой
плетеной тесьмой, - платье аравана. Ферязь спутника - холодная,
лазоревая, кисть с яхонтом, завязки тоже яхонт на шести концах,
- личный уполномоченный государыни, и, между прочим, отменный
математик, гордость столичного храма Шакуника. Толпа ворчала, но
расступалась. "Успеют или нет", - подумал настоятель, сбегая по
ступенькам.
У ворот отец Кедмераг, бледный, шептал Арфарре на ухо:
- Храм - это неважно, фабрика - неважно, - шептал он. - Склады -
вы же знаете, там динамит, там акролеин, а они все палить будут.
И лаборатории - там же дивные вещи...
Всадники рассыпались по храмовой территории вслед за монахами.
Темнело.
Столичный уполномоченный сполз раскорякой с седла и протянул
настоятелю бумагу.
- Донос наместника Рехетты в столицу, - сказал он. - Писан час
назад. Копия. Оправдывает народный бунт против храма Шакуника.
Пишет: "Храм Шакуника убил изменника Баршарга, чтобы занять его
место. Разве может народ стерпеть такое? Если народ встанет на
защиту государя - можно ли не восхищаться народом?"
- Где Даттам? - спросил Арфарра.
- Уехал с утра в город, - ответили ему. - И не возвращался.
Солнце тонуло у стены, а напротив, под ногами толпы, на синей
воде оттиснулась бледная, как плохо намоченная печать, луна
Галь. Толпа удовлетворенно ворчала.
- Да задержите же их как-нибудь, - простонал настоятель.
Араван Арфарра велел распахнуть ворота и громко закричал, что
власти провинции и посланец государыни готовы выслушать
обвинения народа.
Сквозь толпу протиснулись десяток простолюдинов, казенный писец,
землемер с красным носом, да оборванный монашек-шой.
Араван Арфарра и отец Дох, математик, уселись посреди резной
террасы. Двенадцать народных истцов встали слева, монахи,
ответчики, - справа.
Степенный шорник, видя, что никто его не прерывает, говорил все
смелей и самозабвенней.
- Вся провинция знает: это злые духи открыли шакуникам тайны
красок и механизмов. Храмовые торговцы ходят до страны мертвых,
золото храма намыто из подземных рек.
Кто-то в небе надышал на печать луны Галь, и она стала совсем
отчетливой, а в толпе вместо людей стала одна темнота и факелы.
Маленький послушник проскользнул на террасу и склонился к уху
настоятеля. "Мастерские под охраной, - прошептал он. - Динамит
увезли в город, в управу господина Арфарры."
Тут настоятель поднял глаза и увидел, что мастеровой бестолково
топчется по пуховому ковру, похожему на дивный сад, и заляпал
жемчужные цветы своими опорками.
- Раньше здесь жили свободные общинники, а вы их превратили в
храмовых рабов. Но мало это, - отобрав земли, вы устроили так,
что мы по-прежнему платим с земли налоги!
Настоятель засмеялся на храмового раба и сказал:
- Ты изгадил ковер!
Тот испугался, сошел с ковра и закричал:
- Народ требует, чтобы храм вернул земли и еще зеркало вернул!
- Какое зеркало? - осклабился настоятель.
- Зеркало государя Иршахчана из Небесной Управы. Вы его сперли,
а теперь шпионите в него за всякой звездой на небе и всякой
травкой на земле.
- И ты думаешь, - спросил задумчиво настоятель, - мы не углядели
в этом зеркале, как ты беседуешь с наместником Рехеттой?
Храмовый раб побледнел.
- Господин инспектор, - сказал настоятель, оборачиваясь к
столичному математику, - прикажите вашей страже повесить эту
сволочь повыше, а остальных разогнать.
Все замерли.
- Я не могу отдать такой приказ, - проговорил столичный
инспектор.
Было слышно, как веер, выпавший из рук настоятеля, стукнулся
деревянной ручкой о пол.
Столичный математик неторопливо поднялся:
- Если народ негодует на вышестоящих, - заметил он, - значит,
тому есть причины. Повесить бунтовщиков - не значит устранить
причину бунта. Попробуем же разобраться, в чем дело.
Вечный разум, - продолжал столичный книжник, - однажды пошутил,
и этой шуткой стал бог-ремесленник. Бог-ремесленник создал наш
мир, и обременил в этом мире дух - телом. Он, однако, тоже
пошутил и оставил в нашем мире нечто подобное вечному разуму -
разум человеческий. Вы, в храме Варнарайна, хотите уподобиться
богу-ремесленнику, пославшему в мир Иршахчана. Вы обременили
мысль - телом, телом машины. Ваши механизмы тленны, как колосья
и дома, вместо того, чтобы быть безупречными, как законы разума.
Вы хотите погубить разум второй раз и заставить его приносить
прибыль.
Но разум и нажива несовместимы, и вы заплутались сами. Вместо
тех вопросов, которые стоит решать, вы приноровились ставить
лишь те, которые возможно решить. Вместо того, чтобы отвечать на
вопрос "почему,", вы успокоились и отвечаете лишь на вопрос,
"как". Каждое ваше открытие лишь насмешка над настоящими
открытиями. Оно не говорит "отныне вы это можете", оно лживо
уверяет: отныне это невозможно. Бог - он по-прежнему внутри вас,
но вы - снаружи... В столичном храме хотят преумножать истинное
знание. Для этого надо перестать делать из него вещи и деньги.
Предоставим сие богам-ремесленникам и богам-государям.
Монахи потрясенно молчали. В темноте ворочалась толпа, да
пофыркивали кони варваров на храмовых дорожках.
Настоятель перевел взгляд на Арфарру.
- И вы согласны со сказанным? - резко спросил он.
- Я согласен с простым народом, - сказал господин Арфарра. -
Простой человек всегда прав.
- Итак, - спросил Кедмераг, - мы должны разрушить мастерские?
- Ни в коем случае, - сказал Арфарра, - вы должны передать их
государству.
- Не вижу никакой разницы, - зло заметил Кедмераг.
- Сегодня неподходящая ночь для сомнений в могуществе
государства, - улыбнулся Арфарра и пошел с террасы.
- Мы лучше взорвем все, - отчаянно закричал ученый.
- Вам нечего взрывать, господа. Все, что может взорваться, я
лично отправил в столицу провинции, чтобы уберечь от гнева
толпы...
- Вы, - крикнул ему вслед Кедмераг, - вы продали короля Алома -
экзарху, экзарха - храму, а храм - государству. И самое
омерзительное - вы еще при этом остались бескорыстны...
Арфарра покинул террасу, и народные истцы вышли вместе с ним.
Столичный инспектор по-прежнему сидел в кресле. Настоятель
уронил голову на стол и плакал навзрыд.
Вдалеке радостно закричал народ.
Молодой монашек подошел к столичному инспектору.
- Убирайтесь, - коротко сказал он.
Инспектор не обиделся.
- А что я мог сказать? В столичном храме на каждой половице по
стражнику... Это вам не надо было за властью лезть. Кто не
играет - тот не проигрывает.
- Да, - сказал отец Лой, - не захотели поделиться пирогом с
араваном Баршаргом - вот и остались голодные.
- Мы еще раньше проиграли, - сказал отец Кедмераг. - Если бы мы
не сторожили открытия, как мышь - золото, никто нас и не называл
бы колдунами.
- Да, - сказал настоятель. - господин Арфарра - как стая
саранчи, после него ничего не останется. Он повесил аравана
Баршарга и расправился с посадом Небесных Кузнецов. Рехетту он
арестует завтра за подстекательство к мятежу, а между тем
наверняка мятеж был возбужден им самим, чтобы мы отдали храмовые
мастерские солдатам. Хотел бы я знать, что останется от
господина Даттама. Если он, конечно, еще жив.
***
Воротившись в управу, араван Арфарра просидел с новыми знакомыми
всю ночь. Шорник, и монашек-шой, и другие, рассказывали
справедливому чиновнику об утренней беседе с наместником, и
вообще обо всем, что полагается рассказывать справедливым
чиновникам.
Араван подмахнул им пропуск на хождение по городу в запретные
часы, и они ушли. Араван отпер сейф, достал заготовленные списки
для ареста, добавил несколько строк, но имена новых знакомых не
вычеркнул, а только пометил особым значком. Потом он вызвал
бывшего секретаря экзарха и стал с ним советоваться.
Под утро аравану Арфарре принесли записку наместника. Записка
была предназначена столичному инспектору и писана вчера к
вечеру. В записке было сказано: "Вы посоветовали мне сдержать
обещание и умереть для блага народа. Я думаю, вы были правы. Я
слишком стар для еще одного восстания. Пусть смерть моя послужит
народу тем, что в случившемся возмущении обвинят одного меня..."

- Да, - сказал секретарь Бариша, - а что ему оставалось делать?
Народ обратился к пророку Рехетте с прошением: "Разрешите
восстать", а наместник Рехетта, по многолетней привычке,
ответил: "Обождите в прихожей".
Арфарра, страшно побледнел и уронил голову на руки.
Он отдал бы полжизни, чтобы воскресить наместника. Теперь, до
назначения нового наместника или исполняющего его обязанности,
ни один приказ другого главы провинции не имел силы: два, три
дня бездействия. За это время все всполошившееся жулье попрячет
свое добро.
- Теперь вы унаследовали все, - ласково и искательно сказал
секретарь Бариша, - войско - от аравана Баршарга, мнение
народное - от наместника Рехетты, и даже - колдовство храма. Вы
теперь - полный хозяин провинции, господин Арфарра.
Арфарра поднял голову и сказал медленно и раздельно:
- По наследству в империи переходят: дом и сад. В деревне. Чтобы
я от вас слов "чиновник" и "наследство" - вместе - не слышал.
Или - только в обвинительных актах.
* * *
Аххар, новый начальник Баррасского склада, пребывал в скверном
настроении духа. Неделю назад начальником склада был некто Шин,
человек Баршарга. Когда Баршарга казнили, Шин тотчас же
зарезался.
Скверное настроение Аххара объяснялось содержимым склада: то
были ящики с оборудованием для горных и кожевенных работ. Аххар
прибыл на склад с самыми радужными надеждами: все летело вихрем,
назначения и перестановки сыпались, как крупа из крупорушки,
самое время воровать! Поди потом, узнай, сколько риса было на
складе. Ах, по документам впятеро больше? Ничего не знаю, мой
предшественник украл, да и повесился, боясь недостачи!
И вдург - машины! Кто, скажите на милость, будет покупать
станки, если уже существующие запрещены указами и вот-вот будут
разгромлены толпой?
Аххар так горевал, что даже прокопал в одном из ящиков дырку и
заглянул внутрь. Внутри было что-то белое, полукруглое, -
наверняка такого станка нет в перечне разрешенных! Совсем плохо!

Поэтому господин Аххар был от души рад, когда на третий день к
берегу пристала небольшая раздвижная баржа, и вышедший на берег
белокурый и сероглазый варвар в платье шакуника-мирянина, от
имени храма предложил купить станки.
- Погрузка - завтра ночью, - сказал варвар, - деньги в руки, но
с одним условием: официально храм не имеет к этой сделке
никакого отношения.
- Четыреста ишевиков, - сказал начальник склада.
- Пятьдесят, - отрезал варвар, - никто у вас, кроме храма, этого
товара не купит! Кому сейчас нужны машины?
В конце концов сошлись на ста пятидесяти.
* * *
Через два дня почтовый голубь принес подтверждение: обязанности
наместника провинции временно исполняет инспектор из столицы.
Арфарра подписал указы об аресте тех, кто был слишком повязан с
покойником Баршаргом. За два дня убежал лишь один. Имущество
лишало людей разума. Бедняки с легкостью бегут от сборщика
налогов, - а меж тем они невинны, богачи надеются до последнего,
ценя добро больше жизни...
Оборванный монашек сказал:
- Народ не знает, насколько серьезно ваше намерение расправиться
с богачами. Сходятся в том, что искоренение зла вряд ли будет
полным, если вы не арестуете господина Даттама.
Арфарра помолчал и сказал:
- Видишь ли, Шой, если я арестую Даттама, то я должен буду
отослать его в столицу, а это означает лишь то, что судьи
Даттама станут богаче на несколько миллионов, которые он найдет
способы возместить с народа.
Монашек пошевелил губами и сказал:
- Осмелюсь доложить, что в настоящее время провинцию обходит сын
Ира. Послезавтра он проходит через поместье Даттама. По этому
случаю там будет большой праздник и скопление народа. Мудрено ли
в такой момент произойти возмущению?
- Прекрасно придумано, - одобрил Арфарра. - Послезавтра я сам
появлюсь в поместье и подам вам знак.
Ночью Арфарра долго глядел на небо через Шакуников глаз, потом
ворочался, не мог уснуть, и вспоминал, как они с Даттамом вместе
учились. А когда заснул, - пришел другой соученик, чуть
постарше, в белых одеждах, какие носят мертвецы и наследники
трона, и сказал:
- Есть время сильного государства и есть время слабого
государства. Когда государство сильно, чиновники справедливы и
налоги необременительны. Когда государство слабо, чиновники
присваивают себе землю и налоги, и крестьяне ропщут, потому что
они платят второе больше, а в неурожай помочь некому. Сильное
сменяет слабое, единое сменяет множественное, как день сменяет
ночь, и это длится вечно.
Но день сменяет ночь, чтоб на полях рос рис.
День сменяет ночь - а человек научился делать светильники и
освещать ими храмы.
Для чего же в истории день сменяет ночь?
Как придать золоту свойства зерна?
Арфарра проснулся от частого теперь озноба. Начальные слова были
из докладов, которые он читал экзарху. Экзарх всегда кивал и
говорил "да". Возражения же ему показал секретарь Бариша на
полях одного из старых докладов...
И возражения были еще не самым обидным. Чуть пониже, другими
чернилами и, видно, совсем недавно, экзарх приписал крупно:
"Дурак!" - не то о докладе, не то о собственном комментарии.
* * *
Наступила ночь вторых суток правления Арфарры.
Ванвейлен стоял, кутаясь в плащ, у речного причала. За ним, в
ночи, неясно мрачнела серая громада казенного склада, и грузчки
с приглушенными ругательствами цепляли ручную лебедку к
огромному, непривычному для них ящику. Груз, находившийся в
ящике, был обозначен лично араваном Баршаргом как "оборудование
для горных работ", и чиновник рядом с Ванвейленом равнодушно
наблюдал за его погрузкой.
Лебедка заскрипела, - очередной ящик опустился на палубу круглой
баржи.
- Э-й, осторожней, - заметил Аххар, - этак у вас баржа
развалится. Может, приедете за остальным завтра?
Ванвейлен пробурчал что-то невнятное.
Через полчаса баржа тихо отошла от берега. На ней было всего
трое людей, - Ванвейлен, Бредшо, и Стависски. Вскоре правый
берег затерялся в дымке, река разлилась, словно море, смыкаясь в
ночи прямо с небом и сверкая гладкими звездами.
Ванвейлен опустил лот, - сорок три метра глубины. Можно
ручаться, что, когда в будущем году будут ставить дамбу в
верхнем течении или забирать новую воду, это местечно не
обмелеет.
Ванвейлен подошел к борту. Это было старое, довольно ветхое
суденышко со съемными бортами. Такие борта употреблялись для
того, чтобы облегчить погрузку и перевозку скота, и старинные
руководства рекомендовали скот при этом не стреножить, потому
что тонули такие баржи весьма охотно, особенно в преклонном
возрасте.
Стависски и Бредшо, тихо переговариваясь, стали спускать на воду
лодку.
Ванвейлен, в темноте, шарил в поисках механизма, приводившего в
движение раздвижные борта. Разумеется, баржу можно было поджечь
или взорвать, - уж взрывчатки на ней было столько, что можно
было б взорвать весь половину провинции, не то, что баржу, но по
зрелом размышлении Ванвейлен такой план отверг.
- Слушай, - окликнул он Бредшо, - где тут эта чертова задвижка.
- А справа, - отозвался Бредшо, - там такой бугорок и сразу за
ним веревка...
- Нашел, - сказал Ванвейлен, - лодку спустили?
- Сейчас, погоди.
Ванвейлен наклонился, ухватываясь покрепче за теребя и тут
чьи-то сильные руки бесшумно сомкнулись на его горле. Ванвейлен
захрипел, - все четыре ножки мироздания подломились, небо
полетелело на землю гигантской черной воронкой, и вот в эту-то
воронку и провалился Ванвейлен.

* * *

Когда паланкин Арфарры принесли к даттамовой усадьбе, был уже
полдень. Ворота усадьбы были широко распахнуты, стены увиты
лентами и заклинаниями, на деревьях, как при государе Иршахчане,
росли золотые плоды добродетели и ячменные лепешки, под навесом
у фабрики вместо тюков с тканями красовались длинные столы, и
народ облепил мостки и берег в ожидании лодки с сыном Ира.
Арфарра никогда не видел праздника Ира и заранее его не любил.
Праздник был - та же народная разнузданность, с которой борется
государство, - как храмовая проституция, или тайные секты, -
готовая преобразиться в разрушение и бунт.
Сын Ира был сводным братом безграмотных варварских шаманов. Бог
не селится в человеке или в каменном истукане. Лишь государство
- образ божий. И, подобно всякому истукану, Сын Ира был достоин
уважения. Не как обманный бог, а как часть обычаев и устоев.
Арфарра поискал глазами: в праздничной толпе что-то говорил
небольшой кучке людей знакомый шорник.
Вы интересовались, будут ли арестовывать богачей - будет вам
арест. Примета, а не арест. Символ, а не арест.
Арфарра горько усмехнулся. В прежние времена не понадобился бы
ни шорник, ни Иров день. А теперь государству, чтобы
рассчитаться с врагами, приходится звать на помощь те силы,
которые оно раньше обуздывало.
Арфарра поглядел на красное кирпичное здание и еще раз вспомнил
все, что было ему в последние дни рассказано о здешних фабриках.

Великий Вей! Даттам был достаточно омерзителен, как торговец.
Тогда он делал деньги, перевозя вещи с места на место - как
будто от этого менялось количество труда, пошедшего на их
создание. Теперь, в красном амбаре он добывал деньги не обманом,
а грабежом.
Ткачи трудились по полсуток с распаренными глазами, в пыли и
жаре. Умирали в тридцать лет и рожали увечных детей. Ткачи
трудились, часть их труда он оплачивал, а часть - крал и снова
пускал в оборот.
- Его ж не усовестишь, - жаловался вчера Арфарре молодой еще,
изъеденный чахоткой, ткач. - Он ведь ворует весь труд, сверх
необходимого, - вот ему и выгодней, чтоб человек работал как
можно больше.
Арфарра глядел на ткача и думал, что рабство, оказывается, еще
не самое страшное. Варвар бережет раба, как дорогую вещь, а
Даттам обращался с людьми, как общинник с волом, взятым напрокат
у государства.
Да, боги, боги фабрики, вывороченные наружу железным и
деревянным скелетом, как карнавальная шуба: в ведомостях
мироздания их части называли по-старому: лапками и ребрами,
шейками и зевами, - но, кроме разве что последнего названия, эти
имена не соответствовали сути, а были частью перевернутого мира,
не освященного, в отличие от Ирова дня, обычаем и древностью.
Арфарра глядел с моста - на дом, где перевернутые боги заставили
ткачих при жизни томиться над огненными жаровнями, где
превратили людей из опоры государства в корм для машин, на
озеро, где в синей ядовитой воде тяжело умирала отравленная
рыба, не ведая о празднике: краска из глицерина убивала, как
гремучая смесь.
Вот и ответ на вопрос Харсомы: чем произрастает история. Не
прогрессом, нет! Произрастает - хворями, которыми раньше не
болели. Варварами, которых раньше не было. Механизмами, которых
раньше не строили. Безумными идеями, наконец. Мир - стареет, и
время - не колос, но сорняк. Сорняки не искоренишь, сколько их
ни полоть, - но полоть приходится все чаще, чтобы добрые злаки
не сгинули совсем. Завод! Заколдованное место, где хозяйничают
духи чахотки - по мнению народа. И по документам - тоже
заколдованное место, в земельном кадастре значится озеро и
пустошь. Ну, что ж, - народ сегодня это место расколдует, как в
документах написано, - так оно и должно быть...
***
У ворот усадьбы навстречу аравану попалась Янни, дочь
наместника. Девушка была в белых атласных штанишках и такой же
кофточке - траур, и головка клонилась: но не от горя, а от
жемчугов и рубинов. "Да, тут же еще и медовый месяц", -
рассеянно подумал Арфарра. Он знал: три дня назад Даттам, вместо
того, чтобы броситься в храм, бросился в посад Небесных
Кузнецов. Тут уж девушка кинулась ему на шею, и все было, как
поют в песнях, если не считать того, что Даттам наверняка понял:
чего не спасти, того не спасти, и нашел самый романтический
способ не соваться в маслобойку.
Господин Даттам встретил высокого чиновника в парадной
стрельчатой зале.
- Я вас предупредил три дня назад, - сказал Арфарра. - Вы
заведовали храмовыми землями. Теперь это земли государственные.
По какому праву вы здесь сидите?
Даттам внимательно посмотрел на него, извинился и вышел.
Арфарра уселся в кресло.
Он надеялся, что у Даттама хватит решимости поступить так же,
как поступил этот трус, наместник Рехетта. Было мерзко -
арестовывать старого друга. Еще мерзостнее - прятаться за
народным гневом. Но еще мерзостнее - думать о том, что только
государь вправе выносить смертные приговоры, что Даттама
придется отправлять в столицу, что там хитрый койот найдет, чего
доброго, кому уплатить вергельд за свою жизнь. Даттам вернулся и
протянул Арфарре бумагу.
Личный указ государыни Касии подтверждал: храмовые земли
Шакуника возвращаются империи. Господин Даттам получает эти
земли в управление, и вместе с ними - чин епарха. Всем иным
должностным лицам вмешиваться в его дела - запрещается.
Арфарра приложил руку к сердцу, почтительно поцеловал печать на
указе и вернул его Даттаму.
- Лучше подайте в отставку, - сказал Арфарра. - Вы вскрыли сейф
преступника Баршарга и сожгли свое письмо мятежнику, но у меня
найдутся свидетели, - сказать, что вы писали в нем о государыне
Касии. Я уже не говорю о мешке денег, который вы ему прислали.
Даттам рассмеялся.
- Были, были в сейфе бумаги. Но, заверяю вас, ни одна не
сожжена, а между тем весьма многие при дворе отдали бы за это
все три своих души или даже половину имущества.
- Ладно, - сказал Арфарра. - Экзарх Варнарайна поручил вам
ввозить в провинцию золото для чеканки монет, вы же под видом
серебра ввозили, помимо прочего, платину, и чеканили в храме
фальшивую монету. Эта платина лежит на храмовых складах, и мной
опечатана.
Даттам пожал плечами и протянул еще одну бумагу.
- Наш караван и в самом деле привез платину, но, как видно из
документов, принадлежит она заморскому купцу Бредшо. Варварская
мысль, не правда ли? Он, наверное, считал, что у нас это ценный
металл.
Арфарра вздохнул.
- Какая же вы сволочь, Даттам. Ведь Бредшо спас вам жизнь, а вы
его подсовываете вместо себя на плаху.
Даттам смотрел на чиновника совершенно спокойно.
- Мало ли кто мне спас жизнь. Вот вы мне тоже однажды спасли
жизнь, - мне теперь что, так и ходить до могилы вам
признательным?
Арфарра вытащил бумагу об аресте чужеземцев, с обычной припиской
о каре за укрывательство, и вручил ее Даттаму.
- Где Ванвейлен и Бредшо?
- Понятия не имею, - сказал Даттам, - а остальные на пристани
встречают сына Ира. Думаю, что ваши ревнители блага народного их
давно приметили. Нет старательней шпиона, чем сектант и
добродетельный отец семейства.
- Ну что ж, господин Даттам, - сказал Арфарра, - поедем и мы на
пристань.
* * *
Когда Ванвейлен очнулся, было уже светло. За бортом плескалась
вода. Руки Ванвейлена были скручены за спиной, и сам он -
приторочен к длинному гибкому шесту, вдетому одним концом в
уключину на палубе. Перед Ванвейленом на корточках сидел
стражник в парчовой куртке. Стражник был крив и с бородой,
похожей на большой репей, и под мышкой его торчал шелковый
сверток.
- Это что такое? - сказал Ванвейлен, - куда мы плывем?
- Ишь ты, - сказал десятник, - еще и вопит. - Куда плыли, туда и
плывем. В поместье Даттама. Слышишь?
И в самом деле - Ванвейлену был уже слышен далекий праздничный
крик толпы. "Откуда толпа?" - изумился он было, а потом
вспомнил, что сегодня праздник. Иров день.
- Зачем? - простонал Ванвейлен. Мысли его кружились, как куски
карася в похлебке, и он покамест плохо еще соображал, что
происходит.
А стражник одним движением вынул сверток и развернул его перед
носом Ванвейлена.
- Затем, храмовая крыса! Или ты не знаешь, что механизмы
рождаются от войны и служат лености? Или ты не видел
позавчерашнего указа? Вот собаки! Только государыня запретила
машины, как они новые ставят!
- Что тебе сделали машины, дурак, - вдруг разозлился Ванвейлен.
- Мне-то они ничего не сделали, - отозвался стражник, - а вот
моего брата затянуло в Даттамову мялку, - отрезали ноги да и
выкинули с работы, ты, мол, сам пьян был!
* * *
Даттам и Арфарра съехали к пристани. У пристани веселился народ.
Прищурившись, Даттам увидел и Сына Ира, медленно пробирающегося
в толпе, и в который раз пожалел, что его не было в ойкумене,
когда на этот раз рождался Ир. Ир был редкий природный феномен,
и, по слухам, рождался в виде золотого шара, который не рос в
объеме, а как бы высветлялся наподобие луны.
Дальше рассказывали вовсе уже неведомщину с подливой, и многие
шакуники считали, что желтые монахи морочат народ. Но Даттам
полагал, что желтенькие для этого слишком глупы - наверняка тут
какой-нибудь природный феномен, вроде сгущения первоначального
эфира или иных, вызывавших у Даттама живое любопытство причин.
Даттам пригляделся: сын Ира на этот раз был монах щуплый и
длинный, с необыкновенными голубыми глазами, и многие, говорят,
видели над его головой сияние. Даттам никакого сияния не видел.
Рабочие оделись во все лучшее и повязали волосы желтыми
платками, двое мальчишек рассыпали в толпе жареное зерно, и
посреди желтого круга плясали ряженые зверями и чиновниками.
- А как у государя Иршахчана, - кричали они, - в Небесном Граде,
от одного зерна будешь сыт, да пятью мешками не наешься. А
чиновники там справедливые, за постой берут лишь положенное: с
шерстинки - по шкуре, с ложки - по котелку, и с подорожной - по
человеку.
И тут, к своему изумлению, Даттам увидел, что к пристани
причаливает баржа-тихогрузка, с храмовым флагом над мачтой.
Какого беса? Никаких барж сегодня быть не должно....
С баржи перекинули сходни, и по сходням понесли на шесту
человека... Великий Вей! Да это Ванвейлен! Вот взялась шельма на
голову Даттама!
Ванвейлена отвязали от шеста и поставили на ноги.
- Это что такое? - закричал оторопевший Даттам.
Сбоку хищно улыбнулся Арфарра.
- Это, господин Даттам, храмовая баржа. По вашему указанию ваш
друг Ванвейлен скупал на казенных складах машины для отжима
масла и кожевенные станки! Справедливое рассуждение, господин
Даттам: сейчас, когда эти машины запретили, купить их можно по
дешевке. Славно же вы, господин Даттам, уважаете законы
государства!
Весть, что Даттам, вопреки строжайшему запрету новых законов,
закупил станки, ошеломила праздничную толпу, и та низко и
нехорошо загудела.
- Ничего я не покупал, - заорал Даттам теснящимся к нему
рабочим, - Этот Ванвейлен шпион Арфарры!
- Врешь, мы поссорились!
- Липовая у вас была ссора, - заорал Даттам, - по твоей указке
Ванвейлен в королевстве гадил сеньорам, а теперь он будет по
твоей указке клеветать на меня! Или я не нашел бы лучшего
агента, чем чужеземный купец?
- Да как ты смеешь отпираться, - орал Арфарра, - или, по-твоему,
Ванвейлен для себя станки покупал? Да на кой ему черт
маслобойка?
Ванвейлен чувствовал себя в точности как рыба на скоровородке.
Пока миллионер и чиновник ругались, искренне веря в то, что они
говорят. Но надолго ли? Вот сейчас Арфарра прикажет своим
секретарям при всем честном народе вскрыть ящики, чтобы устроить
перепись преступлению, и вопрос о станках отпадет сам собой,
едва эти двое завидят, какие такие станки мощностью в сорок
килотонн закупил чужеземец Ванвейлен...
Толпа все больше и больше теснилась вокруг спорящих. Даттам
вдруг побледнел. Он понял, что задумал Арфарра. Даттам мог бы
перекричать Арфарру во дворце - но не посереди ненавидящей
машины толпы...
Чья-то рука легла Ванвейлену на плечо и сильно дернула за
камушек с видеокамерой.
Ванвейлен подскочил и обернулся. Прямо перед ним стоял Сын Ира в
желтой одежде и глядел на него глазами большими и
неестественно-синими, как вода в озере.
- Ваш корабль давно готов, и бьет веслами по воде. Почему ты еще
здесь?
- Корабль?
Ванвейлен уставился на монаха. Корабль? За три тысячи переходов
от моря? О Господи! Никак монах говорил по-английски! В мозг
Ванвейлена вдруг вонзилось словна тысяча иголок, он даже не мог
сообразить - на каком языке говорит с ним этот шаман...
- Корабль? - прошептал Ванвейлен, отчаянно слушая себя как со
стороны, - но мы не можем оставить здесь оружие!
- Какое оружие?
- Да вот это, на барже!
- Но там же нет оружия, - совершенно серьезно сказал монах, -
там же детали для масляных прессов.
Ванвейлен захихикал:
- Ты? Ты можешь превратить ракетомет в масляный пресс?
- Никто не может превратить ракетомет в масляный пресс. Но можно
заставить чиновника увидеть масляный пресс или мешок с рисом...
Можно заставить его увидеть, что весь рис попорчен червяком и
должен быть затоплен во избежание распространения вредителя...
Монах говорил как хороший переводчик: связно, но не сам.
- Ты можешь заставить видеть людей то, чего нет? Это ты заставил
меня видеть мезонную атаку?
- Сон, - ответил монах, - это то, что видит один человек.
Реальность - это то, что видят многие. Как называется сон,
который видят сразу многие?
Тут Ванвейлен обернулся и увидел, что на барже двое рабочих уже
выволакивают ящик на палубу, и толпа шумит, как роящиеся пчелы.
- Да сделай же что-нибудь! - плачущим голосом потребовал
Ванвейлен, - ты понимаешь, что будет, когда Арфарра начнет
потрошить ящики?
- Что-нибудь? - сказал монах. - это легко. И махнул рукавом.
И тут, по позднейшему уверению Ванвейлена, он увидел, что канат,
привязывавший баржу к причальному столбу, сам собой отвязывается
от опоры, и баржа все быстрее и быстрее начинает скользить вниз,
по течению.
Люди, бежавшие к барже, заволновались.
Баржу несло все шибче - и многим казалось, что она идет быстрее
течения, и не прошло и пяти минут, как она выскочила на середину
реки, туда, где вдоль фарватера стояли плоские, с железными
носами лодки, которые были заблаговременно расставлены Арфаррой
по всей длине реки, - чтобы никто из людей Даттама не прыгнул в
лодку и не утек на тот берег.
- Осторожней, - закричали с берега одной из лодок.
Но было уже поздо. Железный нос с хрустом вошел в раздвижной
борт.
Люди в лодке, истошно завопив, бросились в воду. Тут же
послышался новый треск, - старая баржа переломилась, задралась
кверху и быстро, необыкновенно быстро стала тонуть.
Ванвейлен смотрел ей вслед. В голове его быстро-быстро, как
турбина, вертелась одна мысль: это сон. Вот сейчас он,
Ванвейлен, проснется от сна, навеянного монахом, и увидит перед
собой ящики, снесенные с баржи, которая все так же стоит у
причала.
Но сон не кончался. Люди бегали по пристани, как потревоженные
муравьи.
- Откуда эти люди? - спросил кто-то хрипло у Ванвейлена за
спиной.
Ванвейлен обернулся: это говорил Арфарра.
Монах перевел глаза на Арфарру.
- Вечно, - сказал он, - если и явится чиновник - то чтоб
испортить мне праздник. А праздник - вещь бесполезная, его ни на
что нельзя употребить. Отпусти их, - сказал Сын Ира. - Они уже
причинили все зло, какое могли.
- Ни за что, - раздельно сказал Арфарра.
Монах наклонил голову и укоризненно посмотрел на чиновника.
Человек в персиковом кафтане вдруг зашатался и повалился ничком
на землю. Стражники бросились к нему.
Монах потерял всякий интерес к собеседникам и мелкими шажками
заспешил дальше. Кто-то изо всей силы тянул Ванвейлена за рукав:

-Да пошли же! Что вам такого сказали? Своих шаманов у вас, что
ли нет?
Это был приказчик Хой. Он протолкался сквозь пеструю толпу и
вывел землян к дальней красильне. Там, у дороги, топтались семь
оседланных лошадей. Хой пересчитал чужеземцев, убедился, что
никто не пропал по дороге, и показал им постановление об аресте.

- Сами видели, - сказал он. - Если Арфарра сыну Ира сказал
"Нет", то он не успокоится, пока вас со свету не сживет.
Помолчал и добавил:
- А чего это вам вздумалось покупать машины?
- Какие к черту машины? - изумился Ванвейлен, - рис там лежал,
рис! Покойник Баршарг по каким-то своим причинам оформил его как
машины, а новый чиновник не посмотрел. Один парень мне
проговорился об этом в харчевне, я и подумал: куплю-ка я эти
контейнеры за гроши, как машины, а потом продам как рис. Триста
процентов я бы имел с этого дела, если бы не Арфарра!
- Рис? - лицо у приказчика вытянулись. - Жалко, - сказал он, -
если рис, то доставать его не имеет смысла. Эк ее, баржу-то,
садануло!
Приказчик оглядел бледные лица и сунул в руку Бредшо увесистый
мешочек с золотом и расписку Даттама. В расписке значилось, что
храм Шакуника должен купцу Клайду Ванвейлену - сорок тысяч
ишевиков и купцу Сайласу Бредшо - тридцать тысяч ишевиков. И еще
квиток, просто с цифрами: номера постоялых дворов, где можно
будет поменять лошадей.
- Господин Даттам велел извиняться, - сказал приказчик, - но вы
сами знаете. Ведь торговец как крапива: то полют ее, то кушают,
то веревки вьют. Эх, если бы не убили экзарха...
Он умолк, разглядывая лица землян.
- Да вы не беспокойтесь, - сказал он. - Что вы такие бледные?
Что он на вашем языке говорил? Так он со всяким на его языке
говорит, двадцать лет назад забрели люди с собачьими головами,
он и по-собачьи лаял. А насчет денег - господин Даттам посчитал
все очень честно. Как проскачете границу - храм вам все отдаст.
Вы еще увидите: с нами всех выгодней иметь дело. Обязательно
возвращайтесь...
***
Земляне добрались до корабля в Козьем-Гребне поздно вечером.
Пилоты занялись предполетной подготовкой, чтобы не забивать
мозгов посторонними мыслями.
- Через час взлетаем, - сказал Бредшо. - Поскорее, как велено.
Ванвейлен просматривал пленку с записью беседы на пристани.
Просматривать было нечего: пленка была засвечена.
- Неважно, что засвечена, - закричал Стависски, - я все помню,
ты слышал, что он сказал, что у меня дочка родилась?
- Ничего он про твою дочку не говорил, - изумился Хатчинсон, - а
вот откуда он, сволочь, узнал, что Первая Галактическая
обанкротилась, - это факт. Дались же мне ее акции...
- Он не говорил ни про какие акции, - мертвым голосом сказал
Ванвейлен, - он сказал, что утопит баржку.
Все замолчали и переглянулись. Сцена как две капли воды
напоминала историю о том, как они свалились на эту планету, -
тогда каждый видел разное, а теперь каждый разное слышал...
- Он действительно говорил по-английски, - спросил Стависски, -
или мне показалось?
- А приказчику тоже показалось? - рявкнул его напарник.
- Но приказчик не знает английского, - вздохнул Стависски. -
Может, монах бормотал совершенную бессмыслицу, а приказчик
решил, что это наш язык.
- Так, - сказал Ванвейлен, - получается, что мы явились сюда
чудом и точно уж чудом убрались...
- Если эти чудеса опять начнутся при взлете? - зашипел
Хатчинскон.
- Может, останемся? - предложил Бредшо.
- Ничего, теперь уж наверняка вернемся. Уж теперь от этой
планеты наших ученых за уши нельзя будет оттащить.
Бредшо, оторвавшись от приборов, внимательно глядел на
Ванвейлена. Ванвейлен заметил этот взгляд и насмешливо
прищурился.
- Я вижу, вам не нравится, когда рассуждают о чуде?
Бредшо пожал плечами.
- Отчего же... Просто я не думаю, что озарение способно
засветить фотопленку.
- И напрасно. Иначе оно - не озарение. Если чудо есть нарушение
законов природы, то приборы обязаны его фиксировать. Всякому
озарению внутри души - грош цена. Только то, что происходит вне
души и доступно опытному наблюдению - настоящее чудо.
Бредшо молча глядел на собеседника. Ванвейлен, бесспорно,
переменился, поглядев в глаза Сыну Ира, и Бредшо не знал, какой
из Ванвейленов, прежний или нынешний, нравится ему меньше.
- Вы ужасный консерватор, - с нервным смешком добавил Ванвейлен.
По-вашему, Богу позволено остановить солнце над этой, как ее, -
долиной Гаваонскою, - а в аккумуляторы нам плеснуть энергии не
позволено? Что за дискриминация Всемогущего...
- Рад за вас, - пробормотал Бредшо. - Только не обязательно
лететь за семь тысяч светолет, чтобы убедиться в существовании
Бога.
- Напротив, - неожиданно возразил откуда-то сзади Стависски. -
Спрашивается: зачем люди все время стремились к звездам? Ответ:
чтобы получить опытные доказательства бытия Божьего. Вот
увидите: сыны Ира еще, может, станут президентами всей
галактики.
Бредшо поглядел и увидел, что и этот не шутит.
- Не мешайте мне считать, - страдальчески закричал Кейд.
- Старт через десять минут, - громко сказал Бредшо. Это
подействовало. Люди перестали обмениваться репликами, не
относящимися к делу.
Если бы было в мире место, которое Бог оставил - так это именно
эта планета, и Бредшо хотелось убраться с нее как можно скорее.
***
Вскоре после полуночи оползень в Козьем-Гребне пошел пучиться и
осыпаться, из него поперло круглое и блестящее рыло. Закричали
птицы, в озере заметалась проснувшаяся рыба, белесый кокон
выпростался целиком и повис над озером на паучьих ножках лучей.
Потом страшно ухнуло по всей округе, заплясало неживое пламя,
проедая плешь в развороченных тростниках; зеленая звезда пошла
карабкаться вверх и пропала под знаком тройного зерна в доме
старца Куруты.
***
Араван Арфарра открыл глаза. Он лежал в одной из комнат
даттамова дома. Рядом суетились люди. Зачем они суетились?
Арфарра улыбнулся. Он чувствовал себя прекрасно, просто очень
хотел спать.
- Унесите меня из этого дома, - сказал он, закрыл глаза и
свернулся, как в детстве, клубочком.
Он проснулся поздно вечером в верхнем кабинете управы. Там он
велел стелить себе последние дни, не желая проводить ночь в
вызывающе роскошной усадьбе в глубине сада.
Встал, оделся, спустился в рабочий кабинет и просидел там до
ночи неподвижно, не обращая внимания на осторожные шорохи за
дверью.
Наконец чиновники не выдержали неизвестности, и секретарь Бариша
просунулся в кабинет, прижимая к груди, как щит, кольчатую
корзинку с бумагами.
Он осторожно доложил, что народ из-за Сына Ира не решил
бунтовать впредь до особого распоряжения. А чужеземцы - пока
пропали.
Араван махнул рукой и улыбнулся:
- Это неважно - сказал он. - Теперь я знаю - они не опасны.
Механическим жестом, каким пьяница выпивает чашку с вином,
араван Арфарра потянул к себе корзинку и стал листать первое
дело.
Водный инспектор Анхеля семь лет собирал с жителей Нижнего
Города якобы на водопровод. Собрал на десяток водопроводов, не
построил ни одного.
Арфарра перелистал показания и поднял глаза на бывшего помощника
экзарха.
- А в чем, по-вашему, истинная причина злоупотреблений?
Бариша потупил глаза, внимательно разглядывая ворот персикового
кафтана: двойному льву на верхней застежке не хватило золотого
яблочка, и лев был явно озадачен этим обстоятельством - и
словами аравана о чужеземцах.
- Он ведь эти деньги в столицу пересылал, - несмело начал
Бариша. Араван кивнул.
- А платили они, конечно, не за фиктивный водопровод, а за то,
чтоб нарушать запрет на хождение частных судов по каналу.
Отмените нелепый запрет - исчезнет почва для злоупотреблений...
- Что-о? - сказал Арфарра.
Бариша замер.
- А правда, - сказал он с отчаянием, - что Сын Ира во сне
показывает будущее и творит с человеком чудеса?
Араван помолчал.
- Чудо, - сказал он наконец, - это когда можно подать доклад. Со
свидетельствами. О том, что солнце остановилось, или лепешки на
персике выросли... Это - чудо, а все остальное - вздор.
Внушение. Галлюцинации. Свое будущее я и без шаманов знаю.
Бариша был человек несуеверный, но вдруг увидел: лев на застежке
араванова кафтана ожил и тянется к его голове.
- Так в чем, вы говорите, причина злоупотреблений?
- Да, - сказал Бариша, - епарх, конечно, брал взятки. Но ведь
если бы он действительно выстроил водопровод, то он бы еще
больше нарушил закон. Стало быть, причина взяточничества - в
самом существовании Нижнего Города.
- Можете идти, - сказал араван. - Эту причину и изложите в
докладе.
Потом вдруг выскочил из кресла, схватил Баришу за ворот у порога
и тихо-тихо сказал:
- И если мне еще раз доложат, что вы дома носите траур по
государю Харсоме...
А потом ночью Арфарра увидел в телескоп зеленую звезду,
вскарабкавшуюся на горизонт.
Это было уже слишком. Звезды, восходящие на небеса, стоили
разговаривающих идолов и пророчествующих шаманов.
Он взял гербовый лист и подписал указ об аресте Сына Ира. Мало
того, что монах был превосходным гипнотизером, - а иного
рационального объяснения быть не могло, - он еще заставлял
чиновника грезить наяву. И даже больше: он был заранее кем-то
предупрежден о планах Арфарры. Арфарра был взбешен: простоватый
монах и его хозяева умудрились сыграть с араваном провинции ту
же шутку, какую сам араван сыграл с суеверными варварами, с
королем Варай Аломом!
Ночью он допрашивал арестованных.
Арфарра не собирался быть дураком, который - двух сажает,
третьим садится сам. В Варнарайне были слишком много людей,
арестовывать которых - все равно, что разжигать костер мокрой
соломой: и костер не загорится, и дым глаза выест.
Он понимал, и они понимали: те, кого араван отправит ко двору,
будут повешены, те, кого он осудит на исправительные поселения,
не будут помилованы.
Имена преступников были согласованы со столицей, глаза их были
тоскливы и безнадежны. Они тщетно пытались оправдать свои
действия здравым смыслом и тщетно пытались найти закон,
нарушенный араваном.
К утру араван пришел в себя. Он порвал приказ об аресте Сына Ира
в клочки и клочки сжег, чтобы никто не видел. В истории империи
не было случая, чтобы желтый монах был арестован. Защитнику
устоев - нельзя покушаться на устои. К тому же этим
бессмысленным и суеверным арестом воспользуются его противники.
***
Почти через год указ государя о даровании почетного звания и
упорство некоторых лиц, отправленных в столицу, потребовали
присутствия аравана Арфарры во дворце.
Юный семилетний государь удостоил его личной аудиенции и
радостно улыбнулся чиновнику. Это был счастливый день для
маленького императора: сегодня он впервые добился от матери
разрешения самому говорить тронную речь.
Государь сказал:
- Ныне древние законы восстановлены по всей империи, и с
исчезновением "твоего" и "моего" исчезли зависть и злоба. Земли
уравнены: богатые не своевольничают, а нищие не бунтуют. Мир
пребывает в равновесии, народ пребывает в довольстве, звезды
движутся сообразно предписанному, и благодаря этому крестьяне
варят из одной рисины горшок каши, а в государевом саду вновь
поселились золотые черепахи.
Государь улыбнулся матери. Он был уже большой, он понимал, что
говорят, и понимал, что говорит правду. Ему уже объясняли, как
движутся звезды: а с золотой черепахой Шушу он сам играл каждый
день. Он склонил голову, слушая, как государственный секретарь
повторяет его речь присутствующим: те сами не могли услышать
государева голоса. Наконец-то не он повторяет за другими, а
другие - за ним.
Араван Арфарра целовал одежду государя, кося глазами вбок. Там,
за спиной государыни, стояла ее фрейлина, жена первого министра:
платье ее, лунного цвета, было заткано жемчужной пылью, в
волосах сияли звезды, подобные плодам Золотого Дерева, и от
красоты ее рушились города и умирали люди: это была сестра
короля Варай Алома, прекрасная Айлиль. Арфарра сам устроил этот
брак.
Женщина стала оправлять своими тонкими пальцами воротник на
платье государыни, и перстень-печатка с розоватым сапфиром на
безымянном пальце был - Арфарра знал это совершенно точно -
подарком Даттама.
Пестро разодетый чиновник кончил государеву речь, и вынул
заготовленную бумагу.
"Государь обижен, - читал он, - равновесие и порядок нарушены в
Варнарайне.
Араван Арфарра сосредоточил в своих руках необъятную власть. Он
переманил на свою сторону еретиков и варваров из военных
поселений. Он обманом овладел тайными знаниями храмов. Он хватал
честных чиновников. У иных вымогал взятки за освобождение, а
иных приказывал забить палками до смерти. Дошло до того, что
управы опустели, а чиновники занимались делами в колодках и под
стражей, ибо некому больше было вести дела. Бессмысленной
жестокостью он думал настроить народ и чиновников против империи
и предоставил непростительную автономию Горному Варнарайну, ибо
собирался уговорить короля Варай Алома отложиться от империи, о
чем наш верный вассал и доложил."
Государь глядел на коленопреклоненного аравана любопытными
черными глазками-пуговками. Все чиновники были либо противны,
как первый министр, либо глупы, как этот араван. Хочет отпасть
от государя - и осмеливается явиться ко двору.
- Что вы можете сказать в свое оправдание? - спросил государь.
Араван был совершенно спокоен. Он заговорил, глядя лишь на
мальчика.
- Год назад, - сказал он, - государственный преступник Баршарг
сказал мне: "Новый первый министр никогда не забудет, что вы
назвали его проказой, поразившей кости государства!"
И другие, странные люди, предупреждали меня - как будто я сам
этого не понимал.
Но я понимал и другое - как много может сделать один человек.
Год я управлял провинцией. За зиму я построил дамбы и каналы в
верховьях Орха. Это дало работу восьмидесяти тысячам нищих,
которыми кишели города. Я накормил их зерном, припрятанным
богачами, роздал им орошенные пустоши и снабдил ссудами,
семенами и инвентарем. В этом году они сняли первый урожай.
Экзарх Харсома не делал этого, чтобы люди продавали свой труд и
свое тело, чтобы они становились рабами и нищими.
Меня могут казнить, но восемьдесят тысяч наделов - останутся.
Богачи скупали землю, но не платили налоги, а бедняки, продав
землю, не освобождались от податей. Простой народ, будучи не в
состоянии прокормиться, уходил и занимался торговлей. Власти не
заботились о бедняках и не карали за попрошайничество.
Я покарал богачей, отдал в казну украденное - вместо налогов,
сдираемых с бедняков, и раздал им земли. А когда на многих
государственных землях в этом году был неурожай, я помог
крестьянам ссудами, они сохранили свою свободу и не ушли в
наемные рабы.
Богачи выращивали на захваченных землях не то, что предписано
государством, а то, что выгодно богачу.
Я велел, чтоб древние законы соблюдались, я раздал семена
хлопчатника и конопли, и проследил, чтобы каждая община высадила
четыреста тутовых деревьев и по двести жужуба и хурмы, согласно
древним законам. Я приказал раздавать ткацкий инвентарь. Меня
могут казнить, - но люди в деревнях теперь еще долго будут
носить домотканый хлопок, и не будут принуждены разоряться на
покупную шерсть.
Экзарх Харсома принуждал платить налоги не продуктами, а
деньгами, - получалось, их берут не с земли, а с имущества. Я
отменил денежные налоги. Вместо того, чтобы брать с бедняка
денег, которых у него нет, и тем заставлять его торговать, - я
предоставил бедняку земли и ссуды.
Араван умолк на миг и опять поглядел на первого министра. Тот
слушал бесстрастно, только постукивал пальцами по витому
столбику трона. На безымянном пальце поблескивал большой розовый
камень: один из тех небывалых камней, что должны были остаться
Даттаму от чужеземцев из Западного моря.
- Люди жили в Нижних Городах без прав, обираемые взяточниками, в
нищете и грязи. Я восстановил город Шемавер и основал города
Алван, Меш и Корсун, переселил туда искусных ремесленников из
Нижних Городов, а прочим раздал новые земли.
Меня могут казнить, - но в Нижний Город эти люди уже не
вернутся: обретя цех или общину, никто не поедет жить в грязь и
смрад. Потому-то Верхний Город можно построить за два месяца, а
Нижние Города растут десятки лет.
Тайные секты плодились в Варнарайне. Не стало нищих - не стало и
почвы для мятежей. Устами безобидных сектантов я успокоил народ,
а тех еретиков, что не смирились, казнил.
Совесть моя чиста. Я сажал рис и полол сорняки. Я знаю, что
сорняки вырастут вновь - но ведь кто-то должен их полоть.
Государь, соскучившись, махнул рукой, и стража увела докучливого
чиновника.
Когда его вели, жена первого министра выступила из-за колонны и
сказала ему по-аломски:
- Вы околдовали меня и мою страну и погубили человека, которого
я любила, а вот сегодня тоже поняли, что на поединок выходят не
с тем, чтобы выиграть.
Арфарра поглядел на нее и вежливо проговорил:
- Вы ошибаетесь, сударыня. Мне теперь нет смысла лгать - Марбода
Белого Кречета заманил и убил Даттам.
Тут стражник поволок его за ворот, - так араван Арфарра в первый
раз в жизни увидел юного государя и в последний раз увидел Залу
Ста Полей.

Секретарь первого министра вел допросы сам.
- Я рад, что у вас чисто личные расхождения с господином
министром. И надеюсь - вы подпишете эти бумаги добровольно.
Араван кашлял и листал показания, брезгливо посматривая то на
свою форменную арестантскую куртку, то на кафтан секретаря с
жемчужными клиньями не по чину.
Чиновники, отправленные ко двору, клялись, что Афарра вымогал
взятки за освобождение. Те, кто строил дамбы и выделял ссуды,
признаваясь в хищениях и растратах, оправдывались тем, что
половину ворованного отдавали аравану Арфарре...
Вдруг Арфарра поднял голову и спросил:
- А что, говорят, у вашей госпожи пропал ее розовый сапфир?
"Колдун", - изумился секретарь, но тут же опомнился.
- Подпишите, - сказал он, - и вам сохранят жизнь. Господин
министр не желает, чтобы за палачом тянулась слава мученика. Он
не так кровожаден, как вы.
- Вы лжете, - с досадой сказал Арфарра.
- Допустим, я лгу, и жизнь вам не сохранят. Но ведь вы радеете о
пользе страны. Как же вы можете допустить, чтоб народ клеветал
на государство: оно, мол, расправляется с честными чиновниками?
Арфарра покачал головой.
- Вы правы, но я этого не подпишу.
Секретарь только расхохотался.
Ночью, в темном и сыром каменном мешке, избитый и окровавленный,
бывший араван Арфарра горько плакал.
Он соврал государю.
Он не смог сделать в части государства то, что можно сделать
только со всем государством.
Он проиграл не сегодня утром, а год назад, в Иров день, когда
побоялся расправиться с Даттамом силой и решил обойтись указами.

Он полагал: фабрика закроется сама, если запретить ввоз шерсти
из страны аломов, расселить наемных рабочих по цехам и общинам,
предписать выращивать на полях хлопок и коноплю, а крестьян
ссудить ткацкими станками.
Сначала все шло хорошо.
Даттам убрал из мастерской жаровни, стал шлихтовать нити в
отдельном сарайчике, и платить рабочим втрое больше.
Арфарра поразился, сколько труда Даттам крал у людей, и был
доволен повышением платы, - еще два месяца такой работы, и
храмовый торговец будет разорен совершенно.
Арфарре донесли: в отчаянии Даттам прибег к магии. Ищет, как
сократить число рабочих рук. Хочет брать силу не от человека, а
от пара или воды. Но у Даттама ничего не вышло. Да и старался-то
он едва ли не по намеку чужеземцев, доставивших Арфарре столько
напрасного страха.
Ему донесли: алхимик, отец Кедмераг, никогда не любивший ни
Даттама, ни промышленную науку, из одной ненависти к Арфарре
поклялся вырастить овец в реторте.
Овец Кедмераг не вырастил. Но из тех же азотных эфиров
клетчатки, из которых делают гремучие смеси, он сделал
искусственный шелк. Искусственный шелк был в шесть раз дешевле
настоящего. Арфарра знал: сколько ни наказывай, - крестьяне
норовили не только загубить насаженную им туту, но и старые
деревья вырубали.
Зато семена хлопчатника и конопли, розданные араваном, дали
богатейший урожай. Треть этого урожая скупил Даттам по цене
втрое больше справедливой, - и пустил клетчатку на производство
невиданного искусственного шелка.
Арфарру знобило, грубая рубаха липла к иссеченной спине, блохи
неслышно прыгали из гнилой соломы. Арфарра плакал, понимая, что
империя была смертельна больна, и как распутная черная Шевера
требовала крови собственных жрецов.
Арфарре донесли как-то шутку Даттама: "Господин араван считает
государство - богом, чтобы считать себя божьим сыном."
Что ж - бог вправе требовать любой жертвы, даже бесполезной,
даже такой, которой не искупить вечного греха людей перед
Небесным Государем.
Арфарра плакал, понимая, что подпишет все, даже обвинение в
шпионаже: сам он добился б такой подписи за неделю.
Через месяц, однако, первому министру доложили, что узник уже
вполне плох, но крепится. Тот усмехнулся и опять послал своего
секретаря. Секретарь сказал:
- Мы забыли самое существенное. Вы солгали государю, будто
велели сажать хлопок из заботы о крестьянах. Вы делали это из
дружбы с Даттамом, - и, пока вы искореняли честных чиновников,
этот человек продолжал сосать кровь народа.
Арфарра закрыл глаза и представил себе: варварка Айлиль шепчется
с министром, а тот целует ей руки, и волосы, и дальше, и
говорит: "Что мне за радость, если этот палач подпишет все
сразу. Я хочу, чтоб его пытали." Арфарра с трудом усмехнулся и
сказал:
- Это не обвинение. Это вексель, по которому Даттам вам будет
платить проценты, а всего долга с него не потребуют.
Секретарь промолчал, только взял пилочку для ногтей и начал их с
тщанием подравнивать.
В тот же день Арфарра подписал все обвинения.
В день Ипун первой половины десятого месяца в час воды, на
столичной площади правосудия, государственный преступник Арфарра
был бит батогами, клеймен и отправлен в исправительные поселения
на дальний юг.
Крючкотворам, однако, не удалось обмануть простого народа.
Многие в собравшейся толпе плакали и рассыпали жареное зерно. В
столичных харчевнях бранили первого министра, и одна молочница
видела перед его дворцом девятихвостого барсука.
А в Варнарайне имя аравана Арфарры стало столь же чтимым, как
имя справедливого разбойника Бажара.